Осколки тишины

***

Они стояли так, казалось, целую вечность. Время в кабинете заведующей зациклилось, превратившись в бесконечный момент, где существовали только два сердца, бьющихся в рваном, сумасшедшем ритме. Ирина чувствовала тепло его тела сквозь пальто, и это тепло было самым реальным, что случалось с ней за последние десятилетия. Но реальность — холодная, расчетливая реальность в лице Аленникова — уже начала просачиваться сквозь щели их внезапного объятия. Первой опомнилась она. Страх, впитанный в кровь за годы жизни с Анатолием, сработал как инстинкт. Ирина резко, почти грубо, уперлась ладонями в грудь Геннадия и оттолкнула его. Она отступила на три шага, тяжело дыша, и начала судорожно поправлять пиджак, словно пытаясь вернуть себе статус «железной леди». Её руки всё еще дрожали, и она спрятала их за спину. — Извини, — выдохнула она. Голос прозвучал чужим, севшим. — Извини, Геннадий Ильич. Это… это была минутная слабость. Переутомление. Кривицкий замер. Его руки всё еще были приподняты, словно он продолжал обнимать пустоту. В его карих глазах отразилось такое непонимание и такая острая боль, что Ирине захотелось зажмуриться. — «Извини»? — переспросил он, и в его голосе прорезалась та самая хрипотца, которую она слышала в их последнем телефонном разговоре из прошлого. — «Извини», Ирина Алексеевна? После тридцати лет тишины? После того, как я зашел сюда и увидел тебя… свою Иру… ты говоришь мне «извини»? — Я Павлова, Геннадий Ильич, — она намеренно ударила его своей новой фамилией, как хлыстом. — Ирина Алексеевна Павлова. Начмед этого института. А вы — новый сотрудник, который пришел на собеседование. Давайте соблюдать рамки. Геннадий медленно опустил руки. Он смотрел на неё, и под его взглядом Ирина чувствовала себя обнаженной. Он видел всё: и её страх, и её отчаяние, и ту ложь, которой она пыталась от него отгородиться. — Павлова, значит… — он горько усмехнулся и начал медленно мерить кабинет шагами, как раненый зверь в клетке. — А я ведь искал тебя, Ир. Первые пять лет в Израиле я писал письма. На твой старый адрес. Я надеялся, что ты ответишь. Что проклянешь, пошлешь к черту, но ответишь! — Письма? — Ирина вскинула голову, её изумрудные глаза сверкнули гневом. — Ты уехал на месяц! Ты обещал вернуться через месяц, Кривицкий! Я купила платье. Ты хоть представляешь, что это такое — стоять перед зеркалом в белом шелке и понимать, что человек, за которого ты собиралась выйти через неделю, просто… исчез? Что его телефон молчит? Что его мать умерла, а он решил, что я не достойна даже звонка? — У меня не было выбора! — Кривицкий резко развернулся к ней. — Мама умирала долго. Опухоль мозга, Ира. Она не узнавала меня, она кричала от боли, а у меня на руках не было ни копейки. Я, дипломированный врач, работал по ночам грузчиком в порту, а днем мыл полы в клинике, где она лежала, просто чтобы мне разрешили посидеть у её кровати лишний час. Он поднял глаза, и в них была такая бездонная, выстраданная мука, что Ирина невольно отступила. — Я писал тебе. Каждую ночь на обрывках рецептурных бланков. Писал, что люблю, что скоро заберу. Но письма возвращались. Сначала «адресат не найден», потом — «адресат выбыл». Я не знал, что твой отец, узнав о моём бегстве, сменил квартиру и запретил всем знакомым давать мне твой номер. Я звонил в Первый Мед, но мне отвечали, что Павлова здесь больше не работает. Павлова... Понимаешь? Ты уже стала чужой женой, пока я там, в Хайфе, закладывал свои последние часы, чтобы купить маме лекарства. Геннадий сделал шаг к ней, его лицо исказилось от горькой усмешки. — А потом мама умерла. И я остался один в чужой стране, с огромными долгами и выжженной душой. Я не мог вернуться к тебе нищим, сломленным неудачником, зная, что ты уже замужем за Николаем. Я представлял, как ты смотришь на меня — презирающая, холодная... и я струсил. Да, Егорова, я струсил! Я боялся увидеть в твоих глазах, что я тебе больше не нужен. Я женился на Рите не от любви — от одиночества, от желания хоть как-то заглушить этот бесконечный крик внутри. Я пытался стать «правильным», успешным, знаменитым... Но каждый раз, когда я брал скальпель, я видел твои руки. Каждый раз, когда закрывал глаза, я слышал твой смех. Он подошел почти вплотную, и Ирина почувствовала жар, исходящий от него. — Я не смог вернуться раньше, потому что мне казалось, что я тебя недостоин. А теперь я вижу этот кабинет, этот статус, этот твой холеный вид... и я понимаю, что я всё равно не могу без тебя дышать. Ты можешь называть меня гадом, можешь гнать меня, можешь ненавидеть — ты имеешь на это полное право. Но не говори, что мне было легко. Я умирал каждый день эти тридцать лет, Ира. Каждый. Божий. День. Ирина слушала его, и её мир, такой прочный и защищенный связями Аленникова, рушился на куски. Она видела перед собой не «гениального хирурга», а того самого Генку, который когда-то обещал ей горы свернуть. И за всей этой его сединой и морщинами скрывался тот же мальчишка, который так и не научился жить без неё. — Почему ты не приехал, когда Николай ушел? — прошептала она, и в её голосе впервые за разговор прорезались слезы. — Почему ты ждал еще семь лет? — Потому что я узнал про Аленникова, — Геннадий горько вздохнул и отвел взгляд. — Я видел его фото в газетах рядом с тобой. Я понимал, КТО это. Я понимал, что я против него — никто. И я снова испугался, Ир. Испугался, что не смогу дать тебе ту жизнь, к которой ты привыкла. Но месяц назад я понял... что если я не увижу тебя еще раз, я просто не доживу до следующей весны. Он замолчал. В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене — подарок Анатолия. Каждый тик был как удар метронома, отсчитывающий время их новой, опасной реальности. Ирина смотрела на него, и его «прости» теперь казалось ей самой ничтожным, жалким словом. Она понимала, что их тридцать лет — это не просто ошибка, это огромная, братская могила их общих надежд. — Гена... — она протянула руку, желая коснуться его щеки, но в этот момент на столе ожил внутренний телефон. Громкий, резкий звонок разрезал воздух. На экране высветилось: «Аленников» Ирина замерла. Её лицо мгновенно стало пепельным. Она посмотрела на телефон, потом на Геннадия, и в её глазах отразился такой первобытный ужас, который Кривицкий никогда раньше не видел.