ГЛАВА 11

Утро начиналось не со звонка будильника, а с его поцелуя. Глубокого, влажного, забирающего последние остатки сна. Его руки, уже бодрые и требовательные, скользили по её бокам, находили изгибы талии, впивались в бёдра. Первый раз дня часто случался ещё в полусне, тихо, нежно, но с неотвратимой интенсивностью, заставляющей её просыпаться с его именем на губах и уже готовым телом. Иногда он сдерживался, целовал её лоб и шептал: «Позднее, любовь моя. У меня для тебя сюрприз». И тогда день начинался с подарка. Они были повсюду. Не просто букеты, а инсталляции. Однажды она проснулась, и вся спальня была усеяна лепестками тёмно-бордовых роз, образующих путь к ванной, где в наполненной пеной воде плавали орхидеи. В другой раз на завтраке её ждала не ваза, а целая корзина, сплетённая из живых плющевых лоз, наполненная душистым гелиотропом и жасмином. К подаркам прилагались шкатулки: с серьгами-каплями из лунного камня, которые мерцали, как настоящая роса; с ожерельем из тончайшей платиновой цепи, на которой висел единственный грушевидный розовый сапфир, холодный на ощупь, как слеза; с парой туфель на невозможном каблуке, казавшихся сплетёнными из паутины и звёздной пыли. Её гардеробная ломилась от нарядов, каждый из которых он выбирал, будто читая её самые потаённые желания о том, кем она могла бы быть. Шёлк, кашемир, атлас, кружево ручной работы. Цвета — от цвета увядшей розы до глубокого изумрудного, от цвета ночного неба до ослепительно-белого. И она расцветала. В этой оранжерее роскоши и обожания раскрывалась не та Гермиона, которая помнила себя, а какая-то другая. Дикая, жаждущая, неприличная. Она обнаружила, что любит, когда он кусает её за плечо, оставляя синяки, которые потом тайно ласкала пальцами перед зеркалом. Что может ответить ему с такой же яростью, царапая спину до крови, впиваясь зубами в его губу в поцелуе, пока не чувствовала вкус металла. Что её голос во время кульминации — это не сдавленный стон, а долгий, низкий рык, от которого мурашки бежали по его коже, и он, замирая, смотрел на неё с благоговейным ужасом и восторгом. Секс был везде. На кухонном столе, среди разбросанных утренних круассанов. В библиотеке, когда она, не в силах ждать, стащила его с лестницы-стремянки прямо на старый персидский ковёр. В винном погребе у той самой бочки с «Кюве Эрмиона», где её спина прижималась к прохладному камню, а он приподнимал её, и она обвивала его ногами, чувствуя, как каждый толчок отдаётся эхом в пустых бочках. На террасе под открытым небом, когда шёл тёплый провансальский дождь, и он прижимал её к мокрому каменному парапету, а она, запрокинув голову, ловила ртом капли, смешивая их с его поцелуями. Он покрывал её тело отметинами — синяками на бёдрах от его пальцев, красными пятнами на груди от щетины, следами зубов на внутренней стороне бедра. И она носила их как тайные ордена, знаки принадлежности ему и этой новой, пышущей жаром жизни. Однажды утром он привёл её в светлую комнату на втором этаже, которую она раньше не замечала. Там стоял мольберт из светлого дерева, палитры, тюбики с красками, холсты. «Ты перестала рисовать после инцидента, — сказал он, проводя рукой по её щеке. — Но я помню, как ты любила. Попробуй снова.» Она не помнила, чтобы любила. Но, оставшись одна, взяла уголь. И линии сами ложились на холст. Сначала робко, потом увереннее. Она рисовала вид из окна. Потом — его профиль, когда он читал. Потом — их переплетённые руки. Она часто рисовала обнажённой, накинув на плечи его большую рубашку, запах которой возбуждал её саму по себе. Он мог подолгу сидеть в кресле и наблюдать, как она творит, и его взгляд — тяжёлый, одержимый, влюблённый — был для неё таким же физическим прикосновением, как его руки. Однажды на террасе стояла корзина с клубникой — крупной, алой, блестящей от капель воды. Она сидела у него на коленях, спиной к его груди, и лениво ела ягоды. Потом взяла одну, обмакнула в сахарную пудру и поднесла к его губам. Он взял её губами, но не отпустил её пальцы, а начал медленно, чувственно обсасывать, его язык скользил по её коже, забирая сладость. Волна тепла накатила на неё, мгновенная и всепоглощающая. Она повернулась, закинула ногу через его бёдра, оказавшись сверху, лицом к лицу. Взяв новую ягоду, она провела ею по его нижней губе, затем по линии челюсти, по пульсирующей вене на шее. Он замер, его руки схватили её за бёдра, пальцы впились в плоть. Она опустила голову и языком слизнула сладкий сок с его кожи, чувствуя, как он весь напрягся под ней. Затем её губы нашли его, и поцелуй стал битвой за контроль, который она, к собственному удивлению, была готова вести и выигрывать. Он, задыхаясь, откинул голову, и она продолжила свой путь вниз, ягодами и губами, срывая с него рубашку, чувствуя, как его живот вздрагивает под её прикосновениями. Это была не просто близость. Это был ритуал обладания, в котором она была жрицей, а он — восторженной жертвой. Они сбегали в Париж на выходные, останавливаясь в роскошных апартаментах с видом на Сену. Он водил её не по туристическим тропам, а по своим, тайным местам: в маленькую лавку, где продавали древние магические гримуары под видом старых книг; в бар, где на стенах оживали фрески, изображающие сцены из жизни кельтских друидов; в закрытый сад при старом особняке, куда можно было попасть только по приглашению. Они целовались на мосту Александра III, не обращая внимания на прохожих, и она чувствовала, как его руки под её платьем рисуют на её коже знакомые, возбуждающие узоры. В дорогом ресторане под сводами пещеры он кормил её устрицами с руки, и его пальцы, влажные от морской воды, потом медленно гладили её шею под пристальными взглядами других посетителей, от которых у неё горели щёки, но не от стыда, а от гордости. Она была его. И он был её. И это было так очевидно для всех. Ночью, в апартаментах, когда город горел внизу огнями, он опускался перед ней на колени, целовал её живот, бёдра, внутреннюю сторону колен, и шептал на французском слова, которые она не совсем понимала, но смысл которых был ясен по дрожи в его голосе. А потом она сама вела его к зеркалу во весь рост, становилась позади, обнимала, смотрела, как его глаза темнеют, видя их отражение — её разметанные волосы, его напряжённые мышцы, — и начинала движение, медленное и безжалостное, заставляя его стонать и впиваться пальцами в её руки на своём торсе. Однажды, после особенно изнурительного вечера, когда они заснули, сплетясь, на шкуре перед камином, она проснулась от того, что он смотрит на неё. Не с желанием, а с каким-то бездонным, почти пугающим обожанием. Он провёл пальцем по её брови. «Я создал тебя такой, — прошептал он так тихо, что она едва расслышала. — И ты прекраснее всего, что я мог вообразить.» Она не поняла смысла, уловив только интонацию. Она прижалась к его руке. «Я счастлива, Драко. Такого счастья я не помню… даже когда помнила всё.» Его губы дрогнули в улыбке, но в глазах что-то промелькнуло. Что-то тяжёлое и триумфальное. Он притянул её к себе, спрятав её лицо у себя на груди. «Спи, львица моя. Завтра будет новый день. И я подарю тебе новые звёзды. Целую галактику, если захочешь.» И она засыпала, убаюканная стуком его сердца, в полной, ослепительной, искусственной уверенности, что нашла своё место во вселенной. В его вселенной. Не подозревая, что каждая её искренняя улыбка, каждый страстный вздох, каждый след её зубов на его коже — это лишь еще один виток идеально скованной для неё цепи. И что архитектор её рая наблюдает за своим творением, наслаждаясь каждой деталью, уже планируя, какую новую комнату добавить в эту бесконечную, роскошную тюрьму.