ГЛАВА 19

Париж встретил их высылкой под холодным, серым утром, которое больше напоминало Лондон. Офицеры магической полиции в строгих темно-синих мундирах явились в их скромный отель утром третьего дня после того рокового кафе. Всё было оформлено безупречно, быстро и без эмоций. «Месье Уизли, мадемуазель Фоули. Нарушение статьи 7-бис Кодекса магической безопасности Франции — хранение незадекларированного артефакта третьего класса с признаками тёмной модификации. На основании этого вы оба объявляетесь persona non grata. У вас есть два часа на сборы. Портал в Лондон будет активирован в холле в 11:00. Пожизненный запрет на въезд на территорию Французской магической республики.» Рон стоял, сжав кулаки, кровь отливала от его лица. Артефакт? Какой артефакт? Он никогда… Его взгляд упал на бледное, испуганное лицо Лиззи, которая смотрела на небольшой чёрный футляр, лежащий на столе. Его там вчера не было. «Это… это не наше, — прошептала она. — Рон, я клянусь…» «Доказательства обнаружены в вашем номере, — бесстрастно продолжил офицер. — Протокол составлен. Оспаривать можете через британское Министерство. Но не здесь и не сейчас. Два часа.» Дверь закрылась. Рон бросился к футляру, открыл его. Внутри, на бархате, лежала старая, почерневшая монета с выщербленным профилем, от которой веяло слабым, но ощутимым фантомным холодком. Подделка? Да. Но сделанная мастерски. Ловушка. Идеальная, чистая, беспроигрышная ловушка. «Они… они подбросили, — хрипло сказал Рон, ощущая, как ярость и бессилие сжимают ему горло. — Это он. Тот, кто её держит. Он знает, что я здесь. Он знает, что я её видел.» Лиззи медленно опустилась на кровать. «Рон… кто «он»? Что происходит? Ты говорил, мы просто… в медовый месяц. Ты искал старые друзей. А теперь… полиция, запрет на въезд, эта… эта женщина в кафе, которая так на тебя странно смотрела…» Он повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый «нехороший» огонь, который пугал её последние дни. «Это не просто женщина, Лиззи. Это Гермиона. Моя жена. Та, которую все считают сбежавшей. И она здесь. Она беременна. И её держит кто-то, у кого хватает власти и наглости вот так… вот так вышвыривать меня.» «Но… но она же тебя не узнала! Она сказала «оставьте меня»! — в голосе Лиззи прозвучала не ревность, а растерянность и боль. Она вышла за спокойного, грустного Рона, который медленно приходил в себя. А не за этого одержимого призраком незнакомца.** «Её заставили не узнавать! — крикнул он, швырнув футляр в стену. Монета со звоном отскочила и закатилась под комод. — Стереть память, наложить Империус, ещё чёрт знает что! Она была испугана, Лиззи! И с ней были охранники. Как с какой-то… какой-то принцессой в заточении!» Два часа пролетели в ледяном молчании. Лиззи молча складывала вещи, изредка всхлипывая. Рон метался по комнате, мысленно проигрывая ту короткую сцену в кафе снова и снова. Её взгляд — не пустой, а наполненный именно страхом и… отвращением? К нему? Почему? Портал в холле отеля был стандартным министерским, без изысков. Офицер бесстрастно проверил их документы, кивнул. «Активация через тридцать секунд. Проход обязателен.» Рон на пороге обернулся, в последний раз глядя на улицы Парижа, которые теперь навсегда стали для него не городом любви, а городом потери. «Я вернусь, — прошептал он так тихо, что услышала только Лиззи. — Не в Париж. К тебе, Гермиона. Я узнаю, как.» Зелёное пламя поглотило их. Они материализовались в пункте приёма международных порталов в Министерстве магии. Бюрократическая машина скрипнула: досмотр, краткий опрос («Путешествие прервано по требованию французских властей, артефакт конфискован»), бумаги. Рон молчал, отвечая односложно. Лиззи держалась за его руку, но её пальцы были холодными. Он не поехал в Нору. Не поехал к Гарри. Он направился прямиком в свою старую, пыльную квартиру, от которой пахло тоской и забвением. Лиззи робко остановилась на пороге, глядя на царящий здесь хаос из бумаг, пустых бутылок и паутины. «Рон… может, позвоним твоей маме? Джинни?» «Нет, — отрезал он, скидывая плащ. — Никому ни слова. Ни о Франции, ни о… ни о ней. Скажешь, что нам пришлось вернуться раньше из-за… проблем с визой. Всё.» «Но почему?! — не выдержала она. — Рон, ты же видел, что она жива! Это же чудесно! Надо рассказать Гарри, в Министерство…» Он резко обернулся, и его лицо исказила гримаса боли и ярости. «И что? Что они сделают, Лиззи? Отошлют официальный запрос французам? Те представят идеально подделанные бумаги, что это не она. А я буду выглядеть ещё большим сумасшедшим, которого вышвырнули за контрабанду тёмных артефактов! Нет. Теперь… теперь только так.» Он подошёл к заваленному столу, смахнул пустые кружки, освобождая пространство. «Я буду искать сам. Не её. Следы. Деньги. Документы. Людей, которые могли видеть, как её везли, скрывали, лечили. Беременную женщину с каштановыми волосами и шрамом тут, — он ткнул пальцем в свою бровь, — не заметить нельзя. Особенно если у неё охрана и деньги.» Лиззи смотрела на него, и её сердце сжималось. Она видела, как он снова уходит в эту тёмную, бездонную шахту, из которой она с таким трудом пыталась его вытащить. «Рон… а наша жизнь? Наш медовый месяц? Наше… будущее?» Он на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину. Он подошёл, взял её холодные руки. «Лиззи… я… я не могу. Пока я не узнаю, что с ней, пока не пойму… я не смогу дышать. Ты понимаешь? Она не просто ушла. Её украли. И тот, кто это сделал… он только что дал мне понять, что может всё. И я… я должен найти слабое место. Хоть одну трещину.» Она выдернула руки, слёзы покатились по её щекам. «А я? Я для тебя кто? Замена? Утешение? Пока ты ищешь её?» Он не ответил. Он не мог. Правда была ужасна: да. Она была попыткой жизни. Но жизнь без Гермионы, без правды о ней, была невозможна. Лиззи увидела этот ответ в его молчании. «Хорошо, — прошептала она, поднимая свой маленький чемоданчик. — Ищи свою трещину, Рон. Я… я поеду к родителям.» Он не остановил её. Дверь закрылась с тихим щелчком, окончательным, как приговор. Он остался один. С призраком жены в сердце и ледяной решимостью в груди. Вилла на озере Комо купалась в полуденном зное. Воздух дрожал над водой, стрекозы жужжали в зарослях олеандра. Гермиона лежала в гамаке на террасе, одна рука лежала на большом, округлом животе. Скорпиус сегодня был неспокоен, толкался, и она улыбалась, гладя ладонью то место, где упиралась маленькая пяточка. Она была счастлива. Так думала её память, её тело, её переписанное сердце. Но с того дня в парижском кафе на дне души лежал лёгкий, едва уловимый осадок, как пыль на поверхности зеркального озера. Образ рыжеволосого незнакомца с больными глазами приходил иногда в полусне, и она просыпалась с учащённым сердцебиением, хватаясь за место рядом, где спал Драко. Он спал сейчас, растянувшись на шезлонге рядом. Его лицо на солнце казалось моложе, почти беззащитным, длинные светлые ресницы отбрасывали тени на щёки. Но даже во сне его рука лежала на её гамаке, пальцы сжимали верёвку, как якорную цепь. Она наблюдала за ним, и любовь, тёплая и всепоглощающая, переполняла её. Он был её всем. Защитником, любовником, отцом её ребёнка, строителем этого рая. И всё же… иногда, в самые тихие моменты, она ловила на себе его взгляд — не нежный, а оценивающий, изучающий, как будто он проверял прочность только что созданной скульптуры. Или читал её мысли, выискивая в них чужие, враждебные узоры. Он открыл глаза. Серебристые зрачки сразу нашли её, смягчились. «Не спишь, львица? Сын не даёт?» «Шалит, — улыбнулась она. — Готовится к великим свершениям. Как его отец.» Он потянулся, встал, подошёл к гамаку. Его тень накрыла её. Он наклонился, положил ладонь поверх её руки на животе. «Великие свершения… да. Но сначала он должен родиться. Здоровым. Сильным. Таким же прекрасным, как его мать.» Его губы коснулись её лба, потом сползли к губам. Поцелуй был глубоким, медленным, властным. В нём всегда была эта смесь нежности и собственности, от которой у неё кружилась голова и слабели колени. Он вкладывал в эти поцелуи весь свой мир, и она принимала его, раскрываясь, как цветок под солнцем. Но сегодня что-то было иначе. В его ласке чувствовалась какая-то… напряжённость. Жесткость в пальцах, впившихся в её плечо. Он оторвался, и его взгляд задержался на её лице, изучающе, почти болезненно пристально. «Что-то случилось? — осторожно спросила она, касаясь его щеки. — Ты сегодня… далёкий.» Микроскопическое напряжение пробежало по его скулам. Маска идеального мужа дрогнула на долю секунды, открыв взгляд холодного, расчётливого стратега, обдумывающего угрозу. Но тут же вернулась мягкая улыбка. «Пустяки, любовь моя. Скучные дела. Новый контракт с покупателем из Каира. Он пытается торговаться, выдвигает абсурдные условия.» Ложь была гладкой, как шёлк. Каир. Да, конечно, дела. «Оставь это, — прошептала она, притягивая его к себе, чувствуя, как его тело, твёрдое и горячее, прижимается к её округлости через тонкую ткань платья. — Останься здесь. С нами.» Он издал низкий, похожий на рычание звук и снова поцеловал её, на этот раз с откровенным, требовательным голодом. Его руки скользнули под её платье, обхватили её бёдра, приподняли, прижимая к себе. Гамак закачался. Она вскрикнула от неожиданности, потом засмеялась, обвивая его шею руками. «Здесь? — прошептала она ему в губы, чувствуя, как её собственное тело мгновенно отзывается на его прикосновение, забывая о тревоге, о странном взгляде, обо всём, кроме него. «Здесь. Сейчас. Всегда, — его голос был хриплым от желания. — Я не могу насытиться тобой, Гермиона. Каждый раз, как в первый. Каждый твой вздох, каждый стон… это доказывает, что это — правильно. Что мы — правильно.» Он был нежен с её животом, но яростен в остальном. Его поцелуи жгли кожу, пальцы оставляли на бёдрах знакомые, любимые отметины. Он говорил ей на ухо похабные, восхитительные вещи по-французски, заставляя её краснеть и стонать одновременно. Это был не просто секс. Это был ритуал подтверждения. Каждым прикосновением он стирал следы чужого взгляда из парижского кафе, перезаписывая её реальность собой, своей страстью, своим ребёнком внутри неё. Когда волна нахлынула, смывая всё, кроме белого света и его имени на её губах, он прижал её голову к своему плечу, тяжело дыша. Его губы шептали что-то в её волосы. «Я люблю тебя. Только тебя. И нашего сына. И всех детей, которых ты подаришь мне потом.» Она, ещё дрожа, рассмеялась сквозь слёзы наслаждения. «Подожди, этот-то ещё не родился! Ты уже о других?» Он отстранился, посмотрел на неё, и в его глазах горела та самая, первобытная, пугающая и восхищающая её одержимость. «Я хочу видеть тебя матерью нашего стада, Гермиона. Хочу видеть, как ты кормишь одного, носишь на бедре другого, а третий тянет тебя за подол. Хочу видеть седину в твоих волосах и мои морщины рядом — и знать, что каждый день этой жизни мы прожили вместе. Я не могу насытиться тобой. Никогда.» Она притянула его к себе, целуя, чувствуя, как её сердце готово разорваться от этого странного, всепоглощающего счастья, в котором иногда, на самом дне, шевелился крошечный, холодный червь сомнения. Но его губы, его руки, его слова были тёплым одеялом, которым она накрывала этого червя, пока он не затихал. Манор Малфоев в Уилтшире был не замком, а гробницей. Тишина в нём была густой, давней, пропитанной запахом воска для полов, старого дерева и несбывшихся амбиций. Нарцисса Малфой сидела в маленькой утренней гостиной, где когда-то пила чай с сестрой. Теперь здесь не было ни Беллатрикс, ни Луция, ни даже призраков былого величия. Только она, да портрет её мужа на стене, который даже не удостаивал её взглядом. В её тонких, бледных руках был лист пергамента. Письмо от Драко, доставленное частной совой на рассвете. Краткое, сухое, без обращений. «Ситуация стабилизирована. Угроза нейтрализована, границы укреплены. Готовьтесь к переезду в Италию на постоянной основе после родов. Ваше присутствие потребуется. Помните условия.» Условия. Молчать. Не вспоминать. Играть роль счастливой, ничего не подозревающей свекрови. Любить внука, рождённого от великой лжи. Она опустила письмо и подошла к высокому окну, глядя на ухоженный, но безжизненный сад. Она молилась. Не тому холодному, безликому господу, в которого верили маглы, а чему-то древнему, тёмному, что, как она чувствовала, всё ещё живёт в стенах этого дома. Молилась не о прощении для сына — она знала, он в нём не нуждался и не раскаивался. Она молилась о прочности иллюзии. «Пусть она никогда не вспомнит, — шёпотом выговаривала она в стекло, запотевшее от её дыхания. — Пусть её счастье будет настоящим, даже если его фундамент — обман. Пусть мой внук… пусть Скорпиус растёт в любви. Пусть он никогда не узнает, какую цену заплатили за его существование.» Она видела перед глазами лицо Гермионы из того короткого визита — оживлённое, сияющее, наивное. Она видела в нём отголоски той самой умной, яростной девушки, которая когда-то стояла против них всей. Ту девушку убили. Заменили этой прекрасной, покорной куклой. И Нарцисса, зная всю правду, должна была целовать эту куклу в щёку и называть дочерью. Она вспомнила взгляд Драко в замке в Луаре. Глаза не сына, а тюремщика, палача и бога в одном лице. «Если вы хоть словом, намёком, вздохом…» Угроза не была закончена. Её не нужно было заканчивать. «Я буду молчать, — пообещала она тишине комнаты и призракам прошлого. — Ради него. Ради ребёнка. Ради… хоть какого-то будущего этой семьи.» Но в глубине души, в том месте, где ещё теплилась её собственная, не сгоревшая до конца совесть, шевелился ужас. Ложь, даже самая роскошная, имеет свойство трескаться. А когда треснет эта… что останется от её сына? От внука? От неё самой? Она закрыла глаза, сжав руки в бесплодной, отчаянной молитве, которая не долетала даже до потолка этой мрачной, прекрасной тюрьмы. Тем временем в Лондоне Рон Уизли спускался в ад одержимости, более глубокий и беспощадный, чем когда-либо. Квартира превратилась в штаб. Стены были увешаны картами Франции и Италии, фотографиями из газет (снимки анонимных богачей, светских раутов, где мелькали смутные силуэты), выписками из банковских отчётов о крупных переводах, которые он через полуподпольные связи выцарапал у знакомого гоблина из Гринготтса. Ничего. Ни одного упоминания «Гермионы Грейнджер», «Гермионы Уизли» или даже «Г. Грейнджер». Он бился в тупике. Беременная женщина. Мысль билась, как мотылёк о стекло. Беременная женщина должна наблюдаться у врача. У целителя. Особенно такая, за которой, очевидно, ухаживают как за драгоценностью. Но как найти одну клинику, одного врача на всю Францию, Италию, Швейцарию? Это была игла в стоге сена, который, к тому же, намеренно спрятали. Однажды поздно ночью, когда глаза слипались от усталости, а в голове гудело от бессилия, его осенило. Не клиника. Аптека. Специализированная, дорогая аптека, которая готовит индивидуальные зелья, витаминные комплексы, средства от токсикоза для состоятельных клиенток. Таких аптек в каждом городе — единицы. И у них должны быть рецепты. Имена. Адреса доставки. Это была тонкая, зыбкая нить. Но это была нить. Он схватил перо и начал составлять список. Париж. Ницца. Канны. Женева. Лозанна. Рим. Милан. Флоренция. Он писал, и его рука дрожала не от усталости, а от адреналина. Он не будет искать её. Он будет искать тень её благополучия. Тень, отбрасываемую деньгами и страхом того, кто её прячет. Для этого нужны были свои люди. Не авроры. Не министерские крысы. Тени. Такие же, как те, что работали на её похитителя. И Рон знал, где их искать. В тёмных углах Косого переулка. В задних комнатах пабов, где обсуждались дела, о которых Министерство предпочитало не знать. Он продал несколько оставшихся ценных вещей. Золотые часы, подаренные Гарри на свадьбу. Старинный браслет, доставшийся от деда. Он покупал не информацию. Он покупал взгляды. Шепот. Возможность. Он спускался в ту грязь, от которой всегда отворачивался, и чувствовал, как что-то в нём окончательно ломается и черствеет. Но образ её испуганного лица в кафе горел перед ним ярче любого света, освещая этот тёмный путь. Охота одержимого вступила в новую, тихую и смертельно опасную фазу. Он больше не искал Гермиону Грейнджер. Он искал призрак Гермионы из Франции. И где-то далеко, на солнечной террасе над озером, женщина, носившая это имя, смеялась, гладя свой живот, в то время как мужчина с серебристыми глазами смотрел на неё, и в глубине его холодного, прекрасного разума уже строились планы по возведению новых, ещё более высоких стен вокруг их рая. Стены, которые, как он верил, защитят их от любой тени прошлого. Даже от той, что теперь, одержимая и неустанная, начала методично простукивать каждый камень этой стены в поисках слабого места.