ГЛАВА 13

Дом Поттеров гудел жизнью. Беспорядочный, шумный, иногда утомительный, но живой. Джеймс, двухлетний ураган в штанишках, носился по гостиной с деревянной палочкой, выкрикивая что-то невнятное про «экспеллиармус». Джинни сидела в большом кресле у камина, одна рука лежала на округлившемся, уже ощутимо твёрдом животе. Шестой месяц. Половина пути. Иногда она ловила себя на том, что мысленно разговаривает с этим маленьким, невидимым ещё человеком внутри. Рассказывает ему о мире. И каждый раз, неизбежно, в этих монологах всплывало имя «Гермиона». «У твоей тёти Гермионы был такой острый ум…» или «Она бы тебе такое забавное заклинание показала…» Она останавливалась, и в груди появлялась знакомая, тупая пустота. Не острая боль, как в первые недели, а скорее чувство потери конечности, к отсутствию которой уже привык, но всё ещё пытаешься ею пошевелить. Гарри вошёл, неся кружку чая. Он положил её ей на подлокотник и поцеловал в макушку. Его взгляд был усталым, но спокойным. Они научились жить с этой дырой. Не заполнять её, а просто обходить стороной. «Рон звонил?» — спросила Джинни, не глядя на него. Гарри вздохнул и сел на корточки перед камином, поправляя поленья. «Нет. Но я звонил ему. Не брал трубку.» «Он снова там, в этой квартире?» «Наверное. Или в каком-нибудь баре.» Рон больше не жил в их старой квартире. Он прозябал в ней. Он уволился из «Волшебных шуток» («Не могу, Джордж, не могу я там, где все постоянно… смотрят»). Он отказался от участия в жизни семьи («Не приходите. Не звоните. Оставьте меня»). Его мир сузился до четырёх стен, полных её призраков, и до тёмных, прокуренных пабов, где можно было на время заткнуть внутренний вопль. Джинни провела рукой по животу, чувствуя лёгкий, будто пузырьками, толчок. «Ты думаешь, она… счастлива? Где бы она ни была?» Гарри долго молчал, глядя на огонь. «Я хочу в это верить, Джин. Потому что альтернатива… — он сглотнул. — Альтернатива невыносима. Если она ушла, то потому, что надеялась найти счастье. Мы должны желать ей этого. Даже если это… без нас.» Это была их новая мантра. Принятая, выстраданная. Гермиона сделала свой выбор. Они должны уважать его. Двигаться вперёд. Для Джинни это означало растить ребёнка. Для Гарри — работать, заботиться о семье, изредка вытаскивать брата из очередной ямы. Они жили. С дырой в сердце, но жили. Квартира Рона была царством запустения. Грязная посуда, пустые бутылки, пыль на её любимых книгах. Он сидел за кухонным столом, перед ним лежали те самые, выкраденные из архива копии. Зацепки. Его зацепки. Швейцарский коллекционер, погибший при «несчастном случае». Случайно? Слишком удобно. Продавец амулета в Каире, описавший «французский акцент». У Гермионы не было акцента. У кого он был? У её похитителя? Сообщника? Он строил теории. Спирали безумия на стенах, соединённые нитками. Он выписывал имена всех, кто мог держать на него обиду. Всех, у кого были ресурсы. Всех, кто когда-либо смотрел на Гермиону не так. Но из этой паутины не вырисовывалось ни одного имени. Только тени. Призраки. Он пытался действовать. Писал анонимные запросы в магические власти Швейцарии. Те вежливо отвечали, что дело закрыто. Он слал сов в Каир к тому продавцу. Тот исчез. Каждая дверь захлопывалась у него перед носом. Каждый след обрывался в пустоте. И тогда приходило отчаяние. Холодное, липкое, всепоглощающее. И он шёл в «Дырявый котёл». Или в другое, ещё более грязное заведение. И пил. Не чтобы забыться, а чтобы почувствовать что-то ещё, кроме этой ледяной пустоты и жгучей ярости. Гнев был последним, что у него оставалось. И он направлял его на всех: на болванов, слишком громко смеявшихся за соседним столиком; на мужчин, которые смотрели на него с жалостью; на мир, который позволил этому случиться. В ту ночь Гарри нашёл его именно там. Рон сидел, склонившись над почти пустой пинтой, его кулак был в крови, а под глазом у какого-то маггла зреет синяк. Хозяин паба, ворчливый старик, уже звонил в полицию. «Пошли, Рон, — сказал Гарри тихо, но твёрдо, взяв его под локоть.** «Отстань! — Рон попытался вырваться, но его движения были заплетающимися. — Она… они все… они думают, что она просто ушла!» «Я знаю. Пошли домой.» «У НЕЁ НЕ БЫЛО ФРАНЦУЗСКОГО АКЦЕНТА!» — закричал Рон на весь паб, и его голос сорвался на рыдание. Гарри не стал спорить. Он просто применил лёгкое усыпляющее заклинание, незаметное для магглов, и, поддерживая обмякшее тело брата, вывел его на улицу. Потом аппарировал их прямо в пустую квартиру Рона. Когда Рон пришёл в себя на своём же диване, с мокрым полотенцем на лбу, Гарри сидел напротив. «Это должно прекратиться, Рон.» «Она не ушла, — прохрипел Рон, закрывая глаза. — Я это чувствую. Здесь. — Он ударил кулаком в грудь. — Каждый день. Как рану.» «Чувства могут врать. Больше, чем факты, — сказал Гарри, и в его голосе звучала собственная, измотанная болью. — Я тоже не хочу в это верить. Но я видел факты. Мы все их видели. И чем дольше ты цепляешься за призрак, тем больше уничтожаешь того Рона, которого она… который был ей дорог.» Рон отвернулся к стене. Слёзы текли по его вискам и впитывались в обивку дивана. «Я не знаю, как жить без неё.» «Одним днём. Иногда — одним часом. Потом другим, — сказал Гарри. — Мама волнуется. Джинни плачет из-за тебя. Джордж… Джордж просто грустит. Мы все ещё здесь, Рон. И мы теряем и тебя тоже.» Это был удар ниже пояса. Эгоистичный и жестокий. И единственный, который мог пробиться сквозь его броню отчаяния. Он не думал о том, что его боль ранит других. Он был поглощён ею целиком. «Я… я попробую, — выдавил он после долгого молчания. «Начни с малого. Приходи завтра на ужин. Просто поешь с нами. Никаких разговоров о ней. Никаких поисков. Просто… будь.» Рон кивнул, лицом к стене. Гарри ушёл, оставив его одного. Рон лежал и смотрел в потолок. Ярость угасла, оставив после себя страшную, изнурительную усталость. Он поднял взгляд на её любимую полку с книгами. На кольцо, которое он так и не надел обратно, лежавшее на камине. На пустое пространство на диване, где она всегда сидела, поджав ноги. Может быть… может быть, Гарри прав. Может быть, его миссия — не спасти её (потому что, если она ушла, её не нужно спасать), а выжить. Сохранить хоть что-то от того человека, которого она могла любить. А если её нет… то это всё, что ему осталось. На следующее утро он, шатаясь, встал, убрал бутылки. Не выбросил, просто убрал. Потом открыл окно, впустив в затхлую комнату холодный лондонский воздух. Он не смирился. Смирение было слишком грандиозным словом. Он просто… выдохнул. И впервые за много недель сделал шаг, который вёл не в прошлое и не в пропасть, а в следующий пустой, невыносимый, но живой день. Где-то далеко, на солёном ветру с озера Комо, женщина с его лицом в памяти и с его ребёнком, возможно, уже зарождающимся в утробе, смеялась, закинув голову, а мужчина с серебристыми глазами смотрел на неё, как на своё величайшее творение. Два мира, разделённые не только расстоянием, но и непроницаемой стеной искусственно созданной реальности. В одном жизнь, пусть и с болью, медленно брала своё. В другом — она цвела в золотой клетке, не подозревая, что за её пределами кто-то всё ещё не может перестать искать ключ.