ГЛАВА 12

Звук двигателей был едва слышным гулом, приглушённым слоями звукоизоляции и роскошной отделкой салона. Это был не просто самолёт — это была летающая квартира в стиле ар-деко: полированное дерево, кожа цвета бургундского, хрустальные бра, мягкий ковёр, ворс которого тонул по щиколотку. Гермиона стояла у огромного иллюминатора, наблюдая, как проплывают внизу заснеженные пики Альп, розовые в лучах заката. «Устала от Парижа?» — его руки обвили её сзади, губы коснулись её обнажённого плеча. Он был уже без пиджака, в белой рубашке с расстёгнутыми пуговицами. «Нет, — она откинула голову ему на грудь. — Но твоя идея с Италией… это волшебно. У нас ведь там есть дом?» «Вилла на озере Комо. Ты влюбилась в неё с первого взгляда, когда мы были там на медовом месяце. Говорила, что вода там цвета твоих глаз, когда ты злишься. — Его пальцы скользнули под подол её шёлкового платья, медленно поползли вверх по внутренней стороне бедра. — Там никто не побеспокоит. Никаких дел. Только мы.» Его прикосновения, как всегда, растворяли её волю. Она повернулась к нему, обвила руками шею. Поцелуй был медленным, сладким, но с привычным подтекстом голода. Он приподнял её, посадил на край массивного дубового стола, закреплённого к полу. Бумаги с него уже исчезли. «Здесь?» — прошептала она, но её ноги уже обвили его бёдра, а пальцы расстёгивали его ремень. «Почему нет? — Его голос звучал хрипло. — Мы на высоте десяти тысяч футов. Ближе к небесам. Подходящее место для богохульства.» Он вошёл в неё резко, одним движением, заставив её вскрикнуть от неожиданности и наслаждения. Стол под ними слегка заскрипел. Ритм был жёстким, неумолимым, приспособленным к тесному пространству. Он держал её за бёдра, контролируя каждое движение, его взгляд был прикован к её лицу, ловя каждую гримасу удовольствия. Она отвечала ему с той же яростью, впиваясь ногтями в его плечи, кусая его губу, пока он стонал прямо ей в рот. Когда первая, стремительная волна схлынула, он не отпустил её. Он поднял её, прошёл несколько шагов и опустил в глубокое кожаное кресло-качалку, оказавшись сверху. Их дыхание выравнивалось в такт лёгкой качке самолёта. «Я хочу от тебя детей, Гермиона, — сказал он вдруг, серьёзно, глядя прямо в её глаза. Его рука лежала на её животе. — Целую орду маленьких Малфоев. С твоим умом и моей… настойчивостью.» Она засмущалась, почувствовав, как жар разливается по её щекам, но улыбка не сходила с её губ. «Орду? — она рассмеялась, нервно, счастливо. — Хотя бы одного для начала. И чтобы он был похож на тебя. Твоими глазами. Твоей силой.» «И твоим упрямством, — он улыбнулся, и в этой улыбке была вся вселенная. — Я буду самым заботливым отцом. Буду читать им сказки на ночь. Учить их магии. Защищать их. Как защищаю тебя.» Он говорил это с такой непоколебимой уверенностью, что её сердце сжалось от чего-то острого и светлого. Семья. Их семья. Картина была настолько ясной, настолько желанной, что она потянулась и поцеловала его, мягко, нежно, передавая в этом поцелуе всё своё «да». Этот нежный момент длился недолго. Страсть, подогретая разговором о будущем, вспыхнула с новой силой. Он перевернул их, усадив её сверху на себя в кресле. «Покажи мне, как ты хочешь нашего будущего, — прошептал он, его руки легли на её бёдра. И она показала. Медленно, властно, контролируя каждый сантиметр, каждое движение. Она скакала на нём, откинув голову назад, её волосы рассыпались по плечам, а он, заворожённый, смотрел снизу вверх, его пальцы впивались в её плоть, направляя, но не торопя. Это была не просто близость. Это было обещание. Заключение договора. Она отдавала ему своё тело, своё будущее, свои мечты о детях, а он принимал всё это с благоговением хищника, получившего в дар самую драгоценную добычу. Вилла на озере Комо была похожа на сон. Розовый особняк XVIII века, утопающий в буйстве цветущих олеандров и кипарисов, спускался террасами к самой воде, цвет которой действительно напоминал чарующую смесь зелёного, синего и серого. Их дни были сотканы из лени и наслаждения. Они завтракали на нижней террасе, прямо у кромки воды, и он кормил её сочными фигами, а сок тек по её подбородку, и он слизывал его долгими, медленными движениями языка. Они плавали на старинной моторной лодке к скрытым бухтам, где он снимал с неё купальник и любил её под крики чаек и шум волн, а потом они загорали на горячих камнях, сплетясь в сонном, липком от соли и друг друга объятии. Вечерами они одевались — он в безупречный смокинг, она в платья, от которых захватывало дух, — и отправлялись в Милан на оперу или на частные вечеринки в старинных палаццо. Он представлял её как свою жену, и в глазах итальянской аристократии она читала восхищение, зависть и полное принятие. Она была мадам Малфой. Безупречная, красивая, желанная. И его. Только его. Но самые яркие воспоминания были о ночах. Ночь на вилле была их святилищем. Они редко доходили до спальни. Секс начинался ещё на лестнице, когда они поднимались после ужина, и её платье рвалось под его руками, а его смокинг летел через перила. Продолжался в библиотеке на толстом персидском ковре, в свете одного лишь камина, где она сидела у него на лице, а он заставлял её кричать так, что, казалось, дрожали старинные фолианты на полках. Они засыпали на рассвете на огромном диване в гостиной, накинув на себя один шёлковый халат, её голова на его груди, их тела — одна сплошная карта синяков, царапин и укусов. Однажды ночью, когда она, измождённая очередной сессией безумной страсти, погрузилась в глубокий, беспробудный сон, он осторожно освободился из её объятий. Драко вышел на балкон. Ночь была тёплой, пахла жасмином и озером. Он был босиком, в одних брюках. Его лицо в лунном свете было лишено всякой нежности. Было холодно, сосредоточено и абсолютно рационально. Время для финального акта. Память была податливой глиной, но глина могла дать трещину, если не обжечь её окончательно. Настоящие обрывки, прорвавшиеся на винодельне, были опасным симптомом. Второй этап — имплантация ложных воспоминаний — прошёл успешно. Теперь нужен был третий, заключительный: кристаллизация. Закрепление ложной структуры навсегда, блокировка любых возможных прорывов истинного прошлого. Он вернулся в спальню. Она спала, безмятежная, её рука лежала на том месте, где только что была его голова. Он тихо подошёл к секретерю, открыл потайной ящик. Там лежала небольшая шкатулка из слоновой кости, испещрённая рунами. Внутри, на чёрном бархате, лежали три вещи: кристалл мнемонической стабилизации, пропитанный его кровью и её волосами; тонкое серебряное шило; и ампула с маслянистой жидкостью — дистиллятом снов, добытым из спящих эльфов. Ритуал был точечным и рискованным. Он должен был работать с её подсознанием напрямую, пока она спала, не вызывая боли, которая могла её разбудить. Он аккуратно, с бесконечной точностью ювелира, нанёс маслом руны ей на виски и на середину лба. Затем взял кристалл в одну руку, а шило — в другую. Остриём он слегка, почти неощутимо, коснулся каждой нарисованной руны, одновременно направляя через кристалл поток чар. Он не стирал и не писал. Он цементировал. Он брал те яркие, им же созданные сцены — их встречу, свадьбу, моменты страсти, разговоры о детях — и впечатывал их в самый фундамент её памяти, делая их прочнее гранита. Одновременно он возводил вокруг этих «воспоминаний» невидимые, но непреодолимые барьеры. Любая попытка истинной памяти прорваться теперь наткнётся на стену и вызовет не боль, а лёгкое головокружение и мгновенное, непроизвольное переключение на один из его «якорных» моментов. Работа заняла больше часа. Когда он закончил, его рука дрожала от магического напряжения, а на лбу выступил холодный пот. Он стёр следы масла с её кожи заклинанием, убрал инструменты. Она даже не шевельнулась. Он снова лёг рядом, притянул её к себе, чувствуя, как её тёплое, податливое тело вписывается в его. Теперь она была совершенна. Его творение было завершено. Гермиона Грейнджер была мертва. Жила только Гермиона Малфой. Его жена. Мать его будущих детей. Он положил руку ей на живот. Мысль о ребёнке сводила его с ума. Не просто о наследнике. О связи. О физическом доказательстве его победы, которое она будет носить в себе. О маленьком существе, которое будет навсегда привязано к нему кровными узами и которое окончательно прикуёт её к нему. Он хотел не одного. Он хотел, чтобы она родила ему столько, сколько захочет. Чтобы их дом наполнился смехом и криками их детей. Чтобы у неё не осталось ни времени, ни сил думать о чём-то, кроме них, кроме этого мира, который он построил. Он знал, что это следующий, логичный шаг. И он будет к нему готов. Он создаст идеальные условия. Проследит за её циклом. Подготовит зелья, укрепляющие плодовитость и обеспечивающие зачатие именно мальчика с первого раза. Скорпиус Малфой. Идеальное имя для первого сына. Он заснул, наконец, с улыбкой на лице, держа в объятиях своё величайшее сокровище и свою величайшую ложь. Наступал новый день в их вечном, прекрасном, искусственном раю. И он был его бесспорным богом и царём.