Часть 11

Заглянув в высокие окна столовой, я обратила свой взгляд к небу, чтобы полюбоваться ярко сияющей луной. За ней была лишь кромешная тьма, отчего она казалась еще прекраснее — центром внимания. И выглядела она такой одинокой. Стоя так высоко, там, куда никто не мог дотянуться, она не смотрела на меня с одобрением. Она вообще не смотрела на меня свысока. Я снова позволила бархатным занавескам опуститься перед окном, скрывая напоминание о том, что должно было произойти. После коротких прощаний, Муками ушли всего несколько мгновений назад, и Юма признал, что вряд ли они вернутся. Мое сердце сжалось еще сильнее, но я натянула на лицо улыбку и смотрела им вслед; их головы вскоре скрылись в бледном лунном свете. На столе стояло лишь одно блюдо: серебряный нож, вилка и простая керамическая тарелка. Довольно варварски по меркам высокой кухни, но времени не хватало. Часы вот-вот пробьют полночь, и я скоро узнаю, оправдалась ли моя вера в Шу. «Оправдалась», — сказал я себе, опускаясь на пианино и по очереди хрустя пальцами. Выпрямив спину и вытянув пальцы, я ощутила спокойствие, тишину и абсолютное умиротворение. Это было похоже на плывение по каналу, усеянному розовыми кувшинками, лодка игриво покачивалась из стороны в сторону, но не настолько, чтобы перевернуться. Солнце светило не только сверху, но и отражалось в спокойной воде, и всё же дул лёгкий ветерок, который не успокаивал жару, но на мгновение всё становилось хорошо. Я начала играть. Конечно, я не помнила «Лунную сонату» наизусть, да и не помнила, как играла её с Шу. Но я никогда не могла забыть, как прекрасно он её исполнил на скрипке. И вот, когда его музыка мягко звучала в моей голове, я продолжала играть; так же, как он вкладывал душу в своё исполнение, я делала то же самое, и мне почти казалось, что он снова играет со мной. Я не обманывала себя, думая, что могу играть так же идеально, как он — мои пальцы большую часть времени двигались сами по себе, и мне не стоило учить их двигаться туда, куда они не хотят. Но по мере того, как я то и дело спотыкалась, то начинала отклоняться от привычного ритма и играть в этих новых направлениях, я всё больше и больше вживалась в произведение. Люди постоянно заучивали наизусть сложные классические произведения, и делали это хорошо, но я никогда не видела в этом ничего забавного. В музыке была радость, и, возможно, я могла чему-то научиться в жизни, ошибаясь — позволяя себе спотыкаться о клавиши. Потому что всякий раз, когда я совершала ошибку, я училась снова подниматься, просто следовать музыке в своем сердце. Хотя я играла всего несколько мгновений, когда я закрывала глаза, я чувствовала, что нахожусь именно там, где должна быть. Не могло быть никакого прошлого, будущего или настоящего, которые имели бы смысл, если бы я не была погружена в игру на пианино, и я боялась, что если я уберу руку, моя жизнь, возможно, никогда больше не будет похожа на то, как плывешь по этому каналу. Но я это сделала, я отдернула руки. После того, как я дала последней ноте затихнуть, словно лебединой песне, я неохотно открыла глаза и посмотрела через комнату. За длинным обеденным столом, прислонившись к дверному косяку со скрещенными на груди руками, стоял Шуу. Я резко вскочила на ноги и побежала бы к нему, если бы в тот же момент моя голова не раскололась. Я крепко сжала край пианино. Комната на мгновение померкла, и Шуу исчез из дверного проема; я боялась, что это был сон. Но я почувствовала, как его руки обняли меня за талию, притянув к себе так, что мне больше не пришлось бороться за то, чтобы встать. Мои глаза закрылись, и я обняла его в ответ, осмелившись насладиться его объятиями хотя бы на мгновение. Он потянул за воротник моего колючего свитера, обнажив два следа от укусов Рейджи. Я каждый день смотрела на них в зеркало, поэтому точно знала, на что он смотрит — синяки почти исчезли, оставив лишь легкий желтоватый оттенок, но следы от клыков все еще были алыми и слегка покрыты корочками. В отличие от следа от укуса Шуу, на их заживление потребуется еще некоторое время, и шрамы, скорее всего, останутся навсегда. «Прости», — прошептал он мне на ухо. Всё ещё обнимая его, я отстранилась, чтобы посмотреть в его голубые глаза. Я скучала по ним, и хотя мне было неприятно видеть его таким расстроенным, в их блеске было что-то неземное. Я вздохнула: «Ты — придурок». Шуу слегка опустил голову: «Я знаю». «Но ты же не позволишь ему снова причинить вред мне или кому-либо еще, верно?» — спросила я. Скорее риторически. "Нет-" «Тогда я тебе доверяю», — улыбнулась я, обрадовавшись тому, как Шуу выпрямился после моего замечания. — «А когда мы с ним разберемся, у нас появится другая проблема, которую нужно будет решить». Прежде чем Шуу успел ответить, он вырвал у меня руки и повернулся к дверному косяку, утащив меня за спину. Я не осмелилась выглянуть из-за него, потому что знала, кто наконец-то пришел, и думала, что упаду в обморок, увидев его одного. Когда он наконец заговорил, мои ноги подкосились, и я рассеянно схватилась за рубашку Шуу, чтобы не упасть. «О, старший брат, — проворчал Рейджи, его дрожащий голос выдавал трещину в его самообладании, — уже немного поздно начинать пытаться, не так ли?» Затем меня отбросило через всю комнату. Вытянув руки, я ударилась о край стола и едва успела споткнуться. Позади меня раздался резкий грохот, сопровождаемый зловещей какофонией нескольких долгих фортепианных нот. Когда я резко повернула голову к пианино, его уже не было; Рейджи пролетел через всю комнату, врезав Шу прямо в середину клавиатуры и расколов инструмент пополам. Теперь они голыми руками скребли остатки сломанной древесины и струн, и Рейджи побеждал. Шу, может, и старший брат, но ему удалось удержаться от того, чтобы пролить мою кровь. Я не собиралась позволить ему расплачиваться за это. Вот для чего я попросила Руки накрыть стол. Я схватила один из столовых приборов и, неуклюже перебираясь через комнату, наблюдала за их мучениями. Только на полпути я поняла, что схватила вилку, а не нож — проклятые эти западные люди со своими сложными столовыми приборами, — но я всё равно решила им воспользоваться. Крепко обхватив маленькой ручкой обеими руками, я, прежде чем успела себя переубедить, опустила серебряную вилку на спину Рейджи. Сильно. Когда я отпрянула, зубцы вилки лишь наполовину вонзились ему в лопатку, не выдержав ощущения, будто вонзаешь оружие в чью-то плоть. Возможно, в тот момент я поступила глупо, потому что была настолько ошеломлена тем, как легко пронзить кого-то вилкой, словно ударить ею по стейку, что не воспользовалась шансом убежать. Рейджи, ослабив хватку на горле Шу, вздрогнул и медленно повернул голову, чтобы посмотреть на меня. Его кроваво-красные глаза сначала упали на ручку вилки, торчащую из спины, а затем на мою застывшую фигуру. Я пошатнулась назад, нащупывая стол позади себя, наблюдая, как черные и седые пряди его волос и одежды сливаются воедино, и он превратился в размытое пятно. Должно быть, он толкнул меня, потому что воздух вырвался из моих легких, и вдруг у меня заныла спина от ударов о подлокотники стула. Прежде чем я успела снова встать, Рейджи схватил меня за свитер — я слышала, как рвутся швы, когда он поднимал меня с ног, — и швырнул на стол. Он наклонился вперед, готовый снова вонзить в меня руку, но вилка его не научила. Стол все еще стоял рядом; мои пальцы схватили все, что попадалось под руку — тарелку. В одно мгновение я разбила красивый узор с голубой ивой в сотни мелких осколков ему на голову, а остатки осыпались на мое платье. Рейджи отступил сдавленным криком, несвойственным обычно такому невозмутимому человеку. Но затем он завизжал и зарычал; Шуу подошел к нему сзади, его растрепанные золотистые волосы едва виднелись за силуэтом Рейджи, и толкнул ручку вилки, торчащую у него за спиной. Он еще немного подергался, а затем, внезапно, снова ухмыльнулся, и тут перед ним оказался Шуу — Рейджи развернул их обоих, прижал к столу рядом со мной и маниакально смеялся над своей победой. Я нахмурилась и потянулась назад, ударив рукой только по пустому столу. Где же нож? — подумала я. В руке Рейджи. Нож был у него в руке, и он целился острием прямо в середину груди Шуу, используя обе руки и всё тело, чтобы протолкнуть нож как можно глубже. Шуу сопротивлялся изо всех сил, стиснув зубы, отталкивая руки брата. Он старался изо всех сил, отчаяние поглощало каждую его мышцу, когда он боролся за свою жизнь, за наши жизни. Шуу слегка поколебался, и этого было достаточно, чтобы Рейджи снова поднёс нож к его груди, опустив кончик ножа под кожу Шуу. Я издала безмолвный крик — он не мог проиграть, не снова. На столе остался только бокал, каким-то образом нетронутый нашей дракой. Я вскочила на ноги и, не обращая внимания на то, что начинала чувствовать себя затуманенной и что в комнате было слишком ярко, отошла чуть дальше от драки братьев. Крепко сжимая ножку бокала, мои костяшки пальцев побледнели, я запрокинула голову к потолку и, хотя я давно уже разочаровалась в Боге, вдруг начала бормотать молитву. Я опустила бокал на вытянутое запястье, и резкая, жгучая боль пронзила всю руку. Кровь, ярко-красная, скапливалась в местах разрезов, с сожалением стекая на ковер. Как и планировалось. Он почувствовал запах моей крови и перестал сопротивляться. Рейджи недоверчиво оглянулся на меня, почти дрожа от того, как мало он мог себя контролировать. В момент слабости Шуу сбил его с ног, и тот, подпрыгнув, поморщился, когда вилка вонзилась в него еще глубже. Меня охватило облегчение, когда я увидела, что Шуу, несмотря на небольшой кружок крови посередине рубашки, в порядке. У него в руке тоже был нож, и он на мгновение замешкался, увидев, как его младший брат беспомощно извивается на полу. Но затем он все равно пронзил его бедро ножом, вонзив его так глубоко, как только мог. Рейджи в ближайшее время уже не пошевелится. Радостно я рухнула на пол. Шуу в мгновение ока оказался рядом со мной, положив мою голову себе на колени, лихорадочно дергая за рукава своей рубашки и сбрасывая ее с плеч. Я не могла обратить на его безумие никакого внимания. «Ты это сделал», — я посмотрела на него, уверенная, что улыбаюсь. Но он посмотрел на меня с ужасом, и я вытянула шею, чтобы посмотреть на свою руку, бледную как кость и покрытую кровью. Сказать, что я вся в крови, было бы преуменьшением, потому что она действительно свободно текла из одной из ран на запястье, и тут мне показалось, что мои глаза закрываются; вокруг моего зрения появилась черная кайма, но на самом деле это было так. Это было… Комната отдалялась, и мне кажется, я почувствовала, как Шуу обхватил рубашкой обжигающую боль, но я не могла быть уверена. Он начал что-то шепотом говорить, и я помню, как ответила сердцем, как если бы я ошиблась на пианино; А потом, хотя я лежала, мне показалось, что я падаю назад, и его не стало.