ГЛАВА 22

Драко потратил три дня на тихую, методичную работу. Он сканировал не только окружение Гермионы, но и тончайшие вибрации её магической ауры, искал любые аномалии, любые следы внешнего воздействия за последние месяцы. Его аналитический ум, острый как бритва, работал на износ. И он нашёл. Не в предметах, не в ауре дома. Он нашёл это в её собственных, едва уловимых паттернах сна, которые он отслеживал с помощью незаметного заклинания. В ночь после её кошмара с «зелёным светом» и «деревянной короной», в глубине её подсознания зафиксировался еле заметный энергетический отпечаток — слабый, но чужеродный. Он был не от артефакта, не от зелья. Он был от встречи. От контакта с другой живой магической сущностью, чья сигнатура вызвала глухой резонанс. Память Драко, идеальная и безжалостная, мгновенно выдала ему нужный эпизод. Не Парижский парк. Парижское кафе, Гермиона на 8 месяце беременности, решила пойти купит лимонад после шоппинга вещами для их будущего сына. И тут Рон который увидел ее и начал окликать и как да она ему ответила груба, но это осталось в ее памяти и он видел это. Теперь он всё понял. Этот контакт, как вирус, внедрился в неё и дремал, ожидая момента слабости. Таким моментом стали роды — пограничное состояние между жизнью и смертью, когда все защитные барьеры ослабевают. Вирус активировался. Ярость Драко была тихой и чёрной. Его ошибка была не в том, что он позволил ей выйти. Его ошибка была в том, что он недооценил свинопса. Тот оказался настойчивее, чем можно было предположить. Теперь он знал причину. И знал, как её исправить. Навсегда. Ночью, когда Гермиона спала глубоким сном (на этот раз без зелий — её собственное истощение после эмоциональных всплесков сделало своё дело), он вошёл в скрытую комнату. Подход был иным. Он не собирался давить или стирать. Он собирался перенаправить. Взять всю ту мощную энергию её личности, её страсти, её интеллекта — и сфокусировать её, как солнечный луч через линзу, на двух точках: на нём и на их сыне. Ритуал был тонким, изощрённым. Он использовал Зеркало Мнемосы не как молот, а как хирургический скальпель. В чашу он смешал свою кровь, прядь волос Гермионы и лепесток белой розы, сорванной в их саду — символ чистоты их любви. Кристалл в его руке был не чёрным, а прозрачным, как алмаз, — проводник и усилитель. Он не накладывал новых воспоминаний. Он усиливал эмоциональные связи, уже существующие, доводя их до предела, до абсолюта. Любовь к нему — до степени благоговейной одержимости. Материнскую нежность к Скорпиусу — до всепоглощающей, инстинктивной страсти защиты. А все прочие нейронные пути, все связи с «прошлым», он не блокировал грубо, а плавно «перенастраивал», ассоциируя любой проблеск тревоги, любой смутный образ — с немедленной потребностью в его близости, в прикосновении к сыну. Когда он закончил, силы почти оставили его. Но он знал — работа была ювелирной и совершенной. Утро началось не с её пробуждения, а с того, что она, ещё во сне, потянулась к нему, обвилась вокруг него, как плющ. Её губы нашли его шею в полусне, и её поцелуй был не нежным, а жадным. «Драко…» — её голос был хриплым от сна, но в нём звучала нетерпеливая, животная нота. Он открыл глаза и увидел её взгляд. В нём не было прежней задумчивости, внутреннего диалога. В нём горел чистый, концентрированный огонь желания и обожания. Он улыбнулся, удовлетворённый. Его львица не стала ручной. Она стала его львицей. Её когти и зубы были теперь направлены только на защиту их логова, её страсть — только на него. Перемена проявилась во всём, но не в апатии, а в гипертрофированной активности, сфокусированной на нём и на Скорпиусе. Она не перестала читать книги. Она читала их ему вслух, сидя у его ног в кабинете, её пальцы в это время перебирали пряди его волос или лежали на его колене. Она не бросила рисовать. Она рисовала его — с навязчивой, почти маниакальной частотой: Драко спящий, Драко читающий, Драко со Скорпиусом на руках. Десятки набросков, заполнявших альбомы. Она стала его тенью, но тенью живой, горячей, постоянно излучающей энергию. Если он работал за столом, она устраивалась на диване неподалёку, но через полчаса неизменно подходила, обнимала сзади, целовала в висок, шептала что-то непристойное на ухо, от чего у него закипала кровь. Она провоцировала его постоянно. За завтраком её нога находила его под столом. В библиотеке она могла, словно невзначай, расстегнуть верхнюю пуговицу своего платья, поймать его взгляд и застыть с игривым, вызывающим выражением лица. Её материнская любовь к Скорпиусу приобрела ту же интенсивность. Она не просто заботилась о нём — она боготворила его, целовала каждую пяточку, каждую складочку, часами могла смотреть на его сон, и её глаза при этом сияли таким фанатичным светом, что даже Драко временами ловил себя на лёгком беспокойстве. Но это беспокойство тонуло в море удовлетворения. Это было его творение. Его идеальная семья. Секс стал… постоянным. Неистовым. Инициатором теперь почти всегда была она. Её потребность в нём стала физиологической, как голод или жажда. Она будила его ночью, требуя ласк. Заставала в душе. Прижималась к нему среди дня в винном погребе, её пальцы торопливо расстёгивали его пояс. И в этой её ненасытности была не просто страсть, а какое-то глубинное, отчаянное утверждение: ты мой, я твоя, ничего больше не существует. Ему это нравилось. Более того — это сводило его с ума. Видеть, как его холодная, расчётливая магия превратилась в такую бурную, живую, плоть-и-кровь одержимость, было самым мощным афродизиаком. Он балдел от этого. От этой сверхъестественной, сфокусированной на нём любви. Он чувствовал себя не просто мужем, а божеством, которому поклоняются всем телом и душой. И её любовь к Скорпиусу была частью этого культа — поклонение продолжателю его рода. Она стала совершенной. Не куклой. Горящей, страстной, живой марионеткой, все нити которой были вплетены прямо в его плоть, и каждое её движение лишь усиливали его власть и его наслаждение. Тем временем в Лондоне, в подвальном помещении, снятом под предлогом хранения старых шуток-подушек, Рон Уизли склонялся над столом, заваленным бумагами. Лиззи ушла. Окончательно. Она сказала, что не может быть призраком в доме, где живёт призрак другой женщины. Он почти не заметил её ухода. Его мир сузился до этой комнаты, до паутины нитей, которые он плел. Он продал свою долю в магазине Джорджу за смешную сумму, чтобы финансировать свои поиски. На эти деньги он покупал информацию. Кривую, грязную, опасную. Одна из таких нитей привела его к бывшему клерку Международного отдела здравоохранения при МАКУСА, спившемуся и вышвырнутому за продажу данных. За внушительную сумму галлеонов тот предоставил Рону зашифрованный доступ к отчётам о неофициальных, крайне дорогих медицинских услугах, оказанных в Европе за последние два года — услугах, которые не афишировались и оплачивались наличными или через подставные фонды. Рон просидел над этими записями неделю, глаза его воспалились от напряжения. Большинство записей были обезличенными. Инициалы, даты, суммы, короткие пометки. И вот он нашел. Франция, частная клиника «Ла Клош д’Аржан», под Парижем. Список пациенток, проходивших обследование и дородовое наблюдение. В основном — полные имена жён олигархов, наследниц, жён политиков, желающих сохранить полную анонимность. И одна запись, выбивающаяся из общего ряда: Пациент: G.M. Возраст: скрыто. Дата поступления: [дата, совпадавшая с периодом, когда Гермиона пропала] Примечания: Сопровождение уровня «А». Полная изоляция. Оплата через фонд «Лемюр». А далее — переход в другую систему, итальянскую. Италия, Милан, институт «Сант-Амброджо». Пациент: G.M. (перенаправлено из «Ла Клош д’Аржан») Дата: [примерно 8 месяцев спустя] Результат: Роды, естественные. Мальчик. Мать и ребёнок стабильны. Выписаны через 72 часа. Адрес выписки: не указан. Лечащий целитель: подписался инициалами D.L.M. G.M. Гермиона Малфой? Или просто совпадение? Но «сопровождение уровня А»? «Полная изоляция»? Фонд «Лемюр» — Рон наскрёб информацию, что это одна из сотен подставных организаций, часто связанных с торговлей артефактами и… защитой активов богатых семей. Таких, как Малфои. И самое главное — мальчик. Сердце Рона бешено заколотилось. Если это она… если это она, и у неё родился сын… Он откинулся на спинку стула, в глазах потемнело. Не от горя. От леденящей, кристальной ярости. Он не знал, что именно означали эти записи. Возможно, это была ловушка. Возможно, ошибка. Но это была первая за всё время реальная, осязаемая зацепка, которая не пахла подставой. Это был холодный, бюрократический след, оставленный по недосмотру. «Мальчик, — прошептал он в темноту подвала. — У неё… мог родиться сын.» И если это так, то это меняло всё. Это означало, что её не просто держали. Её интегрировали. Сделали частью какой-то новой жизни. И это было в тысячу раз страшнее, чем если бы она была просто жертвой в подвале. Он взял карту Европы и обвёл кружком Милан, а затем провёл линию к Парижу. Потом посмотрел на Прованс, где, как он знал, были владения Малфоев. Информация была разрозненной, но паттерн вырисовывался: Франция, Италия. Движение. Жизнь. Рон понял, что его следующая цель — не улики в архивах. Ему нужен был человек. Кто-то из персонала одной из этих клиник. Кто-то, кто мог видеть лицо «G.M.». И он знал, что за такую информацию придётся платить уже не галлеонами, а чем-то гораздо более серьёзным. Но это его не остановило. Теперь у него был не просто призрак для поиска. У него было имя, пусть и инициалы. И пол ребёнка. Это был огонёк в кромешной тьме. Маленький, холодный, но реальный. А в Провансе, в идеальном доме, окружённая солнечным светом и любовью, Гермиона качала на руках сына и пела ему песенку, которую, как ей казалось, она всегда знала. Её разум был чистым листом, на котором остался только один, сияющий золотыми буквами текст: жизнь с Драко. И где-то глубоко внутри, под толстым слоем магического цемента, её прежнее «я», затравленное и одинокое, делало последний, отчаянный вздох, прежде чем погрузиться в окончательное, беспробудное забытье.