Глава 2. Аморето.

Зореград, Болгария.       С помощью портала Том и Антонин переместились в Болгарию, в родной город Долохова. Население здесь было исключительно магическим: как и в других городах Восточной Европы, местные волшебники предпочитали полную изоляцию от магглов. Впрочем, здесь их даже называли иначе — неведи, то есть «те, кто не ведают».       Город оказался довольно большим и раскинулся на побережье Чёрного моря. Вдалеке виднелся порт, куда прибывали волшебные корабли, а неподалёку шумел оживлённый рынок, полный людей. За ним начинались жилые кварталы: узкие улицы, вымощенные булыжником, аккуратные дома с красными черепичными крышами, выстроенные словно под линейку. Повсюду росли деревья, кустарники и цветы, наполняя воздух густым ароматом трав и пыльцы. Ближе к центру тянулись торговые улицы, уставленные лавками, кафе и мастерскими. Со всех сторон доносились разговоры, смех, стук молотков и звон колокольчиков над дверями. В самом сердце города возвышался огромный храм, совсем не похожий на британские волшебные церкви. Ярко расписанный, богато украшенный, с высокими куполами, сияющими золотом, он притягивал взгляд издалека. Витражи переливались в солнечном свете, а от самого здания веяло древней магией и величием.       — Ты впервые в Восточной Европе? — поинтересовался Долохов.       — Да, — коротко ответил Том.       — И как тебе?       — Впечатляет, — признал он, оглядываясь по сторонам.       Площадь жила своей неторопливой жизнью. Волшебники в мантиях свободно разгуливали, не пряча палочек. Магия использовалась повсюду и совершенно открыто. Даже маленькие дети с азартом колдовали, выводя в воздухе причудливые силуэты зверей и птиц.       — Какое здесь население? — спросил он.       — Около тридцати тысяч, — прищурившись, ответил Антонин. — Город портовый, людей тут немало, хотя и меньше, чем в столице. Там уже почти сорок тысяч волшебников.       Они подошли к конюшням, где стояли кареты.       — Повикайте ми каляска до имението, — сказал Долохов одному из работников.       — Разбира се, княже. Само момент.       Слуги тут же засуетились, готовя карету вне очереди. Остальные ожидающие не возмущались: они молча отступали в сторону, проявляя уважение.       — Насколько я понял из твоих слов, этот город принадлежит твоей семье? — уточнил Том.       — Не совсем «принадлежит», — ответил Долохов, подбирая слова. На английском он говорил очень хорошо, выдавал его лишь отчётливый славянский акцент да редкие паузы, когда требовалось время, чтобы вспомнить нужное слово. — Моя семья много веков назад основала Зореград. Мы вкладывали деньги, развивали город, чтобы сюда съезжались волшебники. В общем, так продолжается и по сей день. Конечно, у города есть свой градоначальник, своя дума: они занимаются делами, организуют жизнь. Но по важным вопросам всё ещё советуются с нами. Хотя, по правде говоря, в последнее время всем управляет моя младшая сестра. Пока я… путешествую.       Карету подали почти мгновенно, и Том с Антонином отправились за город, туда, где располагалась усадьба семьи Долоховых. Вид, открывшийся перед ними, можно было описать одним словом — величественный.       Едва они въехали на территорию, перед глазами раскинулся ухоженный ландшафт. Широкая аллея, обсаженная аккуратно подстриженными липами, тянулась к главному входу. В отдалении зеленел сад с плодовыми деревьями — вишнями, яблонями и сливами. Повсюду пестрели цветы: на клумбах, в расписных керамических горшках, а вьющиеся растения обвивали стены и колонны. За всем этим явно тщательно ухаживали, чувствовалось, сколько внимания уделяется каждому уголку.       Сама усадьба выглядела внушительно, словно сошла с полотен старых мастеров. Двухэтажное здание из светлого камня с красноватой крышей возвышалось над округой. Фасад украшали резные дубовые карнизы, арочные окна обрамляли узорные наличники. Дом имел форму полукруга, охватывая внутренний двор. Высокие террасы опирались на резные колонны, крытая галерея тянулась вдоль фасада, соединяя крылья усадьбы. Стены были расписаны в традиционном стиле: фрески с орнаментами из птиц, цветов и волшебных символов, характерных для местной культуры.       Не успели Том с Антонином выйти из кареты, как двери усадьбы распахнулись, и им навстречу выбежала девушка.       — Антошко, най-после си вкъщи… — воскликнула она и бросилась брату на шею. Антонин ловко подхватил её, закружил и поцеловал в макушку.       — Много ми липсваше, — прошептал он.       Они тепло приветствовали друг друга, и лишь спустя несколько мгновений Антонин отпустил сестру и вновь перешёл на английский:       — Таня, познакомься, это Том Реддл, мой новый знакомый. Он мне очень помогает.       Затем он перевёл взгляд на Тома:       — А это…       — Татьяна Долохова, младшая сестра этого господина, — с улыбкой перебила его девушка, протягивая руку для пожатия.       — Приятно познакомиться, — сказал Том, пожимая её ладонь.       Том заметил, что Антонин был не слишком разговорчив, и, по правде говоря, считал это достоинством. Он не задавал лишних вопросов и сам не обременял собеседника ненужными подробностями. Однако о сестре всё же рассказывал понемногу. Татьяна недавно окончила Дурмстранг — всего месяц назад — и теперь, в отсутствие старшего брата, полностью взяла на себя управление семейными делами. Заниматься этим больше было некому: их мать умерла вскоре после отца. Как выразился сам Антонин, «не смогла вынести горя». С тех пор забота о сестре легла на его плечи.       Том без труда подметил сходство между братом и сестрой: одинаковая форма носа, очень светлая кожа, серо-голубые глаза. Но в остальном они заметно отличались. В то время как Антонин был темноволосым, его сестра обладала русыми волосами, отливавшими золотом на солнце. Пряди доходили до лопаток и были собраны в сложную, изящную косу. Одета она была в длинную юбку и блузку, украшенную тонкой вышивкой с растительным орнаментом. Том уже замечал подобные наряды на других женщинах в городе — видимо, так выглядела местная мода. Татьяна держалась прямо, подбородок был чуть приподнят. В ней не чувствовалось высокомерия, скорее — спокойная, укоренённая уверенность.       — Я приготовила для вас гостевую спальню в южном крыле, оттуда открывается вид на море, — сказала Татьяна. — Но если хотите, можем поменять: есть комнаты с видом на сад или на город. Как у нас говорят, желание гостя — закон.       — Вид на море более чем подойдёт, — вежливо улыбнулся Том.       — Отлично, — кивнула Татьяна, а затем обернулась и крикнула по-болгарски: — Зося, Дуся, занесете нещата на Антонин и на нашия гост в техните стаи!       Рядом почти мгновенно возникли две домовые эльфийки и бесшумно подхватили вещи Тома и Антонина. Внешне они почти не отличались от тех, что служили в Британии, разве что выглядели заметно опрятнее. Вместо привычного мешковатого тряпья на них были чистые белоснежные рубахи и аккуратные фартуки, расшитые узорами.       — Ну что ж, переодевайтесь и за стол. Том, я не знала, что вы любите, поэтому приготовила всего понемногу, — улыбнулась Татьяна и жестом пригласила их войти в дом.       — Тань, я не очень голоден. Наверное, ужинать не буду, — осторожно сказал Антонин.       Девушка резко обернулась и метнула в его сторону тяжёлый взгляд.       — Что значит «не будешь»? Шлялся бог весть где, ел бог весть что. Ну хоть дома поешь чего-нибудь нормального, — проворчала она и, не дожидаясь ответа, направилась в дом.       Антонин посмотрел ей вслед и едва заметно улыбнулся. Когда Татьяна скрылась за дверью, Том негромко спросил:       — Хочу сразу прояснить один момент, чтобы избежать недоразумений. При твоей сестре есть темы, которых лучше избегать?       — Говори свободно, — ответил Долохов. — Она в курсе всего. Ей, конечно, не слишком по душе, что я сам гоняюсь за Цветановыми и Одинцовым, но… В общем, я от неё ничего не скрываю.       — То есть и история нашего знакомства ей известна?       — Да, — кивнул Долохов. — Я писал ей об этом в письме. Поэтому она так приветлива с тобой… и так сердится на меня, — сдержанно усмехнулся он. — Пойдём, я покажу тебе дом.

***

      Как любил повторять на уроках в Хогвартсе профессор Слизнорт, алхимия — самая сложная и непредсказуемая из всех магических дисциплин. Сейчас Том ощущал это как никогда остро. Ритуал превращения пепла в письмо оказался невероятно трудоёмким. Несколько суток они с Антонином потратили лишь на то, чтобы досконально изучить весь процесс и собрать необходимые ингредиенты.       Лаборатория бабушки Антонина действительно впечатляла: полки ломились от древних трактатов и редких книг по алхимии, вдоль стен стояли шкафы с колбами, сосудами и пыльными банками, наполненными самыми необычными субстанциями. И всё же даже этот арсенал оказался недостаточным, ведь ритуал требовал особенно редких компонентов. К счастью, благодаря обширным связям Долохова всё необходимое удалось сравнительно быстро достать, и они смогли приступить к работе.       Ключевым этапом было правильное размещение всех элементов на алхимическом столе. Он имел строгую квадратную форму, а в каждом его углу находился зачарованный кристалл, символизирующий одну из четырёх стихий: землю, воду, огонь и воздух. В центре стола вычерчивался круг, заполненный руническими символами, чья конфигурация менялась в зависимости от конкретного ритуала. Последним и самым деликатным шагом становилось точное смешение необходимых субстанций и их соединение с пеплом, чтобы запустить процесс восстановления.       Том отмерил точное количество пепла феникса и аккуратно высыпал его в чашу, где уже находились остальные ингредиенты.       — Кажется, всё, — сказал он, сверяясь с текстом книги. — Осталось только залить алкагест, чтобы запустить реакцию.       — Ни пуха ни пера, — произнёс Антонин.       Том приподнял бровь:       — Что?       — Так у нас принято желать удачи. А в ответ нужно сказать: «К чёрту». Такая примета, — пояснил Антонин.       Том нахмурился, не понимая смысла, но спорить не стал: чужие традиции он предпочитал не осуждать. Поэтому лишь кивнул и произнёс:       — Ну, тогда… к чёрту, — и вылил содержимое склянки с алкагестом в чашу.       Реакция началась мгновенно: смесь зашипела и окуталась дымом. Руны, начерченные на столе, вспыхнули мягким светом и начали излучать тепло.       — Пока всё идёт по плану, — произнёс Том, не отрывая взгляда от происходящего.       — У тебя хорошо с алхимией, — заметил Долохов. — В Хогвартсе ей уделяют много внимания?       — Нет, — усмехнулся Том. — Скорее наоборот, непозволительно мало. На старших курсах у нас были занятия по алхимии, но мы изучали лишь основы: создание кристаллов и базовые трансмутации. По-настоящему я погрузился в неё уже позже, в Египте.       — Ты ею увлекаешься?       — Не только ею. Я в целом изучаю магию: путешествую, собираю знания. У нас в стране её преподают довольно поверхностно, особенно старательно избегая так называемой «тёмной».       — Не обижайся, если влезаю не в своё дело, но я никогда не понимал этого деления магии на оттенки: светлая, тёмная, красная, пурпурная… — Антонин покачал головой. — В Дурмстранге нас учили воспринимать магию как нечто единое и неделимое. Одно не может существовать без другого — всё дополняет и уравновешивает. Только так, по-настоящему, можно достичь… баланса, пожалуй.       Том тихо хмыкнул. Мысли Долохова перекликались с его собственными убеждениями. Именно это он пытался донести до своих Пожирателей, именно так, по его мнению, следовало относиться к магии — как к единому, цельному источнику, не подлежащему искусственному делению. Это была та истина, которую он стремился вбить в головы британских волшебников.       Процесс восстановления письма оказался долгим, и Том с Антонином уселись в кресла, дожидаясь его завершения. За это время Татьяна успела навестить их и, несмотря на все протесты, буквально заставила перекусить. В вопросах еды она была непреклонна и не принимала отказов. На этот раз она испекла блины — совсем не такие, к каким привык Том: больше по размеру и значительно тоньше. На вкус они оказались удивительно нежными и ароматными, и он был вынужден признать, что ему это даже понравилось.       Спустя час дым начал постепенно рассеиваться. Том подошёл к чаше, на дне которой теперь лежал пергамент. Он поднял его, но, пробежав глазами по строчкам, не смог ничего разобрать.       — Здесь всё на кириллице, — сказал он, протягивая письмо Антонину.       Тот взял его и стал внимательно читать. Том молча наблюдал за выражением его лица.       — Если мои познания русского меня не подводят, — наконец произнёс Антонин, — Одинцов получил письмо от своего информатора. Тот пишет, что у него некий «груз», но если Одинцов хочет его забрать, должен явиться лично.       — Он указал место встречи?       — Только город. Ратичев. Это в Беларуси.       — Не густо, — вздохнул Том. — И как нам его искать? — спросил он, облокотившись о край стола.       Антонин подошёл к окну, нахмурился, некоторое время молчал, а потом сказал:       — Придётся заглянуть в местный бордель.       Том медленно поднял бровь.       — Благодарю за приглашение, но я такие заведения не посещаю.       Антонин рассмеялся:       — Я тоже. Просто владелец заведения — мой старый друг. Мы вместе учились. Человек, мягко говоря, своеобразный, но у него хорошие связи. И главное — он мне должен. Думаю, поможет.       «Где-где, а в белорусском борделе я ещё не бывал», — с иронией подумал Том.

***

      Интерьер усадьбы отражал местный колорит. Стены были облицованы дорогим деревом или оклеены обоями с замысловатыми узорами. Вся мебель, даже лестницы, украшалась искусной резьбой или росписью. Однако обилие деталей не создавало ощущения перегруженности. Напротив, дом дышал теплом и уютом.       Проснувшись утром, Том спустился вниз на поиски Долохова. Сегодня они должны были отправиться в Беларусь. Проходя по коридору, он впервые заметил фотографии, аккуратно расставленные на столе в изящных рамках. Их было много. На одних были запечатлены Антонин и Татьяна в разные годы: младенцами, детьми, подростками. На других — их родители. Под одной из фотографий значилась подпись: Григорий и Софья. На снимке супруги были совсем молоды, вероятно, в начале совместной жизни. Антонин оказался точной копией отца, разве что более худощавый, а вот в Татьяне отчётливо угадывались черты матери.       Решив не тратить время на разглядывание чужих фотографий, Том направился к кабинету Долохова, но того там не оказалось. Понимая, что бродить по чужому дому в поисках хозяина не слишком вежливо, он направился на кухню в надежде найти Татьяну. Девушка категорически не подпускала домовых эльфов к приготовлению еды, предпочитая готовить всё самостоятельно. В это время она, как правило, как раз занималась завтраком.       Том не ошибся. Зайдя на кухню, он увидел Татьяну. Повинуясь движениям её палочки, по комнате сновали ложки, тарелки и баночки, а на плите что-то жарилось, наполняя кухню аппетитными ароматами.       — Доброе утро, — сказал Том.       — Доброе, — ответила Татьяна, обернувшись с лёгкой улыбкой. — Мне нужно буквально десять минут, я всё доготовлю, и будем завтракать. Что-то я сегодня не рассчитала время, — добавила она, ловко переворачивая что-то на сковороде.       — Нет-нет, я не из-за этого, — поспешил пояснить Том. — Я искал Антонина. Хотел узнать, во сколько мы отправляемся.       — Он как раз поехал в город забрать портал. Его сделали раньше срока, так что к вечеру вы уже будете в Ратичеве, — сказала Татьяна и тут же тихо шикнула, когда капля горячего масла попала ей на руку.       — Вам помочь? — предложил Том, делая шаг вперёд.       — А вы умеете готовить? — с любопытной улыбкой спросила Татьяна, бросив на него короткий взгляд через плечо.       — Не особо. Просто хочу помочь. Вы так стараетесь, всё время готовите для меня, мне уже неловко.       — Мне несложно. Но от помощи, пожалуй, не откажусь. Там ягоды и фрукты, их нужно нарезать к сырникам, — она указала рукой на стол.       Том кивнул, подошёл ближе, взял нож и принялся нарезать клубнику и бананы.       — Том, можно ещё одну просьбу? — обратилась Татьяна, повернувшись к нему лицом.       — Какую?       — Давай на ты. Я младше тебя почти на три года. Мне неудобно, когда мне выкают, сразу чувствую себя лет на двадцать старше.       — Хорошо, — кивнул Том. — Я заметил, что вы… — Татьяна бросила на него притворно укоризненный взгляд, и он, усмехнувшись, поправился: — Я заметил, что ты не подпускаешь эльфов к еде. У вас в стране не принято, чтобы они готовили?       — Принято. Домовики у нас делают всё: убирают, готовят, стирают. Просто это моя личная прихоть. Я люблю готовить, меня это успокаивает. Как вы там говорите по-английски?..       — Хобби?       — Точно! Это моё хобби. Да и, если честно, когда за меня всё делают домовики, я чувствую себя какой-то немощной. Мне нравится делать что-то своими руками.       Том согласно кивнул. Ему всегда казалось странным, почти диким, что некоторые волшебники не в состоянии даже сварить себе суп без помощи эльфов. Безусловно, те были полезны в быту, но Том считал, что волшебник не должен терять элементарные навыки только потому, что рядом всегда есть кто-то, готовый сделать всё за него. Это было похоже на слабость, а слабость он презирал.       — Знаешь, я хотела поговорить по поводу вашей поездки, — сказала Татьяна, встав напротив и наполняя пиалы сметаной и вареньем. — Даже не поговорить, а скорее просто предупредить. Будьте осторожны. Очень осторожны, — она посмотрела Тому прямо в глаза. — Одинцов опасный человек. У него нет ни совести, ни принципов. Единственное, что для него имеет значение, — деньги. Платят — он делает. Однажды он уже чуть не отправил моего брата на тот свет. Не хочу, чтобы на этот раз у него получилось.       — Ты не одобряешь то, чем занимается Антонин? — спросил Том, внимательно глядя на неё.       — Из-за Цветанова я потеряла отца. Потом мать. Не хочу потерять ещё и брата. Он всё, что у меня осталось. После смерти родителей он заменил мне обоих. Я ни разу не слышала от него ни одного грубого слова. Я всей душой хочу, чтобы Цветанов заплатил за всё. Хочу, чтобы он страдал, чтобы умер и больше никогда не ходил по этой земле. Но если цена этому — жизнь Антонина… мне это не нужно, — тихо сказала Татьяна.       Том лишь кивнул. И Татьяна, и Антонин казались старше своих лет — не внешне, а внутренне. Это ощущалось в каждом их слове, в каждом взгляде. Том хорошо знал, что это значит. Есть вещи, которые заставляют взрослеть раньше времени. Это не происходит внезапно, как по щелчку пальцев. Просто в какой-то момент ты перестаёшь быть ребёнком, потому что вынужден. Потому что обстоятельства больше не оставляют тебе права на наивность. Пока твои сверстники беззаботно мечтают, строят планы на вечеринки и спорят о пустяках, ты сидишь наедине со своими мыслями и думаешь о том, как выжить, как защитить себя. Ты учишься быть осторожным, собранным, независимым. Учишься не верить на слово, не ждать помощи, не надеяться на справедливость. И чем дольше это продолжается, тем труднее вспомнить, каким ты был раньше — до того, как пришлось вырасти.       Теперь он увидел ту же печать в глазах Татьяны. У каждого она своя, но суть одна: это взгляд человека, который слишком рано понял, что в этом мире никто не гарантирует тебе безопасность.       — Так, сырники готовы, — с улыбкой произнесла Татьяна, выкладывая их на тарелку. — Прошу, дегустируй, — она придвинула блюдо к нему.       Том потянулся за вилкой.       — Руками вкуснее, — сказала Татьяна, ловко выхватывая у него прибор.       Том усмехнулся и взял один сырник. Тот был пышным, румяным, с тонкой золотистой корочкой, одним своим видом вызывал желание попробовать. Он откусил — и почти сразу на губах появилась тень довольной улыбки.       — Очень вкусно, — сказал он.       Том всегда любил сладкое, хотя в приюте о таких вещах оставалось только мечтать. Там сладости были роскошью: сухое печенье на Рождество и ложка варенья, если кто-нибудь пожертвует. А ребёнку, конечно, хотелось большего. Сладкое тогда казалось чем-то почти волшебным, маленьким праздником посреди серых будней. Наверное, поэтому и теперь, даже став взрослым, он не мог отказаться от чего-то вкусного. В этом оставалась тихая радость, понятная только ему.       — Попробуй со сгущёнкой и ягодами, — предложила Татьяна, направляясь к шкафу за сервизом.       Том не стал спорить. Он взял второй сырник, выложил на него несколько долек клубники и полил сгущёнкой. Получившееся сочетание оказалось восхитительным, настолько, что он сразу потянулся за третьим.       — Кстати, — Татьяна обернулась, — и поаккуратнее там, в Ратичеве, с этим бордель-папашей, — сказала она, взмахнув палочкой. Тарелки и приборы взмыли в воздух и перелетели на стол на террасе, аккуратно занимая свои места.       — Он опасный человек? — уточнил Том, выходя следом.       — Он? — Татьяна фыркнула, а затем и вовсе рассмеялась. — Он сказочный придурок, — без малейшего стеснения отозвалась она. — Вечно куда-нибудь вляпается, кому-нибудь задолжает, что-нибудь потеряет или забудет. А Антонин потом за ним бегает и всё расхлёбывает. Представь себе: из всех его знакомых ты первый, кто вытащил его из беды, а не наоборот.       — Чувствую, весёлая поездка меня ждёт, — пробормотал Том с унылой ноткой.

***

Ратичев, Беларусь. 6 июля 1973 года.       Портал выбросил Тома и Антонина на окраине города. Был уже вечер: солнце почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в тёплые огненные тона. Вокруг гремела музыка, слышались смех, звон бубенцов и топот ног. Люди были празднично одеты: мужчины в вышиванках, девушки в лёгких платьях, с венками из живых цветов на головах. Все толпами направлялись к реке, где уже полыхали костры, и от каждого в небо взлетали россыпи искр.       — Сегодня какой-то праздник? — спросил Том, наклоняясь к уху Антонина: музыка и гул голосов почти заглушали всё вокруг.       — Ивана Купала, — ответил тот, оборачиваясь. — У нас в Болгарии его почти не отмечают, а здесь это обязательный праздник. Народ веселится, прыгает через костры, пускает венки по воде, ищет цветок папоротника. Всё как положено.       Уже после слов о прыжках через костёр на лице Тома появилось выражение глубокого недоверия. Сначала он решил, что Долохов шутит. Но, оглянувшись на толпу, понял: это вовсе не шутка. Мужчины действительно разбегались и с азартными криками перепрыгивали через пламя, а девушки взволнованно следили за их прыжками.       Он по-прежнему придерживался принципа не осуждать чужие традиции, особенно если не понимал их до конца, поэтому вежливо промолчал, сдержав скептический комментарий. К тому же их путь лежал в другую сторону, вглубь города, подальше от всеобщего веселья.       Том ошибся: людей в самом городе оказалось ничуть не меньше, чем на его окраинах. Ратичев был значительно крупнее Зореграда, и это ощущалось сразу. Антонин пояснил, что город делится на девять кварталов, каждый со своими особенностями. Сейчас они находились в самом непрезентабельном районе, по крайней мере с точки зрения приличного общества. Но, как заметил Долохов, именно этот квартал пользовался особой популярностью у определённых слоёв населения.       Сегодня здесь царило настоящее оживление. Повсюду гремела музыка, слышались смех, звон бокалов и громкие выкрики. Уличные музыканты, стоявшие почти на каждом углу, играли бодрые, ритмичные мелодии, под которые люди с увлечением отплясывали непривычные для Тома, но энергичные танцы. Бары и трактиры были переполнены, и публика высыпала на улицы, чтобы не упустить ни крупицы веселья. Жонглёры подбрасывали в воздух горящие факелы, акробаты выделывали невероятные трюки прямо посреди мостовой. Особенно шумно было у небольшой арены, где шли дуэли. Люди толпились вокруг, выкрикивали ставки, подбадривали своих фаворитов и взрывались восторженными криками после каждого удачного заклинания.       — Ты точно знаешь дорогу? — спросил Том, бросив на Долохова подозрительный взгляд и заметив, как тот уже в который раз оглядывается по сторонам.       — Мне казалось, что знаю, — признался Антонин, почесав затылок. — Я был здесь всего один раз, на открытии. Игорь тогда чуть ли не силой меня притащил.       Через несколько минут блужданий по узким, запутанным улицам Том, потеряв терпение, настоял, чтобы Долохов наконец обратился к местным. К счастью, дорогу к борделю здесь знали очень хорошо, даже слишком. Повернув обратно, в направлении, прямо противоположном прежнему, они наконец двинулись к нужному месту.       Том отметил, что здания в этом районе были исключительно деревянными: ни кирпича, ни камня, только тёмное дерево, украшенное замысловатой резьбой. В отдельных деталях угадывались болгарские мотивы, однако архитектура Ратичева всё же имела собственное, самобытное лицо — более грубое, но при этом живое и насыщенное.       Улицы освещались парящими фонарями, медленно плывущими над головами прохожих. Каждый из них, казалось, обладал собственным характером: они фыркали, переговаривались друг с другом и отпускали колкие замечания. Один такой прилип к Тому и начал что-то назойливо щебетать. Том был искренне рад, что не понимает белорусский — тон был явно издевательским.       — Я так и не понял: этот твой Каркаров русский или белорус? — спросил Том.       — Русский. Но ему пришлось оттуда бежать, — ответил Долохов, сворачивая за угол.       — Из-за чего?       Антонин прищурился.       — Тебе полную историю или короткую?       — Как можно короче.       — Если совсем коротко: Игорь не пропускает ни одной юбки. Сам он из Казани. Закрутил интрижку с женой местного князя. Тот прознал. Игорь сбежал. Вроде бы князь его уже и не ищет, но сказал, что если встретит, то убьёт, — изложил Долохов с лёгкой усмешкой.       — Я так понимаю, сбегал он не без твоей помощи? — уточнил Том.       — Ну да. Пришлось вытащить его. Потом он какое-то время жил у меня. Но, скажем так, с Таней у них не сложилось. Она его терпеть не может. Поэтому я помог ему с деньгами, и он обосновался здесь. По матери он белорус, так что не совсем чужой.       Спустя пару минут Том и Антонин вышли на широкую улицу, в конце которой возвышалось трёхэтажное здание. Вернее, блистало. Как и все постройки вокруг, оно было деревянным, но выглядело куда вычурнее: позолоченные карнизы, резные колонны, витиеватые вензеля. Фасад окутывали чары, по нему неспешно стекали розовые лепестки, а над крышей то и дело вспыхивали фейерверки в форме сердец. Над входом висела яркая вывеска, чьи буквы сияли и переливались всеми возможными цветами.       — Что там написано? — спросил Том.       Долохов вздохнул, покачал головой и нехотя произнёс:       — Салон чувственных искусств «Аморето».       Том промолчал. В голове не нашлось ни одного уместного комментария, да и сил на иронию не осталось. Вместо этого он просто последовал за Антонином внутрь и уже на пороге понял, что наружный блеск был лишь началом.       Вестибюль оказался воплощением откровенного китча. Пол был отполирован до зеркального блеска и отражал силуэты клиентов. Стены обиты бархатом глубокого вишнёвого цвета с позолоченными накладками. Воздух густо наполнял приторно-сладкий аромат магических благовоний — обволакивающий и слегка дурманящий. Вдоль стен стояли диваны, тахты и шезлонги, обитые плюшем и атласом. На стенах висели портреты куртизанок, каждая из которых оживлённо хихикала, подмигивала и заигрывала с проходящими мимо.       Том едва не поморщился, когда на него вдруг обрушился дождь из лепестков и перьев. Он поднял взгляд — и тут же пожалел об этом. Над головой весело порхали крылатые купидоны в весьма откровенном виде, с луками, стрелами и довольными физиономиями.       — А ты только деньгами помогал или дизайн тоже придумывал? — съязвил Том, стряхивая с головы перья.       — Только деньгами.       Зал был полон. Клиентов оказалось немало: мужчины разного возраста и статуса расслабленно развалились на диванах; кто-то смеялся, кто-то пил, кто-то уже исчезал в глубине коридоров. Вокруг них вились девушки в откровенных нарядах — корсеты, полупрозрачные юбки, расшитое бельё, а некоторые и вовсе предпочли обойтись без одежды, прикрывшись лишь магическими иллюзиями: дымом, огоньками или лепестками.       Том молча огляделся, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя обстановка вызывала у него внутреннее напряжение: слишком шумно, слишком много запахов, слишком ярко.       — Сардэчна запрашаем у Салон Чуллівых Мастацтваў «Аморэта». Скыньце цяжар турботаў, пакіньце прыстойнасць за дзвярыма. Тут толькі асалода, — пропела молодая блондинка в алом белье, усыпанном блёстками. Однако, всмотревшись в лицо Долохова, она тут же перешла на болгарский: — Княз Долохов! Каква радост да ви видим тук. На гости ли сте при домакина или искате просто приятно да прекарате времето?       — При домакина, — коротко отозвался Антонин.       — А вашият приятел също ли е при домакина? — с любопытной улыбкой спросила девушка, бросив взгляд на Тома. Поскольку он понятия не имел, о чём шла речь, он лишь молча посмотрел на Долохова.       — Мой друг британец, — наконец сказал Антонин уже по-английски. — И он тоже к хозяину.       — Значит, британец, — повторила девушка. — Из всех сотрудниц только я говорю по-английски. Если вдруг захочется поболтать, я буду рада, — она слегка склонила голову и многозначительно посмотрела на Тома. — Меня зовут Настасья, — добавила она, изящно протягивая ему руку.       — Том, — ответил он, пожимая её ладонь. Та явно рассчитывала на поцелуй, но он ограничился вежливым жестом.       Антонин многозначительно кашлянул, напоминая и о себе, и о цели визита.       — Ах да, хозяин, — спохватилась Настасья и, подмигнув Тому, грациозно развернулась, покачивая бёдрами, после чего поднялась по лестнице.       Вокруг Тома то и дело кто-то вился: девушки в кружевных чулках, расшитых корсетах, с блёстками в волосах и смехом на губах. Они подмигивали, шептали что-то на ходу, бросали на него игривые взгляды. Том чувствовал себя неуютно и поспешил отойти в самый тёмный угол зала — туда, где можно было хоть ненадолго укрыться от назойливого внимания.       Спустя несколько минут с верхнего этажа по лестнице спустился мужчина. Высокий, на дюйм выше самого Тома, худощавый, но не такой жилистый, как Долохов. Тёмные, слегка взъерошенные волосы, синие глаза, на лице лёгкая трёхдневная щетина. Одет он был без излишеств: чёрные брюки и рубашка глубокого пурпурного оттенка. Впрочем, даже этот смелый цвет терялся на фоне интерьера, переливающегося блёстками, бархатом и парящими купидонами.       — Долохов! Другарю от суровите ми времена! — воскликнул он, распахнув объятия и с шумом хлопая Антонина по спине.       Они быстро заговорили на смеси языков — то ли болгарского, то ли русского. Том, вежливо отступив в сторону, наблюдал за ними, не вмешиваясь. Наконец Каркаров обернулся к нему, на лице появилась доброжелательная улыбка. Он шагнул ближе и протянул руку:       — Добро пожаловать в «Аморето». Моё детище. Игорь Васильевич Каркаров, приятно познакомиться, — сказал он по-английски. Акцент у него был заметный, куда тяжелее, чем у Долохова, но речь оставалась вполне понятной.       — Том Реддл, — отозвался Том, пожав протянутую ладонь.       — Идёмте ко мне в кабинет. Здесь слишком шумно для деловых разговоров, — предложил Каркаров и направился вверх по лестнице, на третий этаж. Том и Антонин последовали за ним.       Войдя в кабинет Каркарова, Том не удивился — интерьер полностью соответствовал общему духу заведения. Бордовые стены, пёстрая мебель, приглушённый свет. В центре стоял массивный стол из красного дерева, на котором покоилось роскошное пресс-папье в виде обнажённой женщины, старинная чернильница с перьями и хаотичная груда бумаг. На противоположной стене висела картина во всю стену, изображающая весьма откровенную сцену оргии. Рядом — карта, утыканная разноцветными флажками и мелкими метками. Том сразу понял: это схема заведения с указанием того, где в данный момент находятся девушки.       — Пить будете? — спросил Каркаров, открывая шкаф с внушительной коллекцией бутылок. — Водка, коньяк, виски, вино, пиво… — начал он перечислять, перебирая стеклянные горлышки пальцами.       — Я не пью, — сухо сказал Том.       — Я тоже воздержусь, — поддержал его Долохов.       — Ну хоть кваса выпейте, — с усмешкой предложил Каркаров, плеснув себе в бокал тёмного коньяка.       По выражению лица Долохова Том сразу понял: напиток явно не из лучших.       — Компотик? — не унимался Каркаров.       — Компот можно, — пожал плечами Долохов.       Том тоже кивнул: он уже пробовал тот, что варила Татьяна, и нашёл его весьма приятным.       Каркаров щёлкнул пальцами, позвав одну из сотрудниц, быстро отдал ей распоряжения и, когда она вышла, с бокалом в руке опустился на оттоманку у стены.       — Ты говорил, тебе нужна моя помощь, — сказал Игорь, глядя на Долохова.       Антонин устроился в кресле и начал пересказывать события последней недели: от корабля до восстановления письма. Всё это время Каркаров внимательно слушал. Закончив рассказ, Долохов передал ему пергамент. Игорь нахмурился и стал читать.       — У тебя есть идеи, где может быть Одинцов? — спросил Долохов, когда тот дочитал.       Каркаров задумчиво почесал подбородок.       — Да где угодно. Он вполне мог выпить Оборотное и спокойно бродить по улицам. Но знаешь, что меня зацепило больше всего? — он снова посмотрел на письмо. — Сейчас.       Он поднялся, подошёл к столу и начал рыться в ящиках, перебирая бумаги. Наконец выудил один пергамент и с торжествующим видом положил его рядом с письмом.       — Почерк, — сказал он, указывая пальцем. — Один в один.       Том подошёл ближе и наклонился над бумагами. Действительно, тот же наклон, тот же нажим, то же движение пера.       — Ты знаешь автора письма? — спросил Долохов.       — Даже не представляешь насколько, — усмехнулся Каркаров. — Сеня. Он мой… товарищ.       Долохов поднял на него тяжёлый взгляд.       — Ладно, — вздохнул Игорь. — Он контрабандист. Может достать всё что угодно, причём дёшево. Иногда я пользуюсь его услугами. Он поставляет для клиентов зелья, афродизиаки…       Заметив скептическое выражение лица Долохова, он поспешил добавить:       — Не смотри так. Клиенты у меня разные. Не все могут… хм… взобраться на вершину самостоятельно. А так — пара капель в бокал, и все счастливы.       — Ладно, методы работы с клиентами нас не касаются, — сказал Том. — Ты знаешь, где найти этого… Сеню?       — Так чего его искать? Он у меня частый гость. Я ему даже скидку сделал. Снимает комнату на выходные и веселится как может. Завтра точно появится.       — Мне нужно будет с ним поговорить, — сказал Долохов.       — С чего ты взял, что он тебе так просто выдаст Одинцова? — усомнился Том, скрестив руки на груди. — Насколько я понял, они давно сотрудничают. Не думаю, что он захочет терять клиента.       — Я попробую его убедить, — уверенно произнёс Долохов.       — Тоша, я тебя прошу: поменьше насилия, побольше дипломатии, — с широкой улыбкой вставил Каркаров. — У него самые дешёвые цены на чёрном рынке. Без него я по миру пойду.       В дверь постучали, и внутрь вошла Настасья с подносом напитков. Том внимательно окинул её взглядом. Теперь её волосы были ярко-рыжими, хотя он отчётливо помнил, что при их первой встрече она была блондинкой. И на парик это совершенно не походило.       — Господин Реддл, если вам ещё что-нибудь понадобится, непременно зовите. Я с радостью исполню любое ваше желание, — произнесла она, передавая ему стакан и будто невзначай сжав его ладонь. Затем, всё так же улыбаясь, вышла.       — Очень рекомендую, — сказал Каркаров с лукавой ухмылкой. — Она метаморф. Может принять любую внешность, какую только пожелаешь. И, поверь, профессиональные навыки у неё исключительные. Раз ты здесь впервые, могу устроить тебе ночь с ней бесплатно. Она явно не будет возражать.       — Спасибо, не надо, — сухо отказался Том.       — Высокие моральные принципы или кто-то есть? — прищурился Каркаров.       — Первое.       — Во сколько этот Сеня появится завтра? — спросил Долохов, возвращаясь к делу.       — По-разному. Лучше у девочек спросить, они его график знают лучше. Но обычно он приходит с утра, если у него нет других дел, — ответил Каркаров. — Оставайтесь здесь. Я распоряжусь, чтобы вам подготовили комнаты. Отдохнёте, а утром, как только он появится, вас сразу известят. Я тоже поприсутствую при разговоре, чтобы обошлось без лишних конфликтов.       — Я тут поблизости постоялый двор видел. Мы, пожалуй, лучше туда, — вежливо возразил Антонин.       — Вам сейчас лучше не светиться. Если Одинцов узнает, что ты где-то рядом, он исчезнет прежде, чем вы успеете что-то предпринять. А здесь вас никто не сдаст, я об этом позабочусь.       Том и Антонин переглянулись. Мысль провести ночь в этом месте им не слишком нравилась, но в словах Каркарова была своя логика. Пришлось согласиться.

***

      Как и обещал Каркаров, утром контрабандист уже был в борделе. Том на разговоре не присутствовал: языка он всё равно не знал, а посредником и поддержкой для Долохова выступал сам хозяин заведения.       Переговоры длились около часа. Антонин выбрал самый действенный способ воздействия — деньги. Он предложил Сене весьма внушительную сумму, и тот в конце концов выдал местоположение Одинцова: русский скрывался в небольшой избе на окраине города.       Кроме того, выяснилось, что Одинцов регулярно скупал у Сени защитные амулеты, причём в немалых количествах. Для чего именно они ему, Сеня не знал, однако Антонин не сомневался: всё это предназначалось для Цветанова и его людей.       Вечером трое мужчин отправились на поиски Одинцова. Игорь вызвался помочь, и Том с Антонином не стали отказываться.       Они трансгрессировали немного поодаль от места, которое указал Сеня, и сначала осторожно осмотрели окрестности, стараясь составить общее представление о ситуации. Район оказался полузаброшенным: кривые, просевшие дома, обшарпанные заборы, крыши, которые давно никто не чинил. Улица пустовала, лишь в самом её конце теплился слабый свет — похоже, там ещё жили несколько стариков. В остальном местность выглядела безжизненной и тихой.       — Ставни заколочены, — сказал Антонин, вглядываясь в тёмный силуэт дома. — Не видно, горит ли внутри свет.       Том взмахнул палочкой, проверяя пространство на следы магии, и нахмурился.       — Вся округа утыкана ловушками, — проговорил он, — а сам дом обвешан оберегами. В Салониках вилла вообще не была защищена, а тут настоящая крепость.       — Что, если он понял, что мы вышли на него? — предположил Каркаров. — Сеня говорил, что на последней встрече Одинцов был как на иголках. Всё время оглядывался, дёргался.       — Ну вот сейчас мы это и выясним, — произнёс Антонин, плотно застёгивая мантию. В его голосе звучала решимость. — Ловушки обойти не проблема. А вот защитные чары на доме сработают сразу, как только мы попытаемся войти. Похоже, Одинцов серьёзно готовился, — он ещё раз оглядел избу. — Дом маленький. Два входа. Я захожу с заднего. Том, Игорь — вы через главный. Действуем быстро и тихо. И главное: Одинцов нужен живым.       Том наложил над домом антитрансгрессионный купол, чтобы Одинцов не смог сбежать. Вместе с Игорем они осторожно двинулись к главному входу. Вопреки своей разгильдяйской манере, Каркаров оказался на удивление сведущ в магии. Он действовал уверенно и точно, без лишней суеты, ловко обезвреживая одну защиту за другой, словно это было для него привычным и рутинным делом.       Бесшумно, шаг за шагом, они добрались до двери. Когда в воздухе вспыхнул посланный Долоховым столб искр, Том и Игорь обменялись коротким взглядом и одновременно ударили по двери заклинанием:       — Бомбарда!       Дверь взорвалась, и они ворвались внутрь, оказавшись в помещении, служившем одновременно гостиной, кухней и столовой. Одинцова там не было. Судя по звукам, доносившимся из-за внутренней двери, он находился в другой комнате. Том с Игорем ринулись в спальню и увидели Одинцова уже лежащим на полу — обездвиженного заклятием Долохова.       Том подобрал его палочку. Комната оказалась тесной, поэтому пленника вытащили в основное помещение, усадили на стул и крепко связали. Перед ними оказался на вид самый обычный мужчина лет тридцати: блондин с асимметричными чертами лица и парой шрамов. Он выглядел измождённым, болезненным, словно человек, давно не знавший покоя. Его взгляд метался по комнате, беспокойно выискивая что-то одному ему ведомое.       — Ну что, господин Одинцов, поговорим? — сказал Долохов, усаживаясь напротив.       Том медленно прошёлся по комнате, изучая обстановку. Стены были исписаны странными символами и словами: одни выведены мелом, другие, судя по цвету и запаху, кровью. Повсюду тянулись рисунки, руны, схемы. В воздухе ощущалось напряжение, будто само пространство пропиталось паранойей.       — Где дневник, который ты украл из чемодана? — спросил Том, повернувшись к пленнику.       Одинцов мгновенно вспыхнул. Его лицо перекосилось от гнева, налилось кровью, глаза блеснули безумием. Он дёрнулся вперёд, с силой натянув верёвки.       — Не отдам! — взвизгнул он. — Вы пришли его украсть! Нет! Не отдам! — закричал он, словно одержимый.       Том прищурился. Неужели болезненный вид Одинцова был следствием контакта с крестражем? Он знал, что такие артефакты способны искажать разум, доводить до безумия, пробуждать в человеке самые тёмные страхи и желания. Однако воздействие всегда проявлялось по-разному: кто-то терял рассудок почти сразу, кто-то начинал слышать голоса, а кто-то впадал в апатию или, напротив, становился агрессивным. Были и те, кто пытался сопротивляться. Теорию Том знал хорошо. Но проверить её на практике ему прежде не доводилось.       — Что с руками? — спросил Долохов, внимательно разглядывая ладони пленника. Кожа была покрыта ожогами: местами вздулись пузыри, местами тянулись грубые рубцы. Жуткое зрелище.       Одинцов вдруг истерично расхохотался. Смех перешёл в рычание, затем он начал что-то бессвязно бормотать себе под нос.       — Он… сказал… дневник… засунуть руки в печь, — прохрипел он, раскачиваясь. — Я засу-у-унул… Засунул… чтобы… чтобы проверить, настоящий ли… шёпотом говорил…       Том бросил взгляд на печь, стоявшую в углу. Большая, каменная, с облупившейся краской и закопчёнными стенками, она давно не знала ухода. Подойдя ближе, он внимательно осмотрел её, затем закатал рукава и осторожно просунул руку внутрь. Пальцы нащупали знакомую форму — кожаную обложку. Том вытянул дневник, отряхнул его и с облегчением выдохнул. Цел.       — НЕТ! НЕ СМЕЙ! ОТДАЙ! ОТДАЙ! — завопил Одинцов. Его лицо исказилось от ярости, а всё тело затряслось в конвульсиях.       Том не отводил взгляда.       «Он буквально одержим… Готов на всё, лишь бы заполучить его обратно. Интересно», — с холодным любопытством подумал он, чуть крепче сжимая дневник в руке.       Долохов с силой ударил Одинцова кулаком. Тот закашлялся, выплюнув кровь. Антонин схватил его за волосы, заставил поднять голову и впился в него тяжёлым взглядом.       — Где Цветанов? И не вздумай говорить, что не знаешь.       — Пошёл к чёрту! — прошипел Одинцов и, набрав в рот крови, попытался плюнуть ему в лицо, но Долохов резко отступил в сторону.       — Ладно, — сдержанно выдохнул он, закатывая рукава мантии. — Круцио.       — ААААА!!! — заорал Одинцов, содрогаясь в неестественных конвульсиях, словно тело больше не подчинялось ему.       — Где Цветанов? — холодно повторил Антонин.       — Иди… к… чёрту… — прохрипел тот, почти теряя голос от боли.       — Круцио! — вновь произнёс Долохов, на этот раз с куда большим нажимом.       Тело Одинцова выгнулось дугой, рот раскрылся в беззвучном крике. Стул не выдержал судорог и опрокинулся, и пленник с грохотом рухнул на пол, продолжая дрожать.       — Антонин, — вмешался Каркаров, делая шаг вперёд. — Если продолжишь в том же духе, он просто свихнётся. Тогда ты точно ничего не узнаешь.       Антонин выждал несколько секунд, затем отдёрнул палочку. Дыхание Одинцова стало рваным и хриплым. Его взгляд метнулся к Тому — и в нём не было страха, только яростная, болезненная жажда.       — Отдай… дневник… — прохрипел он. — Он мой… Ты… ты не понимаешь… отдай его мне…       — Что это за дневник? — спросил Каркаров, нахмурившись. — На нём какие-то дурманящие чары?       — Можно и так сказать, — коротко ответил Том, подходя ближе и останавливаясь рядом с Долоховым. — Если он не хочет давать ответы сам, их можно вытащить с помощью легилименции.       — Ты ею владеешь? — пристально взглянул на него Долохов.       — Да.       Долохов ещё раз взглянул на Одинцова и, не говоря ни слова, кивнул Тому. Они снова усадили пленника прямо, зафиксировали его, чтобы тот не рухнул, и Том сел напротив, глядя ему прямо в глаза. Он предложил помощь не только ради того, чтобы добыть информацию. Ему было важно понять, как именно дневник повлиял на человека. Насколько сильно, насколько глубоко. Действительно ли всё дело в крестраже.       Воспоминания оказались свежими, и Том быстро нашёл то, что искал. В сознании Одинцова он увидел того самого парня, который украл чемодан и доставил его адресату. Одинцов перерыл всё содержимое, надеясь найти хоть что-нибудь, связанное с Долоховым, но, разумеется, ничего не обнаружил. Дневник показался ему бесполезной вещью, и он швырнул его в камин. Однако, заметив, что тот не сгорает, насторожился. Любопытство взяло верх: он вытащил дневник из огня и решил оставить его себе.       Сначала появились навязчивые сны. Одинцову казалось, будто за ним постоянно кто-то наблюдает. Он становился всё более замкнутым и подозрительным. Чувства обострились, тревога росла. Он почти не выпускал дневник из рук, и с каждым днём влияние артефакта усиливалось. Затем пришли галлюцинации. Стены будто дышали, предметы шептали, тени казались живыми. Он терял силы, буквально увядал на глазах. Крестраж питался им, вытягивая всё живое, день за днём, капля за каплей. И чем слабее становился Одинцов, тем сильнее дневник подчинял его себе. Шаг за шагом он лишал его воли. Возможно, появись они чуть позже, от самого Одинцова уже ничего бы не осталось.       — Получается? — тихо спросил Долохов, наблюдая за лицом Тома.       — У него в голове каша, — отозвался Том, не отрывая взгляда. Голос его звучал хрипловато от напряжения. — Воспоминания разрозненные, одни фрагменты. Сложно вытащить что-то цельное. Придётся подождать.       Одинцов почти не сопротивлялся: крестраж истощил его до предела, а пытки лишь довершили начатое. Однако легче Тому от этого не становилось. В сознании пленника царил хаос. Мысли напоминали разбитое зеркало — одни осколки, не складывающиеся в единую картину.       Том проник глубже и наконец зацепился за нужную нить — разговор с Цветановым. Он увидел, как тот скрывался в заброшенном поместье среди болот, где-то в Беларуси. Временное укрытие. Цветанов уже подготовил себе новое убежище: дом в Индонезии, оформленный на подставное имя. Он собирался уехать в ближайшие дни, а Одинцов помогал ему с организацией побега.       Всё увиденное Том подробно передал Долохову. Тот молча стоял, уставившись в одну точку, погружённый в раздумья. Том не вмешивался: свою часть он выполнил. Дневник был возвращён, и, более того, он узнал кое-что ценное лично для себя. Всё остальное его не касалось. Теперь ему было лишь любопытно, как поступит Долохов.       — Ты запомнил план поместья? Как туда попасть? Сколько там охраны? — наконец заговорил Долохов, не отрывая взгляда от стены.       — Да.       — Сможешь нарисовать карту?       — Смогу.       — Хорошо, — кивнул Долохов и медленно подошёл к Одинцову, который всё ещё что-то бормотал о дневнике, глядя в пустоту. Он взял пленника за подбородок, заставляя поднять голову и встретиться с ним взглядом. В его голосе звучало ледяное спокойствие: — Ты больше не представляешь ценности, Одинцов. Но у тебя остался последний долг, — он резким движением разорвал рубашку на груди пленника, обнажая кожу, и, подняв палочку, отчётливо произнёс: — Карво Ласерис.       Антонин медленно вёл палочкой по груди Одинцова. Вслед за её движением появилась глубокая рана, словно рассечённая лезвием. Мгновение спустя из неё хлынула тёплая густая кровь, заливая грудь и живот. В воздухе сразу запахло железом и чем-то тяжёлым, тягуче-гниющим.       Одинцов завопил. Это был не просто крик, а визг, полный агонии. Его тело дёргалось в путах, пальцы сжались до хруста. Рана расползалась всё шире, её края чернели, будто горели изнутри. Кровь продолжала хлестать наружу, и вскоре под тусклым светом обнажились рёбра.       Том неотрывно следил за лицом Долохова. Он видел, как тот наслаждается каждым мгновением. Это было не просто убийство — это была месть, выдержанная, выверенная, давно выношенная. Он ждал этого с того самого дня, когда Одинцов, не дрогнув, оставил его умирать в бразильских джунглях, истекающего кровью от того же проклятия. Долохов не спешил. Он растягивал мучения, словно смакуя их вместе с собственным триумфом. Его ярость не была безумной, не выплёскивалась криками или истерикой. Напротив, она оставалась ледяной. Всё в его взгляде, в движениях, в сдержанном дыхании говорило: он всё рассчитал. Он ждал. И теперь получил своё.       Долохов опустил палочку лишь тогда, когда Одинцов уже не дышал, а его тело безжизненно обмякло. Кровь залила почти весь пол избы, впитываясь в треснувшие доски. Антонин стоял перепачканный с головы до ног — лицо, руки, мантия — но, казалось, не замечал этого.       — Долг уплачен, — холодно произнёс он.