ГЛАВА 14

Солнце было жидким золотом, растекшимся по небу и тёплой поверхности озера. Частный пляж виллы представлял собой крошечный, скрытый от посторонних глаз пятачок гальки и песка, обрамлённый старыми кипарисами. Гермиона лежала на огромном полотенце, повернувшись на живот. Её купальник — два треугольника ткани цвета морской волны на завязках — был развязан, и ленты беспомощно лежали по сторонам. Кожа на спине уже порозовела, излучая приятное тепло. «Драко, солнцезащитный крем, — лениво протянула она, даже не открывая глаз. — Ты же обещал.» Он сидел рядом на шезлонге, читая что-то на итальянском, но взгляд его давно скользил не по строчкам, а по изгибам её тела. Он отложил книгу, взял флакон. Крем был холодным, когда он выдавил ему на ладонь. Первое прикосновение его рук к её коже заставило её вздрогнуть — не от холода, а от знакомого электрического разряда. Он начал с плеч, медленно, почти медитативно растирая крем. Но очень скоро его движения изменились. Они стали не равномерными кругами, а медленными, целенаправленными поглаживаниями вдоль позвоночника, задерживаясь у самого основания, где начиналась едва заметная ложбинка. Его пальцы не просто наносили крем — они исследовали. Каждый позвонок, каждую мышцу, каждый крошечный шрам или родинку. Его дыхание стало чуть слышным рядом с её ухом. Она почувствовала, как между её бёдер начинается знакомое, предательское тепло, пульсирующее в такт его прикосновениям. Влага, мгновенная и не скрываемая купальником. Она знала, что он это видит. Он видел всё. Его руки сползли ниже, под полотенце, к ягодицам, сжимая их с неприкрытой силой, пальцы впивались в плоть. Он наклонился, и его губы коснулись её плеча, а затем языка провели влажную дорожку вдоль её шеи. «Ты вся горишь, — прошептал он хрипло. — Но не от солнца.» Она засмеялась, кокетливо, но с лёгкой дрожью в голосе, и перевернулась на спину, инстинктивно прикрыв грудь руками, хотя купальник и так был с неё почти снят. «Драко, дай же мне позагорать! — она попыталась звучать строго, но это не вышло. — Ты… ты ненасытный. Я хочу просто полежать.» Он смотрел на неё сверху вниз, его тень накрывала её. В его глазах бушевала буря желания, но он отступил, улыбнувшись тому, что она назвала его ненасытным, как будто это был высший комплимент. «Как скажешь, моя львица. — Он поцеловал её в нос. — Но твоё солнце — я. И загар от меня ты получишь в любом случае.» Он отошёл, дав ей передышку, но его взгляд, тяжелый и обещающий, всё ещё ощущался на её коже, как второе прикосновение. Позже, в прохладной тени одной из террас, она рисовала. Мольберт, палитра с яркими красками. На холсте возникал он — Драко, спящий в гамаке на той же террасе днём ранее. Его лицо в состоянии покоя, лишённое привычной напряжённости, с длинными светлыми ресницами, отбрасывающими тени на щёки. Она ловила игру света и тени, стараясь передать ту уязвимость, которую он показывал только ей. Рисование стало её тихой страстью, способом остановить время, запечатлеть эти совершенные моменты. Мысли её витали далеко от кистей и красок. Она думала о детях. О мальчике. О сыне. Она представляла его с серебристыми, как у отца, глазами, но с её упрямым подбородком. Умным, сильным, насмешливым. Она хотела, чтобы он был похож на Драко. Во всём. В его уверенности, в его уме, в его скрытой нежности, которую знала только она. Она ловила себя на том, что кладет руку на плоский ещё живот, представляя, как там однажды зародится жизнь. Их жизнь. Вечером они отправились в ресторан в соседнем городке. Небольшой, семейный, с видом на озеро. Всё было безупречно: еда, вино, музыка. Драко был особенно внимателен. Он наполнял её бокал вином, его движения были плавными, естественными. В один из моментов, когда она смеялась, рассказывая что-то, его пальцы слегка сжали её бокал, и крошечная, невидимая капля прозрачного зелья из кольца-резервуара на его мизинце смешалась с рубиновой жидкостью. Зелье плодовитости и привязки. Рассчитанное на её цикл с точностью до часа. Он проследил за этим, как за самым важным экспериментом. Оно не имело вкуса, не имело запаха. Только работало, тихо и неумолимо, подготавливая её тело, делая его максимально восприимчивым, направляя всё к одной цели — зачатию. После ужина он взял её за руку. «Поедем кататься. На яхте. Только мы. И ночь.» Их яхта, длинная, стремительная, белоснежная, ждала у частного причала виллы. Она называлась «Гермиона». Он поднял её на борт, как невесту через порог. Ночь была тёплой, небо — усыпанным бриллиантами. Он встал за штурвал, и она, облокотившись о леерное ограждение, смотрела на него. Он был в своей стихии. Уверенный, сосредоточенный, мощный. Руки, лежащие на штурвале, сильные и знающие. Он ловил её восхищённый взгляд и улыбался в темноте, и эта улыбка была для неё опаснее любого заклинания. Он вывел яхту на середину озера, в самое сердце темноты и тишины, где берега были лишь тёмными силуэтами. Заглушил двигатели. Внезапная тишина была оглушительной. Только лёгкое поскрипывание корпуса, плеск воды о борт и их дыхание. Он повернулся к ней. В свете звёзд его глаза были двумя кусками льда, пылающими изнутри. «Теперь, — сказал он тихо, сходя с капитанского мостика, — пора делать маленьких Малфоев.» Он не шёл к ней. Он наступал. И она отступала, пока её спина не упёрлась в холодный металл штурвальной рубки. Не было поцелуя. Было столкновение. Его губы захватили её, его руки разорвали тонкое вечернее платье, которое он же и выбрал. Звук рвущейся ткани смешался с её приглушённым криком и его низким рычанием. Он поднял её, посадил на край штурвального колеса, холодный металл впился ей в оголённую кожу бёдер, но это было ничто по сравнению с жаром, который он разливал по её телу. Секс на яхте был другим. Это был не просто акт страсти. Это было освящение. Каждой поверхности. Каждого угла. Он брал её у радиолокатора, её тело выгибалось над экраном, показывающим глубины озера. На крыше рубки, под самым небом, где она, лежа на спине, видела только звёзды и его лицо над собой, искажённое наслаждением. В салоне, на кожаном диване, где она оказалась сверху, скача на нём с такой яростью, что яхта едва заметно раскачивалась в такт их движениям, а он только смотрел, сжимая её бёдра, с немым восторгом на лице. Он был неистов. Казалось, он хотел не просто обладать ею, а впечатать себя в каждую клеточку её тела, в саму её ДНК. Он кусал её плечи, шею, грудь, оставляя метки, которые завтра будут скрыты под одеждой, но которые она будет чувствовать. Он прижимал её к палубе, и шершавая поверхность терла её кожу, а он входил в неё сзади с такой силой, что она вскрикивала, цепляясь пальцами за щели между досками. Он шептал на ухо по-французски, по-итальянски, на том древнем, магическом диалекте, который она не понимала, но интонация которого заставляла её содрогаться в новом витке экстаза. Они не спали всю ночь. Они пили шампанское прямо из бутылки, смеясь над своей наготой и беспорядком вокруг. Потом он снова тянул её к себе, и всё начиналось сначала — медленнее, глубже, более осознанно, но не менее жарко. Он заставлял её кричать так громко, что эхо летело над водой, и никто, кроме ночных птиц, не мог её услышать. Под утро, когда первые лучи солнца окрасили воду в перламутровый цвет, она, окончательно истощённая, заснула, свернувшись калачиком на том же кожаном диване, укрытая его смокингом. Он стоял на палубе, босиком, в одних брюках, смотрел на розовеющий горизонт. Его лицо было спокойным, удовлетворённым. План исполнялся безупречно. Зелье работало. Её тело было готово. Каждое их соитие этой ночи было выстрелом, направленным точно в цель. Он положил руку себе на живот, потом посмотрел на её спящую фигуру. Скоро. Очень скоро в этой совершенной, созданной им реальности появится новая жизнь. Его наследник. Их сын. Последний и самый важный гвоздь в крышку гроба Гермионы Грейнджер и вечный якорь для Гермионы Малфой. Рассвет был не концом ночи, а началом его величайшего триумфа.