ГЛАВА 24

Город встретил Рона запахом кофе, жареного миндаля и пыли веков. Запись в церковной книге жгла его сознание: Scorpius Hyperion Malfoy. От союза Draco Lucius Malfoy и Hermione Jean Malfoy. У него было доказательство. Теперь он знал имя её сына. И то, что она взяла его фамилию. Но где они? Запись указывала на «частную капеллу поместья». Поместий в Провансе — десятки. Рон купил самую подробную карту региона и начал методичный, безумный обход. Он спрашивал в тавернах, у торговцев: «Не слышали ли о богатой английской семье Малфой? Молодой муж, рыжая жена, младенец?» В деревушке Сен-Мартен-де-Лаванд старуха, продававшая мыло, пробормотала, кивая в сторону холмов: «Да, да… большая белая вилла за кипарисовой аллеей. Купил её холодный месье с севера. Красивая мадам с волосами цвета осенних листьев. И малыш… редко их видят». Этого было достаточно. Рон поселился в дешёвом пансионе и начал наблюдение. Драко уехал в Париж на экстренную встречу. «Я запрещаю тебе выходить за пределы сада, — сказал он Гермионе, целуя её в лоб. — Даже в сад — только с няней-эльфом. Я вернусь к ужину.» Но день был таким ослепительным. Скорпиус капризничал. «Мы только до деревни и обратно, — прошептала она сыну. — Быстро-быстро.» Она оставила няне записку, посадила Скорпиуса в слинг и вышла через боковую калитку. Деревня была идиллией. Гермиона сияла, сидя за столиком с кофе и покачивая сына. Именно в этот момент из-за угла вышел он. Высокий, исхудавший, с диким взглядом. Он замер, и его лицо исказилось смесью неверия, боли и надежды. У неё внутри всё сжалось в ледяной комок. Отвращение. Рон. Имя пронеслось, как удар грома, и с ним хлынула волна вложенной, гипертрофированной ненависти. «Гермиона… Боже… Это правда ты?» Она вскочила, прикрывая рукой голову Скорпиуса. «Не подходи!» — её голос прозвучал резко, истерично. «Гермиона, это я! Рон! Смотри на меня!» — он остановился в метре, его руки дрожали. «Я тебя не знаю! Уйди!» «Не знаешь? Ты моя жена! Мы были женаты три года!» — его голос сорвался на крик. «Врёшь! У меня один муж! Драко Малфой! Ты… вы все отвергли меня! Вы предали меня, когда я полюбила его!» Рон смотрел на неё, будто видел призрак. Он стёр ей память. Переписал всё. «Гермиона, слушай, — он говорил медленно, каждое слово — гвоздь. — Он похитил тебя. Помнишь зеркало? Зеркало Мнемосы? Он стёр твою память и вложил в тебя эту ложь! Ты не жена ему! Мы с Гарри, с Джинни, все искали тебя!» «ЛЖЕЦ!» — её крик разорвал воздух. Скорпиус испуганно зашевелился. «Вы все отвернулись от меня! Я помню твой голос! Помню, как ты кричал на меня! Как швырнул в меня кружкой в том пабе! Ты ненавидел меня за мой выбор!» Рон побледнел. Он никогда не делал этого. Это чужая, ядовитая память. «Я никогда не делал этого, Гермиона! Это он! Он вложил тебе в голову этот бред, чтобы ты боялась нас!» «Я вам всем верила! — слёзы текли по её лицу, но в них была только ярость. — А вы оказались лицемерами! Вы хотели, чтобы я осталась в своей маленькой клетке, а когда я выбрала свободу, настоящую любовь, вы ополчились на меня!» Её слова были чудовищны. Рон понял, что спорить бесполезно. «Смотри на меня, — прошептал он, и голос его стал тихим и надтреснутым. — Просто смотри. Разве в моих глазах ты видишь ненависть?» Она смотрела. И видела только боль, которую её новая сущность принимала за ложь. «Я вижу человека, который не может смириться, что я счастлива без него! Уйди! Ты пугаешь моего сына!» Скорпиус расплакался. Этот звук вернул Рона в реальность. «Хорошо, — сказал он хрипло, отступая. — Я уйду. Но знай одно. Ты не счастлива. Ты в тюрьме. А он — твой тюремщик. И однажды ты это вспомнишь.» Он увидел двух мужчин в тёмных очках, стремительно приближающихся к площади. Охрана. Бросив на неё последний взгляд — взгляд человека, прощающегося с призраком, — он скрылся в лабиринте улочек. Гермиона стояла, трясясь, пытаясь успокоить Скорпиуса. В голове гудел мотив: предатели, лицемеры, они ненавидят меня. Драко вернулся позже, чем планировал. В доме висела тревожная тишина. Старший охранник, бледный, доложил о случившемся в деревне. Лицо Драко стало каменной маской. «Где она?» «Уложила ребёнка. В своей комнате, сэр.» «Никто не входит. Никто.» Он не пошёл к ней сразу. Сначала он зашёл в кабинет, закрыл дверь, опёрся руками о тяжёлый дубовый стол. Его дыхание было ровным, слишком ровным, будто он силой сдерживал ураган внутри. Он так тщательно всё выстроил. Каждую деталь. И эта одна, единственная, глупая, самонадеянная прогулка могла всё разрушить. Уизли видел его сына. Ярость, холодная и бездонная, поднималась из самой глубины, грозя смести всё на своём пути. Он дал ей всё. Дом, безопасность, любовь. А она… она рискнула этим. Рискнула ими. Только когда он полностью овладел собой, вытеснив панику в самый тёмный уголок сознания, он вышел из кабинета и направился в её спальню. Он вошёл без стука. Она сидела в кресле у камина, хотя огонь не горел. Скорпиус, судя по всему, был уже в детской. Она смотрела в пустоту, её лицо было застывшей маской потрясения. Он закрыл дверь. Звук щелчка был оглушительным в тишине. «Встань.» Она вздрогнула и медленно поднялась, будто её конечности были свинцовыми. Она не смотрела на него. «Кто разрешил тебе выходить из дома?» — голос был тихим, плоским, без единой ноты тепла. «Я… я просто…» «Я задал вопрос. Кто разрешил?» «Никто… Но, Драко, он был там! Рон! Он говорил ужасные вещи! Он пытался…» «Я ЗНАЮ, ЧТО ОН ГОВОРИЛ!» — его рёв сорвался внезапно, заставив её отшатнуться. Он пересёк комнату за два шага, его лицо было искажено холодной, безумной яростью. «Я ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛ! ИЗ-ЗА ТВОЕГО ГЛУПОГО УПРЯМСТВА ОН НАШЁЛ ТЕБЯ! ОН ВИДЕЛ ТЕБЯ! ВИДЕЛ НАШЕГО СЫНА!» «Я не знала! Я просто хотела прогуляться!» — её голос сорвался в плач. «ТЫ НЕ ДОЛЖНА ХОТЕТЬ НИЧЕГО, КРОМЕ ТОГО, ЧТО Я ТЕБЕ РАЗРЕШАЮ!» — он схватил её за плечи, тряхнул с такой силой, что её зубы щёлкнули. «Ты испортила всё! Всю мою работу!» «Прости! Прости, пожалуйста!» — она рыдала, его пальцы впивались ей в плоть. Его ярость искала выход. Он оттолкнул её от себя, резко, с такой силой, что она отлетела назад, споткнулась о край ковра и, потеряв равновесие, ударилась виском о резной угол мраморного камина. Глухой, страшный стук. Её тело обмякло и сползло на пол. Драко замер. Ярость мгновенно сменилась леденящим ужасом. Он увидел, как по её виску, прямо у линии волос, стекает алая струйка. «Нет…» — выдохнул он. Он рухнул на колени рядом. «Гермиона? Очнись! Прости, я не хотел…» Она не открывала глаза. Её дыхание было прерывистым. Издалека, из детской, донёсся встревоженный плач Скорпиуса, почувствовавшего беду. Паника, острая и всепоглощающая, сжала его горло. Не сейчас. Только не это. Он не мог позволить никому увидеть её в таком состоянии, даже эльфу. Собрав всю волю, он поднял её на руки — она была безвольной и страшно лёгкой — и, почти бегом, перенёс через коридор в свой кабинет. Там он уложил её на длинный кожаный диван. Плач Скорпиуса становился настойчивее. Драко, стиснув зубы, вышел, на минуту скрылся в детской и вернулся, неся на руках затихшего, но всхлипывающего сына. Он уложил его в большую кожаную кресло-качалку, накинул на спинку плащ, чтобы ребёнок не упал, и бросился к Гермионе. Его руки дрожали, когда он извлёк палочку. Заживляющие чары, диагностические. Физическая травма была неглубокой, сотрясение — минимальным. Но барьеры… Он послал тонкий щуп магии в её сознание и почувствовал то, чего боялся больше всего: зыбкую, тревожную рябь на поверхности некогда гладкого озера. Удар мог нарушить хрупкую архитектуру ложных воспоминаний. Он сидел на краю дивана, сжав её холодную руку в своей, слушая, как её прерывистое дыхание смешивается с тихим посапыванием Скорпиуса в кресле. Ему нужно было действовать, укреплять защиту, пока она без сознания. Но его парализовала вина и страх. Он чуть не убил её. Своим гневом. Именно тогда её веки затрепетали. Губы шевельнулись. «…не надо… не уходи…» — прошептала она, так тихо, что он едва расслышал. Сердце Драко упало. Прорыв. Настоящий. «Всё хорошо, любовь моя, — заговорил он быстро, низко, накладывая чары успокоения и углубляя сон. — Я здесь. Ты в безопасности. Никто не придёт. Никто не заберёт тебя. Спи.» Но она уже не могла ответить. Она падала в тёмную пучину, и в этой пучине вспыхивали образы. Яркие, отрывистые, не связанные с отвращением. Не кафе в Париже. Их лондонская квартира. Утро. Она сидит за столом с бумагами, а он, Рон, пытается накормить её с ложки чем-то подгоревшим, что он сгоряча назвал «омлетом», и они оба смеются, и в его глазах нет ненависти, нет отвращения. Там есть смущение, глупая неловкость и… бесконечная, простая нежность. Потом — Нора. Она сидит на кухне, и Молли, а не Драко, гладит её по волосам, и говорит что-то мудрое о браке, и в её глазах нет осуждения, а есть понимание и грусть. Боль в виске пульсировала в такт этим вспышкам, каждая картинка была уколом света в кромешной тьме её нынешней жизни. Они были тёплыми. Настоящими. Они не вызывали отвращения. Они вызывали щемящую, невыносимую тоску. Её последнее смутное ощущение перед полной темнотой — это его руки, поднимающие её с пола в кабинете, его панический шёпот: «Прости, прости, любовь моя, я не хотел…» — и далёкий, уже утихающий плач Скорпиуса из кресла. А в её собственном разрушающемся сознании два мира — тёплый, шумный, полный любви прошлый и холодный, ослепительный, одержимый настоящий — столкнулись в оглушительном грохоте, от которого, казалось, треснул самый фундамент её разума. Драко смотрел, как её лицо окончательно расслабляется, погружаясь в исцеляющий сон, навязанный его чарами. Он провёл рукой по её щеке, стирая след крови и слез. Паника медленно отступала, сменяясь леденящей решимостью. Он всё исправит. Он залатает бреши. Он сделает барьеры ещё прочнее. Удар был случайностью, барьеры могли просто дрогнуть от физической травмы. Он не мог допустить мысли, что она что-то увидела. Нет. Всё обошлось. Он услышал лишь обрывок бреда, вызванный болью. Он поднял голову и встретился взглядом с карими глазами Скорпиуса, который, устав от плача, просто смотрел на него из кресла. В этих глазах была детская чистота и вопрос. «Всё в порядке, сын, — тихо сказал Драко, больше себе, чем ему. — Маме просто нездоровится. Всё будет как прежде.» Но, укладывая сына обратно в кроватку и возвращаясь сидеть у дивана с Гермионой, он не мог отделаться от чувства, что под ногами дрогнула сама почва его идеального, выстроенного мира. И этот мир пах теперь не лавандой и роскошью, а страхом, кровью и призраком тепла, которого он никогда не чувствовал, но которое теперь, как укор, жгло её память изнутри. Он его не видел. Он не должен был его видеть. Но он знал — что-то просочилось. И это «что-то» теперь спало в ней, крошечная заноза в плоти иллюзии, которую он должен был любой ценой извлечь, пока она не воспалилась.