ГЛАВА 20

Роды начались неожиданно, но точно в рассчитанный Драко срок. Сороковая неделя. Ночь на вилле в Комо была тёплой и звёздной, когда первая схватка, тупая и далёкая, разбудила Гермиону. Вторая, уже острее, заставила её вдохнуть глубже. Она коснулась плеча Драко. Он открыл глаза мгновенно. «Время?» Подготовка была безупречной. Частная клиника в Милане, лучшие целители, магия и современные технологии. Драко говорил по телефону отрывистым тоном, помогая ей одеться. Его руки были твёрдыми, но голос для неё — мягким, как шёлк. «Всё под контролем, львица. Дыши.» Дорога слилась в туман нарастающей боли. Драко не отпускал её руку. В операционной-палате, похожей на будуар, он стоял у изголовья, её якорь в шторме. Он смотрел только на неё. Боль стала вселенной. Острой, разрывающей. Гермиона кричала, стискивая его пальцы. И в этом белом вихре, на пике, когда сознание готово было сорваться, её пронзили вспышки. Не воспоминания. Обрывки ощущений. Яркие, чужие детали: Вспышка. Ярко-рыжий цвет. Не просто цвет — ощущение этого цвета. Тепло, раздражение, бесконечная, шумная, своя преданность. Как запах, который нельзя назвать, но который мгновенно узнаёшь. Вспышка. Золотистый свет, падающий на деревянную корону. Детская, грубо сколоченная корона. Чувство глупой, беззащитной гордости. И смех вокруг. Много смеха. Вспышка. Зелёный свет. Не цвет глаз, а именно свет — тёплый, живой, полный непоколебимой верности. И чувство абсолютной безопасности рядом с этим светом. Они не складывались в картину. Это были осколки витражей от другого окна в другую жизнь. В её памяти, в той красивой, выстроенной памяти, были лица Гарри, Рона, Джинни — но как лицемеров, предателей, отвергнувших её за любовь к Драко. Эти же вспышки несли в себе не боль предательства, а… тепло. Своё, домашнее, глубоко спрятанное тепло. Боль вернулась, сметая осколки. «Тужьтесь, мадам Малфой! Последний рывок!» Она собрала все силы, все «я». Тужилась, и мир сузился до жгучего огня и до его руки в её руке. И — крик. Пронзительный, чистый, яростный. Тишина. Шёпот. И наконец: «Поздравляю. У вас сын.» Её тело обмякло. Беззвучные слёзы. К ней поднесли маленький, сморщенный, багровый свёрток. Она взяла его, и реальность этого существа, его тяжесть и тепло, обрушились на неё, затмив боль и странные вспышки. Драко склонился над ними. Он провёл пальцем по щеке сына, потом по её мокрой щеке. Его глаза блестели. «Скорпиус, — прошептал он. — Скорпиус Гиперион Малфой.» Неделя в клинике прошла в роскоши и заботе. Потом начались подарки. Цветы, заполнившие палату. Шкатулки с изумрудными серёжками (в тон его глазам, сказал Драко), с цепью, на которой висел кулон со следами ножек. Шёлковые халаты. А на пятый день он привёл её к окну. Во дворе под покрывалом стоял автомобиль — длинный, низкий, серебристый, словно вылитый из лунного света. «Астон Мартин. Valkyrie. Переделан лучшими инженерами. Для тебя.» Она онемела. «Я не умею водить.» «Ничего страшного, — он обнял её сзади, губы коснулись виска. — Ты будешь ездить только со мной. Только я буду за рулём. Ты — моя прекрасная пассажирка. Всегда.» Она почувствовала не подарок, а символ. Красивый, быстрый, зависящий от него. Но в эйфории материнства это ощущение потонуло в благодарности. Они вернулись не в Италию и не в новый замок, а домой. В тот самый светлый, просторный дом в Провансе, который Драко купил, когда она была на четвёртом месяце. Дом, где она, сияя, выбирала обои для детской, где закупала крошечные ползунки и мягкие пледы, где на стене в гостиной висели её акварели — «Времена года для Скорпиуса». Машина остановилась у знакомого подъезда. Воздух пах лавандой и нагретым камнем. Драко, не выпуская её из виду, осторожно вынул из автокресла спящего Скорпиуса, завёрнутого в шёлковое одеяльце. Он нёс его, как величайшую драгоценность, а Гермиона шла рядом, её сердце колотилось от тихого, счастливого трепета. Они поднялись по лестнице. Дверь в детскую была приоткрыта. Гермиона толкнула её. Комната встретила их тишиной и солнцем. Всё было так, как она оставила: стены цвета мягкой мяты, мобиль с серебряными звёздами, полки с книгами, огромный мягкий ковёр. И в центре — та самая колыбель из тёмного ореха, которую Драко заказал по её эскизам. Она подошла, проведя рукой по резному бортику. Всё было готово. По-настоящему, по-домашнему готово. «Давай, — тихо сказала она.** Драко медленно, с невероятной бережностью, уложил сына в колыбель. Скорпиус кряхнул, сморщил носик, но погрузился в сон ещё глубже, его крошечные ресницы лежали на щеках. Гермиона не могла оторвать взгляда. «Он дома, — прошептала она, чувствуя комок в горле. — В своей комнате. Я до сих пор не могу поверить, что это всё по-настоящему. Что он здесь. Что он наш.» Тогда он обнял её сзади. Нежно, но крепко, прижав к своей груди. Его губы коснулись её уха, а затем медленно, поцелуй за поцелуем, прошли по линии её челюсти к ключице. Каждое прикосновение было клятвой, знаком благодарности и обладания. «Ты самая лучшая, — его шёпот был горячим и хриплым у неё в волосах. — Ты подарила мне лучшее, что есть в этом мире. Мой свет. Моё продолжение.» Он говорил «мне», «моё», но сейчас это звучало как часть «нас». Она обхватила его руки на своей талии, прижимаясь к нему. «Посмотри на него, — она кивнула на спящего сына. — Твои волосы, твой профиль… всё ты. Но глаза… Драко, у него карие глаза. Мои.» Он на мгновение замер, затем мягко повернул её к себе, сравнивая её глаза с глазами сына. На его губах появилась удивлённая, нежная улыбка. «Да. Твои глаза. Самые умные и прекрасные глаза. Он взял лучшее. Он — совершенство.» Они снова замерли у колыбели, наблюдая, как грудная клетка Скорпиуса ровно поднимается и опускается. Гермионе захотелось, чтобы этот момент длился вечно. «Я хочу, чтобы его увидела твоя мать, — сказала она, размышляя вслух. — Нарцисса. Она должна увидеть этого ангела.» Она почувствовала лёгкое напряжение в его руках, но оно тут же растаяло. «Если ты этого хочешь, — он поцеловал её в висок. — Я свяжусь с ней. Попрошу приехать.» Позже, когда Скорпиус проснулся для кормления, Гермиона, уже чувствуя себя сильнее, решила переодеть его в одну из тех крошечных вещичек, которые она с такой любовью выбирала. Она развернула шёлковое одеяло. «Дай я помогу, — предложил Драко, но она мягко отстранила его.** «Нет, нет. Я сама. Я так долго этого ждала.» Она взяла крошечные ползунки из самого мягкого хлопка, с вышитыми у края серебристыми звёздочками. Её пальцы, такие неумелые час назад, теперь двигались с нежной уверенностью. Она надела на него ползунки, затем такой же крошечный боди. Он был таким маленьким, таким хрупким, что дух захватывало. Пушок на его голове был белым, как у Драко, но в свете лампы отливал её каштановым. «Вот видишь? — она показала его Драко, держа на руках. — Он идеально подходит. Я же говорила, что этот размер будет впору.» Драко смотрел на неё, держащую их сына, и в его взгляде было столько обожания, благоговения и дикой, первобытной гордости, что ей стало жарко. «Ты была права. Во всём. Всегда.» Он протянул руку, коснулся крошечной стопы Скорпиуса. «Он будет сильным. Умным. Непобедимым. И он будет обожать свою мать.» Ночью, убаюкав Скорпиуса, они легли в свою широкую кровать. Драко почти сразу заснул, истощённый волнением и счастьем. Гермиона же лежала без сна. Те вспышки из родов не давали покоя. Рыжий цвет. Деревянная корона. Зелёный свет. Они не были похожи на её «воспоминания» о предательстве и ссорах. Они были… тёплыми. Как запах дома, которого не существует. Это просто гормоны, — строго сказала она себе. Побочный эффект родового стресса. У Джинни тоже были странные сны, она как-то упоминала. Её логичный ум цеплялся за рациональное объяснение. Ей не могло что-то «вспоминаться», потому что она всё уже вспомнила. Драко помог ей. Он показал альбомы, рассказал их историю. У неё не было пробелов. Но почему тогда эти образы вызывали в груди такую острую, ноющую тоску? Почему рыжий цвет казался не цветом врага, а цветом… своего? Она боялась. Боялась сказать Драко. Он создал для неё этот совершенный мир, подарил сына, был её опорой. Придти к нему с такими бредовыми, пугающими видениями — значит поколебать этот мир, причинить ему боль. Нет. Она сама во всём разберётся. Она просто устала. Нужно отдохнуть, и всё пройдёт. Эти тени должны исчезнуть, когда её тело и разум придут в норму. Она повернулась к Драко, прижалась к его спине, чувствуя его тепло и ровное дыхание. Это была её реальность. Это — её муж, её сын, её дом. Всё остальное — просто мираж. Адреса на потрёпанном пергаменте обжигали пальцы. Три во Франции. Две в Швейцарии. Одна в Италии, под Миланом. Рон сунул бумагу во внутренний карман плаща, поверх неё лежал холодный комок стыда и ярости. Гадюка, щурясь, сосчитал галлеоны. «Помни, Уизли, лезть туда — себя хоронить. Там не стены ломать надо, там людей... особенных. У которых совесть — роскошь.» Рон не ответил. Он вышел на тусклую улицу, где ранний утренний туман цеплялся за грязные кирпичи. Его мысли метались между лицом Гермионы из Франции и бледным, обиженным лицом Лиззи в лондонском аэропорту. «Я для тебя кто, Рон? Замена? Утешение, пока ты ищешь её?» Её вопрос повис в воздухе самолёта, а его молчание было громче любого ответа. Он видел, как в её глазах гасла последняя надежда. Она просто взяла свой чемодан и сказала, что поедет к родителям. «Пока ты не решишь, кого ты хочешь найти — её или меня.» Он не поехал за ней. Он пошёл к Гадюке. Потому что решение уже было принято в тот миг, когда он увидел в парижском кафе её испуганный, отчуждённый взгляд. Это была она. Без сомнений. Без вариантов. Он не пошёл к родителям. Молли с Артуром начали бы уговаривать, осуждать, плакать. Он направился к дому Поттеров. Там, по крайней мере, был Гарри. Или Джинни. Кто-то, кто знал Гермиону так же, как он. Джинни открыла дверь, заспанная, в халате. Увидев его, её лицо сразу стало напряжённым и усталым. «Рон. Боже. Что случилось? Лиззи звонила маме в слезах, сказала, что вы вернулись, что ты...» «Это была она, Джин, — перебил он, входя в прихожую. Голос его был хриплым от бессонницы. — Во Франции. В кафе. Я видел её.» Джинни закрыла дверь и жестом повела его в кухню, подальше от спален. «Рон, остановись, — сказала она тихо, но твёрдо, наливая ему крепкого чая. — Вы с Лиззи были на медовом месяце. Ты женился. У тебя другая жизнь теперь. Что бы ты ни увидел...» «Она была беременная, Джинни! — он швырнул слова, как камни. — Больше, чем ты с Альбусом. С ней были охранники. Магглы с магическими чипами, я почувствовал! Она посмотрела на меня, и в её глазах был... страх. И пустота. Не узнала. Совсем.» «А почему она должна была узнать тебя, если это была не она? — Джинни села напротив, её глаза были полны боли. — Последний реальный след по всем министерским отчётам вёл в Нью-Йорк, Рон! Два года назад! Все закрыли дело, когда поняли, что она использовала поддельные документы, чтобы уплыть в Америку! Откуда ей взяться беременной во Франции?» «Потому что это был фальшслед! — он ударил кулаком по столу, чашки подпрыгнули. — Кто-то всё подстроил! Этот французский атташе, Леруа, артефакт, всё! Её украли, Джин! Возможно ей стерли память, увезли, и теперь она живёт в какой-то... золотой клетке, не помня, кто она!» Джинни смотрела на него, и в её взгляде уже не было прежней веры. Была лишь жалость и усталость от этой бесконечной, изматывающей погони за призраком. «Рон, послушай себя. «Стерли память». «Золотая клетка». Это звучит как дешёвый роман. Даже если допустить чудо... даже если это была она... зачем тебе это сейчас? У тебя есть Лиззи. Она добрая, она любит тебя, она готова была начать с тобой семью! Ты её бросил в чужой стране из-за... видения?» «Это не видение!» — его голос сорвался на шёпот, чтобы не разбудить детей. — «Я чувствую это здесь! — Он ударил себя в грудь. — Я её знаю. Каждый её вздох, каждую морщинку. Это была она. И она была в беде.» «А если и так? — Джинни выдохнула, проводя рукой по лицу. — Что ты можешь сделать один? Если её похитил кто-то с такими ресурсами... ты пойдёшь против него? Ты погибнешь. Или того хуже — навлечёшь беду на неё, если она всё-таки жива и счастлива в своей новой, пусть и странной, жизни.» «Счастлива? С охранниками и пустым взглядом? — Рон горько усмехнулся. — Это не счастье, Джин. Это плен.» Они сидели в тяжёлом молчании. Из другой комнаты донёсся сонный писк Альбуса. Джинни инстинктивно повернулась на звук, но потом снова посмотрела на брата. «Лиззи сказала маме, что ты кричал ей на улице, что она твоя жена, что вы ищете её три года, — тихо сказала Джинни. — Рон... если это правда та Гермиона, которую мы знали... она бы никогда не позволила стереть себе память. Она бы сражалась. А если не сражалась... значит, её сломали. Или... — она сделала паузу, — или она действительно не хочет, чтобы её нашли. Даже тобой.» Эти слова ударили сильнее всего. Потому что в них была доля ужасающей правды. Та Гермиона, его Гермиона, львица, могла бы разорвать любые путы. Но та женщина в кафе... она выглядела потерянной. И в её глазах, когда он назвал себя её мужем, было не признание, а лишь ужас и отторжение. «Я не знаю, что с ней сделали, — прошептал он, и его голос наконец дрогнул, выдав всю глубину отчаяния. — Но я должен узнать. Я должен понять, кто и почему. Потому что я... — он поднял на сестру мокрые от непролитых слёз глаза, — я до сих пор её люблю, Джин. И молчание Лиззи... оно было ответом. Да, Лиззи — удобно. С ней спокойно. Но это не... это не то. Это не она.» Джинни закрыла глаза, как будто от боли. Она понимала. Она смотрела на Гарри и понимала, что такое любовь, которую не выкорчевать. Но её сердце разрывалось между братом, которого она видела сходящим с ума, и новой невесткой, которой он только что сломал жизнь. «Что ты собираешься делать?» — спросила она наконец, обречённо. Рон потянулся к внутреннему карману, к шуршащему пергаменту. «Есть адреса. Места, где такие... люди, как её похититель, могут получать услуги. Особые аптеки, целители. Там могут быть записи. Следы.» «Это безумие. Тебя там убьют.» «Может быть, — он встал. — Но сидеть здесь... смотреть, как Лиззи плачет, а ты и мама пытаетесь меня «вернуть к жизни»... это хуже смерти. Прости, Джин.» Он повернулся к выходу. Она не стала его останавливать. Она просто смотрела, как его сгорбленная фигура растворяется в утреннем тумане за дверью, чувствуя, что теряет брата во второй раз. Первый раз — когда исчезла Гермиона. Второй раз — сейчас, когда он ушёл за её призраком, оставив всё, что у него оставалось реального. Рон шёл по пустынным улицам. В голове стучало: Почему беременна? От кого? Что они с ней сделали? Почему именно Франция? Зацепка была тоньше волоса, но он ухватился за неё. Он будет рыть. Он найдёт эту «особенную» аптеку под Миланом. Он узнает правду. Даже если это будет последнее, что он сделает. А в провансальском доме, в комнате, полной солнечного света и запаха детской присыпки, Гермиона Малфой целовала макушку своего спящего сына, стараясь не думать о том, почему образ рыжих волос, мелькнувший сегодня утром в зеркале её памяти, вызвал в груди не отвращение, как должно было быть, а ноющую, непонятную тоску.