Глава 5. Мойра и Морифен.

10 апреля 1975 года. Усадьба Долоховых, Болгария.       Последние полтора года Том провёл в путешествиях, завершая свой план. Он побывал в Румынии, Венгрии, Украине и Польше. Полгода прожил в Греции, объехав страну вдоль и поперёк. Её считали родиной магии. Местные волшебники искренне верили, что являются прямыми потомками первых чародеев. Историки по всему миру спорили об этом до хрипоты: ни подтвердить, ни окончательно опровергнуть эту теорию не удавалось никому. Однако одно отрицать было трудно — в Греции к магии действительно относились иначе. Почтительно, почти священно. Том почерпнул там немало, приобретя не только знания, но и силу.       Много времени он провёл в Болгарии, у Долохова, помогая тому разработать план устранения Крама. Том не терял ни дня даром и успел завербовать Антонина в ряды Пожирателей Смерти. Это оказалось проще, чем он ожидал. Долохов испытывал почти патологическую ненависть к магглам и грязнокровкам, а сентиментальностью никогда не отличался, поэтому идеи Тома быстро нашли в нём отклик.       Месяц назад Антонин получил Метку лично из рук Тома, одновременно с Каркаровым. Насчёт Игоря Том долго колебался, но в конце концов решил, что такой боец ему необходим. В Каркарове ощущалась склонность к насилию и полное отсутствие твёрдых моральных принципов, а значит, грязная работа его не испугает. Именно то, что было нужно.       Вскоре они втроём собирались вернуться в Британию. Но прежде следовало довести до конца начатое в Болгарии.       Том завтракал на веранде вместе с Антонином и Татьяной. Та решила, что в такую прекрасную весеннюю погоду грех сидеть взаперти.       — Тань, поешь, — мягко сказал Антонин, наблюдая, как сестра, не притрагиваясь к еде, увлечённо строчит в блокноте.       — Потом, — отмахнулась она. — Мне нужно закончить меню, — подняв глаза, Татьяна обратилась к Тому: — Во сколько приезжают твои британские друзья?       — Сегодня, в пять вечера, — ответил он, поливая сырники сгущёнкой.       — Прекрасно, — кивнула Татьяна и снова уткнулась в записи, но уже через пару секунд резко подняла голову. — В смысле сегодня? Они же должны были приехать завтра!       — Планы изменились. Им открыли портал из Лондона на сегодня. Я говорил Антонину, — всё так же невозмутимо ответил Том.       Татьяна медленно повернулась к брату. Взгляд у неё был таким, что даже солнце на мгновение скрылось за облаком.       — Я… э-э… кажется, забыл тебе сказать, — промямлил Антонин, не рискуя встретиться с ней глазами.       Антонин был достаточно храбр. Он мог гнаться за опасными преступниками по всему свету, без колебаний полез бы в логово дракона, если бы понадобилось… Но спорить с собственной сестрой — ни за что.       Том успел довольно хорошо узнать Татьяну. В целом у неё был лёгкий характер: она отличалась спокойствием и уравновешенностью, редко выходила из себя и терпеть не могла скандалов. За одним исключением — ведение хозяйства. Здесь Татьяна превращалась в совершенно другого человека. Для неё было принципиально, чтобы в доме царил порядок, всё выглядело аккуратно и красиво, а каждый находящийся под её крышей непременно был накормлен, желательно досыта и вкусно. Антонин объяснял это местными традициями: в их краях хорошая хозяйка считалась предметом семейной гордости. Дом был её крепостью, и если, не дай Мерлин, там что-то шло не так, это воспринималось почти как удар по чести.       — Забыл сказать, — процедила Таня сквозь зубы, собирая свои записи. — Пригласить этого русского кобеля ты не забыл, а вот предупредить меня о приезде гостей забыл.       — Таня, я… — начал оправдываться Антонин, но тут же осёкся. Опыт подсказывал: сейчас сестру лучше не трогать.       Том молча продолжал есть, благоразумно решив не вмешиваться в семейные разборки. Ещё одна славянская традиция играла ему на руку: гость в доме считался фигурой неприкосновенной, почти священной.       — Я же даже спальни ещё не подготовила! — возмущённо продолжала Таня, листая блокнот. — Том, у твоих друзей есть какие-нибудь предпочтения? Солнечная сторона? Вид на сад? Может, что-то ещё?       — Им всё равно, — заверил Том и после короткой паузы добавил: — Хотя Розье лучше поселить как можно дальше от меня. Если есть такая возможность.       — Есть, — кивнула Таня. — У нас тут целое крыло для особо раздражающих гостей.       Она направилась к выходу и в дверях столкнулась с Каркаровым, который, судя по помятому виду и мутному взгляду, только что проснулся.       — О, Танюша, доброе утро, — радостно улыбнулся он.       Таня в ответ лишь приподняла бровь и скрестила руки на груди. Её гостеприимство на Каркарова не распространялось. Когда тот сбежал из России и какое-то время жил у Долоховых, он успел изрядно ей насолить. Осадок остался.       — Да брось ты. Неужели ты до сих пор злишься из-за тех фиалок?       — То были петунии! — процедила Таня. — Ты все их перетоптал, пока курил! Игорь, клянусь… — она подошла вплотную и грозно помахала палочкой у него перед носом, — если я ещё хоть раз увижу тебя рядом с моей клумбой, я тебя убью. И закопаю прямо там. Будешь удобрением, — с этими словами она эффектно взмахнула волосами и, не оборачиваясь, направилась в дом, громко подзывая домовых эльфов.       Каркаров проводил её взглядом и с укоризной покосился на Долохова.       — Что? — развёл руками Антонин. — Если она узнает, что это я потоптал её петунии, меня из дома выгонят.

***

      Фагора свирепствовала в Британии не один месяц, унеся жизни почти пяти тысяч волшебников. Лишь после долгой и изнурительной работы группе британских целителей удалось создать вакцину, позволившую наконец остановить болезнь. За заслуги перед магическим обществом каждый из них был удостоен ордена Мерлина первой степени.       Теперь, когда ситуация в стране наконец стабилизировалась и границы вновь открылись, Том призвал к себе Жнецов. Однако не всех сразу. Беллатриса и Джейкоб остались в Британии следить за делами. Забини приехать не смог — он находился в свадебном путешествии. Месяц назад он женился на Маргарет, и теперь молодожёны наслаждались отдыхом.       Через пару дней в Зореграде должен был состояться дружеский матч по квиддичу между «Сенненскими соколами», за которых играл Майкл, и местной командой. Рудольфус, Эван и Люциус собирались прибыть вместе с ним. Официально, чтобы поддержать товарища на игре. Неофициально — по зову Тома.       Карета с гостями уже медленно катилась по вымощенной дорожке. Том и Долоховы вышли встретить прибывших. Татьяна также была в курсе истинной цели визита: Антонин никогда не скрывал от сестры ничего важного. Том не возражал против такой откровенности. Таня была слишком умна, чтобы притворяться, будто не замечает очевидного, и умела смотреть на мир трезво, без истерик и ненужного драматизма.       Не успела карета толком остановиться, как её двери распахнулись и наружу буквально вылетел сияющий во все зубы Розье, разумеется, в сопровождении своего проклятого фотоаппарата.       — Mon ami, comme je suis heureux de te voir! — воскликнул он и, не давая Тому ни секунды на манёвр, с размаху заключил его в объятия.       За последние годы Том успел отвыкнуть от этой французской напасти и утратил прежнюю сноровку, не успев увернуться.       — Ты подстригся? — Розье отстранился и принялся разглядывать его с видом восторженного критика. — Неплохо, неплохо. Я же говорил тебе ещё сто лет назад: укороти свою шевелюру. Молодец, что наконец-то послушал!       Он бодро хлопнул Тома по плечу и, как ни в чём не бывало, двинулся к Долоховым, уже протягивая руку и оживлённо тараторя что-то на ходу.       Том закатил глаза и тяжело вздохнул, морально готовясь к этой неугомонной, шумной буре. Следом к нему подошли Рудольфус, Майкл и Люциус, по очереди пожав руку.       — Я же просил отобрать у него этот фотоаппарат, — сквозь зубы напомнил Том.       — Мы пытались, — начал оправдываться Люциус.       — Но у этой дылды что-то отобрать — всё равно что украсть яйцо у дракона, — мрачно подтвердил Майкл.       — …просто невероятно! Я искренне восхищён местными пейзажами, — Розье уже вовсю не умолкал, размахивая руками и время от времени щёлкая своим фотоаппаратом. — Знаете, этот город напомнил мне Хорватию. Пару лет назад я отдыхал там вместе с моей божественной Валери. Ах, Валери — само совершенство! Но так вот, Хорватия! Там был один квартал…       Татьяна слушала его с улыбкой, к удивлению Тома, вполне искренней. Антонин же выглядел так, словно его только что огрели чем-то тяжёлым. Впрочем, Розье и был этим «чем-то тяжёлым»: слишком шумным, слишком энергичным, слишком… Розье.       Поняв, что оставлять Долохова на растерзание Эвана — откровенная жестокость, Том решительно направился к ним, намереваясь заткнуть француза хотя бы на пару минут. Тем временем остальные обменивались рукопожатиями и знакомились друг с другом.       — Рада приветствовать вас у нас, — вежливо сказала Таня. — Я подготовила для всех комнаты. Домовики проводят вас и помогут с вещами. Если понадобится что-то ещё, не стесняйтесь обращаться. Сейчас можете переодеться и отдохнуть с дороги, а через час жду всех на ужин.       Парни дружно кивнули и последовали за Татьяной в дом. Решив заодно устроить небольшую экскурсию, она неторопливо рассказывала им об усадьбе.

***

      — …мой дедушка Поллукс влюбился в бабушку Ирму ещё на первом курсе. И случилось это после того, как она огрела его метлой во время урока полётов, — с воодушевлением рассказывал Розье, не прерывая трапезы и размахивая вилкой для пущей выразительности.       — Метлой? — переспросила Таня, тихонько хихикнув.       Из всех присутствующих она была единственной, кто действительно его слушал — и более того, задавал вопросы. Розье мгновенно это почувствовал и тут же ухватился за возможность: уже второй час он с жаром пересказывал ей собственную биографию, перескакивая с одной истории на другую. Когда личные воспоминания иссякли, он плавно перешёл к семейным байкам.       — Да. По рассказам, бабушка Ирма была весьма… темпераментной женщиной, — усмехнулся Эван. — Впрочем, в нашей семье все женщины с характером. Взять хотя бы мою сестру. Нет, вообще Винда добрая, она само совершенство. Гордость семьи, лучшая выпускница Шармбатона за всю историю, — с нескрываемым восторгом продолжал Розье. — Но порой в ней просыпается нрав настоящего Блэка, и тогда ей лучше не попадаться на глаза. В нашей семье она единственная, кто может спорить с тётушкой Чарис…       — Это младшая сестра вашего покойного дедушки? — уточнила Таня.       — Именно, — Розье просиял ещё сильнее, явно польщённый вниманием. Похоже, он и сам был немного ошеломлён тем, что кто-то слушает его с таким интересом. — С Чарис даже тётя Вальбурга не спорит, а вот моя Винда — запросто.       — А ещё она единственная, кто способен его заткнуть, — буркнул Майкл, не выдержав, и пнул Розье под столом.       Том метнул в их сторону короткий, но выразительный взгляд — и Розье с Майклом тут же притихли, вернувшись к своим тарелкам.       — Я хотел уточнить по поводу пьесы, — произнёс Малфой, беря бокал и делая небольшой глоток вина. — Сколько она длится?       — Около трёх часов, — ответил Антонин.       В это воскресенье в театре Зореграда должна была состояться премьера пьесы «Мойра и Морифен». Главные роли исполняли известные в здешних краях актёры, так что ожидался немалый ажиотаж. Предполагалось, что съедется вся местная аристократия, включая и Крама.       — А в Британии эта пьеса не популярна? — с любопытством спросил Каркаров.       — Нет. Я, например, о ней вообще впервые слышу, — пожал плечами Рудольфус.       — В таком случае вам повезло, — улыбнулась Таня. — Пьеса действительно заслуживает внимания. Она основана на древнегреческом мифе о войне Фессалии с Фокидой. Главный герой — Морифен, царь Фокиды, а героиня — сама Судьба, Мойра.       — Это про то, как он её предаст, её убьют, а потом он сам сбросится с башни? — уточнил Майкл, ковыряя вилкой в тарелке.       — Ты путаешь с «Жюдом и Элиорой», — с видом профессора поправил его Малфой.       — Верно, но «Мойра и Морифен» не менее трагична, — кивнула Таня. — К слову, многие историки считают, что за этим мифом стоит реальная история, пусть и обросшая легендами.       — Сомневаюсь, — ухмыльнулся Антонин, лениво откинувшись на спинку кресла.       — Ты скептик, Антошка. Ты во всём сомневаешься, — заметила Таня, глядя на брата с добродушной усмешкой.       Остаток ужина прошёл спокойно. Разговоры в основном свелись к школьным байкам и забавным воспоминаниям. Рудольфус и Люциус взялись «допрашивать» Долохова и Каркарова, пытаясь любыми способами выведать, где именно находится Дурмстранг. С Антонином у них изначально не было ни малейшего шанса: его молчаливость оставалась непробиваемой стеной. Каркаров поначалу охотно поддерживал беседу, но стоило разговору коснуться секретов школы, как он тут же замкнулся и многозначительно умолк, оставив их попытки безуспешными. Не зря говорили, что дурмстрангцы куда ревностнее остальных оберегают свои тайны.       Татьяна отпустила всех из-за стола только тогда, когда на тарелках не осталось ни крошки. Всех выручил ненасытный аппетит Лестрейнджа: он в одиночку расправился едва ли не с половиной всего, что Таня так старательно приготовила.       После ужина мужчины решили выйти на улицу — размяться и заодно перекурить. Том, как единственный в этой компании некурящий, всё же присоединился к ним, чтобы наконец обсудить детали их плана. Письма, которые он присылал, были скупыми на подробности, и сейчас самое время восполнить эти пробелы.       — Почему ты так уверен, что этот Крам уйдёт с пьесы раньше? — спросил Рудольфус.       — Он терпеть не может такие светские мероприятия, — ответил Долохов, выпуская струю дыма. — Появится для вида, засветится перед нужными людьми и уйдёт.       — А охрана? Сколько у него человек? — уточнил Эван.       — Много. Но с ним их не будет. У него в городе любовница. Прячет её от жены как реликвию, так что всегда ходит к ней в гордом одиночестве.       — Хоть симпатичная? — хмыкнул Майкл, расплываясь в ухмылке.       Долохов пропустил вопрос мимо ушей и продолжил:       — У неё мы его и уберём.       — В целом план несложный, — заметил Люциус. — Главное — изучить дорогу заранее. Глупо будет облажаться, если заблудимся на месте.       — Не заблудитесь, — отозвался Каркаров, сидя на перилах. — Я с вами пойду. Пьесы терпеть не могу, а вот в хождениях по любовницам, поверьте, кое-что понимаю, — он нагло ухмыльнулся.       — Всё равно, для надёжности, завтра пройдёте весь предполагаемый маршрут Крама, — твёрдо сказал Том. — Игорь, проведёшь им «экскурсию».       Каркаров кивнул.       — Впрочем, если обсуждения на сегодня закончены, предлагаю всем желающим прогуляться, — с ленцой протянул Каркаров, спрыгивая с перил и хлопая в ладони. — В городе есть отличный бордель. Конечно, не уровень моего «Аморето», но вполне достойное заведение.       — Ах, мистер Каркаров, — отозвался Майкл, туша сигарету, — стоило мне вас увидеть, как я сразу понял: мы с вами найдём общий язык. Я с тобой.       — Кто-то ещё? — Каркаров оглядел остальных. Особого энтузиазма никто не проявил. — Да ладно вам… Господин Лестрейндж?       — Без меня, — отозвался Рудольфус, демонстративно подняв руку с обручальным кольцом.       — Он не может. Он под каблуком, — ехидно заметил Майкл.       — Майки, солнышко, — протянул Рудольфус с ангельской улыбкой, — у моей Беллы дизайнерские каблуки. Под такими не стыдно жить.       — А он завидует, — хмыкнул Люциус, закидывая ногу на ногу. — Будь у него шанс, он бы с радостью залез под каблук нашей дорогой Рори. Да вот беда: там уже занято.       Том сжал кулаки так, что побелели костяшки. Одно лишь упоминание этого имени резануло по нервам.       — Прекратили, — произнёс он сквозь зубы.       Этого оказалось достаточно. Парни тут же замолчали. Игорь с Майклом, не теряя времени, поспешно раскланялись и трансгрессировали в город, унося с собой остатки напряжения.       — А ты почему не присоединился? — спросил Рудольфус у Люциуса, с интересом его разглядывая. — Раньше ты был завсегдатаем таких мест.       Практически сразу после окончания Хогвартса Люциус порвал с Рейчел. Причина была проста — её измена.       — Устал, — невозмутимо ответил Люциус и поднялся с кресла. — Спать хочу.       Не дав задать себе ни одного лишнего вопроса, он скрылся в доме. Рудольфус с Эваном переглянулись и многозначительно приподняли брови.       — У него точно кто-то появился, — заключил Рудольфус.       — Вопрос только в том, почему он так яростно её от нас прячет, — добавил Эван, задумчиво почесав подбородок.       — Действительно. Почему же? — с холодной насмешкой бросил Том, метнув взгляд в сторону Розье, после чего развернулся и направился к дому. Ему срочно требовались покой и зелье от головной боли.

***

      Раньше Том никогда не бывал в театре: не было ни нужды, ни малейшего желания. Ему всегда казалось, что актёры переигрывают, а сама подача излишне драматична и фальшива. Но сегодня он переступил через своё презрение и отправился на премьеру пьесы вместе с Долоховыми и Розье. Остальные остались с Каркаровым: их задача — выследить Крама, когда тот покинет театр, проследить за ним до дома любовницы и там обезвредить, тихо и без лишнего шума. После этого они должны были дождаться Антонина и Тома. Для Долохова было крайне важно засветиться на премьере: крепкое алиби могло избавить его от лишних вопросов, если что-то пойдёт не так.       Том поправил смокинг и вошёл в здание театра. Нужно признать: его внешний вид впечатлял. Огромное, просторное здание встречало гостей величественным вестибюлем, выложенным чёрно-белым мрамором. Потолок уходил ввысь, где под куполом сияла массивная хрустальная люстра, излучающая мягкий тёплый свет. Стены были украшены изящной лепниной и позолоченными карнизами, в нишах стояли статуи муз, а вдоль проходов тянулись красные ковровые дорожки.       На втором этаже, куда вели изогнутые лестницы с резными перилами, располагались балконы. Оттуда открывался вид на главную сцену, занавешенную тяжёлыми бархатными шторами цвета бордо. В воздухе витал запах свежих цветов и чего-то слегка терпкого, вероятно, благовоний, разложенных по залу для создания нужной атмосферы.       Они поднялись наверх и заняли места в личной ложе. Радовало хотя бы то, что рядом не будет посторонних.       — А на каком языке будет пьеса? — поинтересовался Розье, листая программу.       — Серьёзно? Ты только сейчас об этом подумал? — Том скептически приподнял бровь.       — Актёры будут говорить на болгарском, — пояснил Долохов. — Но не переживай, здесь наложены чары перевода. Каждый услышит речь на том языке, которым владеет.       — Merveilleuse nouvelle! — довольно протянул Эван, откидываясь в кресле и оглядывая зал. — Помню, как в семь лет родители потащили меня на балет. Так вот я тогда…       Том, не желая выслушивать очередную бесконечную историю из жизни Розье, поднялся и пересел ближе к Татьяне. Она едва заметно усмехнулась, склонилась к нему и шёпотом сказала:       — Только посмотри на них, — она кивнула в сторону Эвана и Антонина. — Настоящие противоположности. Прямо инь и ян: блондин и брюнет, весельчак и угрюмец.       — Незатыкающийся и молчаливый, — добавил Том.       Они тихо рассмеялись, стараясь не привлекать внимания.       Раздался сигнал, и занавес медленно растаял в воздухе, открывая сцену. Пьеса началась.       Легенду о Мойре и Морифене Том слышал, когда был в Дельфах, в Греции, но, признаться, помнил её смутно. Греки верят, что Судьба — нечто большее, чем просто абстрактное понятие: для них она подобна богине. Её представляют в образе женщины, сплетающей нити человеческих жизней в единое полотно, решающей, когда обрезать нить, оборвав тем самым чью-то жизнь, а когда, напротив, переплести её с другими.       Согласно легенде, Судьба жила в Дельфах рядом с Дельфийским оракулом — Пифией. Она создавала судьбы всех живущих, а Пифии они являлись в видениях. Когда это было необходимо, Пифия толковала их людям, превращая сплетение нитей в пророчества.       Пьеса начинается в самый разгар беспощадной войны между Фессалией и Фокидой. Из кровавого похода возвращается царь Фокиды Морифен. Ступив на родную землю, он направляется к священному храму Дельфийского оракула. В этот миг Пифию пронзает видение, и она возглашает пророчество:       — Война, что много зим терзает землю сию, близится к исходу. Лишь тогда взойдёт солнце мира над Фокидой, когда последнее дыхание изречёт её царь. Одна смерть — и тысячи жизней обретут спасение.       Том прикрыл рот рукой, скрывая усмешку. Актриса, игравшая Пифию, стояла неестественно прямо, словно марионетка на нитях. Глаза — широко распахнутые, стеклянные, голос — чересчур глухой и хриплый, лишённый человеческих интонаций. Когда она произнесла последнее слово, её тело мелко вздрогнуло, и она закашлялась, словно чужой голос вырывался из глубины, разрывая ей горло.       Единственное, что действительно понравилось Тому, — это реакция Морифена.       — Безумная женщина! Не смей изрыгать сии небылицы в слух мой царский! Оставь свои слова для черни, что верит в твои шёпоты. Я же — царь! Ещё раз посмеешь пророчить мне смерть — и велю связать тебя при свете дня и бичом омыть спину твою на глазах у всего люда!       Когда царь в гневе уходит, на сцене появляется Судьба. Она провожает Морифена взглядом.       — Не слишком ли горький удел ты начертала ему? — спрашивает Пифия.       — Горький, да необходимый. Его нить уже вплетена в вечное полотно. От гибели своей не укроется он, сколь бы ни восставал сердцем своим, — спокойно отвечает Судьба.       Далее сцена сменяется: зрителям показывают игры в честь Аполлона. Нужно отдать должное: декорации и костюмы были безупречны — в отличие от самого сюжета.       Судьба решает посетить игры, скрыв своё истинное обличье под личиной простой женщины.       — А сейчас она встретится с Морифеном, и они без памяти влюбятся. Угадал? — шёпотом произнёс Том, склонившись к уху Тани.       — Угадал, — подтвердила она и, повернувшись к нему, хитро улыбнулась. — Я так и знала, что ты большой поклонник этой истории. Просто скрываешь.       — Меня раскусили, — протянул Том и вновь перевёл взгляд на сцену.       Всё оказалось ровно так, как он и предположил. Морифен принял Судьбу за простую служанку и велел принести ему вина. Та лишь холодно дала понять, что прислуживать ему не собирается, и направилась дальше по своим делам. Ошеломлённый её дерзостью, царь бросился за ней следом. Полчаса они бегали друг за другом по сцене, пока он наконец не настиг её. Тогда она назвалась Мойрой, так и не раскрыв, кем является на самом деле. Ещё полчаса тянулись сцены их тайных встреч: бесконечные признания, украдкой брошенные взгляды. По замыслу авторов, за это время они должны были успеть влюбиться друг в друга до беспамятства.       «Какой бред», — раздражённо подумал Том.       Всё привело к тому, что во время очередной встречи Мойра умоляла Морифена оставить Фокиду и бежать прочь.       — Бежим туда, где не найдётся ни единой души, способной нас разлучить. Лишь ты и я, вольные от всех уз. Молю тебя, любовь моя.       — Ты ведаешь истину: любовь моя к тебе безмерна, но долг перед моим народом ещё тяжелее. Не могу я покинуть свой трон и тех, кто мне верен.       — Если останешься, гибель настигнет тебя, Морифен! Сбудется слово оракула, не отвергнешь ты пророчество. А я не вынесу и дня без тебя. Выбери меня. Выбери нас и лишь с тобой обрету радость.       — Если такова твоя воля, да будет так. Ради тебя, Мойра, я откажусь от всего мира. Лишь бы ты была рядом.       Том сжал подлокотник кресла так сильно, что тот едва не треснул. Эта сцена, при всей своей напыщенности, больно ударила по давно закрытой, но всё ещё пульсирующей ране в его памяти. Слишком узнаваемо: мольба сбежать, обещания быть вместе, ложная надежда вырваться из паутины судьбы… Он ненавидел тот миг своей слабости и ненавидел себя за то, что тогда поддался. За то, что поверил. За то, что позволил себе желать того, чего никогда не должно было быть.       Декорации сменились: сцена утонула в мягком свете, отражавшемся в золотых нитях огромного полотна. Одни из них были переплетены в плотные узлы, другие свисали тяжёлыми цепями до самого пола. Мойра ходила вокруг, будто в бреду, её взгляд был устремлён куда-то сквозь пространство.       — Знай бы я тогда, что полюблю тебя, Морифен, — её голос дрожал от рыданий, — не решилась бы никогда сплести для тебя столь жестокую долю. Своими руками, руками Судьбы, я обрекла свою любовь на смерть!       Она упала на колени, тяжело дыша, и протянула руки к полотну. Пальцы дрогнули на одной из центральных нитей, она зацепила её, и нить будто откликнулась, едва заметно вздрогнув.       — Я — Судьба. Я ткала жизни для всех прочих, так отчего не смогу переплести её вновь? Я сильнее предначертанного!       Словно одержимая, она рванула нити, выдёргивая их из полотна одну за другой. Золотая пряжа обжигала её ладони, оставляя на коже красные полосы, но Мойра не остановилась, пока наконец не выдернула нить Морифена.       — Пусть ради тебя падут стены городов, пусть сгинет весь твой народ! Ты важнее тысяч жизней, любимый мой.       Она вытащила ещё одну нить — тонкую и сияющую ярче всех остальных. Свою. И медленно, неторопливо переплела их.       — Отныне ты и я едины. Единая нить для нас двоих. Никто и никогда не разорвёт её. Мы связаны во веки веков, Морифен. Связаные одной нитью…       Сцена сменилась, и вновь появилась Пифия. Её тело тряслось от ужаса: перед внутренним взором мелькало видение — побег Мойры и Морифена, а следом и гибель всей Фокиды. Пифия с ужасом осознала, что Судьба переступила собственный закон ради личного чувства и обрекла тысячи людей на смерть. Не раздумывая, она направилась в священную рощу, туда, где росло одно из Древ Жизни.       «Да вы издеваетесь», — Том закатил глаза и закинул ногу на ногу.       Пифия поведала Древу Жизни всё, что видела: о побеге Мойры и Морифена, о смерти, что грядёт над Фокидой. Но древо знало: лишь Судьба может касаться великого полотна и нитей жизни, лишь она способна распутать то, что сама соткала.       Тогда, по велению Древа, в погоню за беглецами были отправлены эринии — богини мщения, древние воительницы, не ведающие пощады.       Эринии настигли Мойру и Морифена на рассвете. Они явились беззвучно и окружили влюблённых, не оставив им пути к бегству. Эринии поведали Морифену всё, что скрывала от него Мойра: кто она на самом деле — Судьба, соткавшая для него гибель, и как, ослушавшись собственного закона, спасла ему жизнь, обрекая на смерть весь народ Фокиды.       Не дав времени на мольбы и клятвы, эринии воздели руки к небу, и буря унесла Мойру и Морифена обратно — туда, где у корней Древа Жизни их ждал суд.       — Ты должна была блюсти равновесие, — звучал голос Древа. — Нарушив его, ты обрекла мир на хаос. Теперь твой долг — всё исправить. Морифен должен умереть.       Древо не оставило ей ни надежды, ни выбора: эринии склонились, выслушали приговор, а затем поднялись, подобно клинкам гнева, чтобы его исполнить.       — Мойра… умоляю тебя… — Морифен поднял на неё глаза, в которых больше не было гордости царя, только человеческий страх. — Я страшусь смерти, я не хочу умирать. Но, коли уж нет иного исхода, пусть смерть придёт от твоей руки.       — Нет… не проси меня… нет! — прошептала она, качая головой.       — Если не ты, то мы, — холодно сказала одна из эриний и протянула Мойре кинжал.       Вся в слезах, дрожащая, она поднялась с колен и подошла к эринии, забрав из её руки кинжал. Затем шагнула к Морифену. Он не отступил, напротив, притянул её к себе, и она уткнулась лбом в его шею, будто пытаясь удержать хотя бы этот миг.       — Знай, любовь моя, — выдохнула Мойра сквозь рыдания, обжигая слезами его кожу, — нити, однажды сплетённые, не исчезают. Где-то, через века, сквозь иные имена и чужие лица, мы всё равно найдём друг друга. В других мирах. В других обликах. С той же болью. С той же любовью.       Она поцеловала его — коротко, запечатывая на губах последний выдох, — а затем встала напротив полотна. Мойра сжала кинжал и с силой полоснула им по ткани.       — Нет! — закричала Пифия, бросившись к ней. Но не успела.       Мойра обрезала не только нить Морифена, она перерезала все, до единой. Тысячи золотых нитей взвились в воздух и, мерцая, разлетелись по залу, осыпаясь перед зрителями. Одна из них упала Тому на колени. Он машинально поймал её.       На сцене все рухнули без чувств: Морифен, Пифия, эринии — марионетки, у которых перерезали нити. Фоном раздавались крики умирающих жителей Фокиды.       Мойра повернулась к залу. Её глаза налились кровью — она ослепла. А чёрные прежде волосы стали серебристыми, как пепел. Она опустилась рядом с Морифеном и умерла.       Древо опустило свои ветви, и их тела покрылись листвой. Занавес опустился.       Зрители вскочили со своих мест и зааплодировали, громко выражая восхищение.       — Браво! — раздавалось то тут, то там.       Актёры вышли на поклон, и зал наполнился восторженными возгласами.       Том, следуя общему примеру, тоже захлопал в ладоши — скорее для вида. На самом деле пьеса не произвела на него ни малейшего впечатления. Глупая, бессмысленная история, выстроенная вокруг любви и её так называемых «прелестей». Если бы не необходимость присутствовать, он ни за что не стал бы тратить на это зрелище несколько часов своей жизни.

***

      Крама в театре видно не было, судя по всему, он уже ушёл. Однако вестей от Каркарова и остальных по-прежнему не поступало, поэтому все продолжали ждать. Сразу после окончания спектакля начался приём. Гости общались друг с другом, актёрами и режиссёром.       Том, как истинный ненавистник подобных мероприятий, сбежал сразу же, как только занавес опустился, оставив Долохова в обществе Розье. К удивлению Антонина, сегодня болтливость Эвана оказалась как нельзя кстати. Хотя он и не знал здесь ни одной души, это ничуть ему не мешало: всего за каких-то пятнадцать минут Розье успел обзавестись дюжиной новых знакомств и завязать увлекательнейшие беседы о политике, искусстве, квиддиче и, вероятно, даже о древнегреческой философии.       Антонин был этому только рад. Он стоял рядом, изредка кивая и вставляя одобрительное «угу», создавая убедительную иллюзию активного участия в разговоре, но на самом деле мысленно наслаждался тишиной внутри собственной головы.       Том, едва не заблудившись в закоулках театра, наконец нашёл выход к балконам, откуда открывался живописный вид на ночной город. Один из них оказался занят: на перилах сидела Таня с бокалом шампанского, задумчиво глядя вдаль.       — Тоже сбежала? — спросил он, подходя ближе.       — Ага, — усмехнулась Таня. — Почти каждый гость там помнит меня ребёнком и не упускает шанса воскликнуть, какой красавицей я стала! — она с преувеличенным восторгом передразнила чей-то голос. — После десятого раза захотелось сигануть с балкона. Вот и вышла подышать.       — Ты и правда сегодня выглядишь отлично, — сказал Том. — Только не прыгай с балкона.       — Не спрыгну, — рассмеялась Таня и, чуть смутившись, отвернулась, делая глоток шампанского.       Таня всегда умела одеваться со вкусом: стильно, сдержанно, достойно. Но сегодня она особенно постаралась. Сапфировое платье в пол, идеально подчёркивающее фигуру, волосы, собранные в замысловатую причёску, украшены серебряным венцом, инкрустированным драгоценными камнями. Всё в ней напоминало девушку с древней фрески: гордую, спокойную и несомненно красивую.       — Я так понимаю, пьеса тебе не понравилась?       — Ну почему же? — Том скрестил руки на груди, сделав задумчивое лицо. — Декорации были отличные. Костюмы тоже. Ну и… пожалуй, всё.       Таня покачала головой, но спорить не стала. Она была не из тех, кто навязывает своё мнение.       — Если сегодня с Крамом всё пройдёт удачно, то когда ты… вы все уезжаете? — осторожно спросила она.       — Послезавтра, — ответил Том.       Таня коротко кивнула и допила шампанское, отставив бокал в сторону. Несколько секунд она молча смотрела Тому в глаза, словно что-то обдумывая. Затем медленно протянула руку, коснулась его шеи и провела по ней мягкими, тёплыми пальцами.       Её намерения были предельно ясны. Том знал, что нравится Тане. Она никогда особенно этого не скрывала: взгляды, лёгкие прикосновения, смех над каждой его шуткой. В свою очередь, Татьяна тоже привлекала его — и внешне, и своим спокойным, рассудительным характером. С ней было... просто. Без напряжения, сцен и капризов. Но, несмотря на взаимное притяжение, черту они до сих пор не переходили.       «А может, зря?» — промелькнуло в голове.       Они оба взрослые, свободные люди. Никто не мешает. Никаких обязательств, никаких ограничений. Так зачем продолжать сдерживаться?       Том сделал шаг вперёд, приблизился почти вплотную и притянул Таню к себе, целуя. Её губы — мягкие, тёплые, с едва уловимым вкусом шампанского — откликнулись почти сразу, будто только этого и ждали. Таня не отстранилась и не замерла, наоборот, её пальцы скользнули вверх, зарываясь в его волосы, притягивая его ещё ближе.       Поцелуй был неспешным, лишённым резкой страсти — скорее тягучим, наполненным тем самым уютом, с которым у Тома ассоциировалась Татьяна. В нём не было обещаний, лишь притяжение и короткий миг расслабления, которого Тому в последнее время так не хватало.       Они отстранились, когда за спиной раздалось настойчивое покашливание — слишком знакомое, чтобы его можно было спутать с чьим-то другим. Том сразу понял, кто это.       — Нам пора. Каркаров передал весточку, — сухо сообщил Розье, появившись в проёме.       Том шагнул назад, отстраняясь от Тани, и машинально стёр с губ след её помады.       — Да, эм… — Таня неловко улыбнулась, явно смущённая тем, что их застали. — Будьте осторожны.       — Спасибо, — коротко ответил Том.       Розье молча кивнул и, не оборачиваясь, направился к выходу в коридор. Том последовал за ним, так же молча.       — Где Долохов? — спросил он на ходу.       — На улице. Ждёт, — отрезал Розье.       — Где твоё Оборотное? — уточнил Том. По плану, после ухода Долохова именно Эван должен был изображать его.       Розье не ответил, лишь похлопал по внутреннему карману пиджака. Его молчаливость бросалась в глаза как никогда остро. Она была слишком демонстративной, слишком намеренной; в каждом взгляде, каждом отрывистом движении сквозило недовольство, осуждение. И это выводило Тома из себя.       — Моя личная жизнь тебя не касается, — зло процедил Том.       — А я ничего и не говорю, — невозмутимо произнёс Эван, вскинув бровь. — Делай что хочешь. С кем хочешь. И как хочешь.       Глаза Тома налились яростью. Он резко схватил Розье за воротник и прижал к стене.       — Помни, с кем разговариваешь, — холодно выдохнул он, сверля Эвана взглядом. — Я не намерен выслушивать обвинения. Если тебе есть что сказать, скажи это своей кузине, а не мне.       — А я и не знаю, что говорить, — спокойно ответил Эван, не отводя взгляда. — Никто не объяснил мне, что между вами произошло.       — Это тебя не касается. Никого не касается. Никаких «нас» больше нет. И не будет, — отчеканил Том и разжал пальцы, оттолкнув его.       Желание убить Розье было почти невыносимым, сжимающим горло. Том чувствовал, как под кожей пульсирует магия, требуя выхода. Сдержал его лишь один факт: Эван был одним из первых. Из тех, кто встал рядом, когда идея Пожирателей Смерти ещё только рождалась. Верный и надёжный. Доказавший свою преданность не словами, а делом.       — Я не знаю, почему Аврора тогда с тобой не уехала. Она отказывалась от разговоров так же упрямо, как и ты, — Эван не сводил с него взгляда. — Но сомневаюсь, что это было её решение. Ты не видел, какой она стала после. Сломленной. Будто это была уже не она.       — Мне плевать. У неё своя жизнь. У меня своя. И если ты ещё хоть раз заговоришь со мной о ней, Эван, — Том сделал шаг вперёд, понизив голос до ледяного шёпота, — я не посмотрю ни на верность, ни на заслуги. Я тебя убью.       Розье знал: Том не бросается словами. Он кивнул. Но не от страха — в его взгляде не было даже намёка на него. Скорее, обречённая усталость. Признание того, что спорить бессмысленно и дальнейший разговор ничего не изменит.       — Пей Оборотное и иди в зал. Через час с Татьяной уйдёте, — приказал Том, возвращаясь к делам, словно окончательно вычёркивая их разговор из памяти.       — Как прикажете, милорд, — ответил Эван. Здесь, вдали от посторонних глаз, он выпил зелье и, приняв облик Долохова, растворился в толпе.       А Том тем временем направился к выходу из театра — туда, где его уже ждал настоящий Долохов.