Страх и боль

Дом Манобан, как один из столпов аристократии, разумеется, получил золочёное приглашение на бал. Но для Суны этот кусок пергамента стал смертным приговором её спокойствию. Она пила успокоительные чаи один за другим, но руки всё равно предательски дрожали, заставляя тонкий фарфор жалобно звякать. В этот раз её план провалился с треском: Джихун проявил неожиданную бдительность, и ей не удалось подпоить мужа тем самым «лекарством», которое должно было оставить его дома в глубоком сне. Теперь они втроём — герцог, Суна и их свита — ехали во дворец. Хуже всего было то, что Суне так и не удалось добраться до Лалисы. Её люди докладывали, что девчонка вообще не покидала стен своего кафе, словно предчувствовала беду. А подобраться к заведению, которое теперь открыто охраняли люди наследного принца, было самоубийством. Сердце Суны бешено колотилось, отдаваясь пульсацией в висках. Она судорожно поправляла кружева на рукавах, стараясь не выдавать своего состояния. Ей казалось, что она безупречно играет роль величественной герцогини, но её выдавали расширенные зрачки и слишком резкие движения. Герцог Джихун сидел напротив и хранил ледяное молчание. Его острый, проницательный взгляд то и дело останавливался на жене. Он замечал всё: и этот лишний глоток чая, и то, как побелели её пальцы, вцепившиеся в веер, и испарину на её лбу. Он не понимал до конца причин этого безумия, но знал наверняка: чтобы это ни было, правда ему не понравится. Джихун чувствовал, что сегодня во дворце произойдет нечто, что навсегда расколет их жизнь на «до» и «после». И его интуиция, закаленная в политических битвах, подсказывала — всё это как-то связано с той девушкой из «Сладкой булочки». — Ты слишком бледна, Суна, — внезапно произнес он, и его голос в тесном пространстве кареты прозвучал как удар хлыста. — Если тебе нездоровится, мы можем вернуться. Или ты чего-то боишься? Суна вздрогнула, натянуто улыбнувшись: — Просто волнение, дорогой. Это ведь важный вечер. — О да, — Джихун прищурился, глядя, как в окне кареты показались огни дворцовой площади. — Это действительно очень важный вечер. Атмосфера во дворце была наэлектризована. Золотые своды отражали свет тысяч свечей, а музыка оркестра казалась лишь фоном для гула сотен голосов. Но для для герцогини этот блеск казался холодным и враждебным. Карета четы Манобан замерла у парадного входа, где гвардейцы в начищенных до блеска доспехах отдавали честь прибывающим вельможам. Герцог Джихун первым спрыгнул на мостовую. Его движения были точными и властными. Он по очереди подал руку жене, а затем дочери, помогая им выйти. Суна бледнела с каждой секундой. Ткань её дорогого веера едва не трещала под пальцами, а дыхание стало прерывистым. Её дочь, стоявшая рядом, тоже заметно нервничала — она чувствовала состояние матери, и эта тревога передавалась ей, заставляя судорожно поправлять пышные юбки. Джихун хмурился всё сильнее. Его тяжёлый взгляд сканировал толпу, словно он искал невидимую угрозу. Ему не нравилось абсолютно всё: от странного оцепенения жены до того предчувствия, которое когтями скребло его изнутри. Что-то во всём этом бале было не так. Слишком много тайн для одного вечера. — Держите спины ровно, — негромко, но стальным тоном бросил герцог. — Мы — Манобаны. Ведите себя соответственно. Они двинулись ко входу. Гул голосов в бальном зале на мгновение стих, когда их имена провозгласил глашатай, но тут же возобновился с новой силой. Джихун уверенно вел свою семью через расступающуюся толпу прямиком к возвышению, где на троне восседал король Хосок. Король наблюдал за их приближением с непроницаемым лицом, но в его глазах промелькнул странный блеск, когда он перевел взгляд с Джихуна на бледную Суну. — Ваше Величество, — Джихун склонился в безупречном поклоне, увлекая за собой жену и дочь. — Благодарим за приглашение на этот знаменательный вечер. — Рад видеть тебя, Джихун, — голос Хосока был ровным, но в нем слышались опасные нотки. — Надеюсь, твоя супруга чувствует себя хорошо? Она выглядит слишком бледной. Суна попыталась выдавить улыбку, но вышло лишь жалкое подобие. Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент двери на верхнем балконе распахнулись. Глашатай ударил жезлом об пол, и его голос перекрыл всё: — Его Высочество наследный принц Чонгук и леди Лалиса! Джихун резко обернулся на звук имени. Весь зал замер. И в ту секунду, когда Лалиса появилась в свете люстр под руку с сияющим от гордости Чонгуком, время для герцога остановилось. Мир для герцога Джихуна перестал существовать. Гул сотен голосов, звон хрусталя и торжественные фанфары смолкли, превратившись в глухой, едва различимый шум на задворках его сознания. Он побледнел так сильно, что кожа стала походить на посмертную маску. Сердце в груди пропустило удар, а затем болезненно сжалось, словно его сдавили ледяными тисками. Наследный принц вёл под руку девушку, чьё появление в этом зале было сродни взрыву. Она была живым воплощением его прошлого. Те же мягкие черты лица, та же гордая посадка головы и, самое главное — эти невероятные, глубокие зелёные глаза, которые он видел каждую ночь в своих самых горьких снах. Внезапно реальность бального зала треснула, и в образовавшуюся брешь хлынули воспоминания, которые он годами пытался похоронить под слоями долга и скорби. " «Папочка, смотри, бабочка летит!» — крохотная девочка с копной светлых распущенных волос со смехом бегала по цветущему саду, и её колокольчиковый смех казался Джихуну самой прекрасной музыкой на свете." Воспоминание ударило током, заставляя его пальцы, сжимающие рукоять парадного меча, мелко дрожать. Он не отрывался от золотоволосой девушки, стоящей перед королем, и в этот миг он находился не во дворце, а в пространстве между «тогда» и «сейчас». " «Назовём его Снежок», — та же девочка, чуть повзрослевшая, серьезно и нежно гладила по морде маленького, породистого белого коня, редкий дар из далеких земель." Её глаза тогда сияли так же, как сияют глаза этой леди Лалисы в свете тысяч свечей. — Ваше Величество, — голоса Лалисы и Чонгука, прозвучавшие в унисон, когда они склонились в безупречном поклоне, выдернули Джихуна из оцепенения. Король Хосок, чей взгляд внимательно следил за молодыми, тепло улыбнулся и поднялся с трона, делая шаг навстречу паре. — О, прекрасная леди Лалиса, — голос монарха звучал торжественно. — Мой сын прожужжал мне все уши о вашем очаровании, но признаю — действительность снова превзошла мои ожидания. На вас не любоваться! Чонгук, чувствуя, как Лалиса едва заметно дрожит, крепче прижал её руку к своему боку. Его взгляд случайно встретился со взглядом герцога Манобана, и принц нахмурился. Он увидел в глазах Джихуна не просто удивление, а какой-то ужас, будто перед ним стоит призрак. А рядом с герцогом, словно статуя из подтаявшего воска, стояла Суна. Она видела, как её муж смотрит на Лалису, и понимала: её многолетняя ложь, построенная на крови и пепле, начала рушиться прямо здесь, под золотыми сводами дворца. Джихун сделал глубокий, рваный вдох, заставляя легкие работать, а сердце — вернуться в привычный ритм. Он был старым солдатом и опытным политиком, он обязан был держать лицо, даже если прямо сейчас его мир рушился и собирался заново из осколков. Король Хосок, заметив это опасное оцепенение своего верного соратника, сделал широкий жест рукой: — Позвольте представить вам, леди Лалиса, одного из столпов нашего королевства — герцога Джихуна Манобана. Когда их взгляды встретились вблизи, у Лалисы перехватило дыхание. Это не было страхом перед величием герцога. Это было нечто иное — дикое, первобытное чувство, от которого к горлу подступил тугой ком. В голове на мгновение вспыхнул белый шум, будто невидимая стена в её сознании задрожала, не давая прорваться какой-то важной, жизненно необходимой детали . Она не понимала причину своей реакции, но пальцы, лежащие на локте Чонгука, непроизвольно сжались. Джихун сделал шаг вперед, нарушая негласную дистанцию. Его голос, обычно твердый и сухой, сейчас звучал с едва заметной хрипотцой. — Леди Лалиса... — он склонил голову, но не сводил с неё глаз. — Простите мою бестактность, но не встречались ли мы с вами ранее? Ваше лицо... оно кажется мне до боли знакомым. Лалиса заставила себя выдохнуть и выдавить вежливую улыбку, хотя внутри всё дрожало. — Вряд ли, Ваша Светлость. В моем кафе я вас не видела. — Она мельком взглянула на застывшую рядом Суну и её дочь. — Вашу супругу и дочь я узнаю, они бывали у нас, а вот вас — нет. — Я заходил в «Сладкую булочку» несколько раз в последние дни, — тихо произнес Джихун, проигнорировав уничтожающий взгляд жены. — Но вас всякий раз не оказывалось на месте. Словно сама судьба уводила вас из зала прямо перед моим приходом. — Прошу прощения, Ваша Светлость, — Лалиса склонила голову в легком поклоне. — В последнее время у меня было много... непредвиденных дел. Мне жаль, что я не смогла оказать вам должное гостеприимство лично. Суна в этот момент была готова исчезнуть, провалиться сквозь мраморный пол дворца, лишь бы не присутствовать при этом диалоге. Каждое слово мужа, каждый его внимательный взгляд в сторону «девчонки из приюта» были для неё как удары палача. Она чувствовала, как многолетняя сеть лжи рвется по швам. Рядом стояла её дочь, чье лицо исказилось от плохо скрываемой злобы. Она видела, как отец смотрит на эту девчонку — с таким интересом и затаенной нежностью, которых она сама не видела годами. «Почему ей?! — кипело у неё внутри. — Сначала внимание принца, теперь лучший наряд, а теперь еще и отец не может отвести от неё глаз!» Чонгук, чувствуя нарастающее напряжение и то, как похолодела рука Лалисы, решил вмешаться. Он собственническим жестом накрыл её ладонь своей. — Герцог, я уверен, у вас еще будет масса возможностей обсудить всё позже, — голос принца был вежлив, но в нем прозвучал металл. — А сейчас, с вашего позволения, король ждет начала танцев. Герцог кивнул, и Чонгук сразу же увёл Лалису в центр торжества. Музыка заполнила своды бального зала, торжественная и плавная. Чонгук и Лалиса вышли на середину, и пространство вокруг них мгновенно очистилось — сотни гостей расступились, образуя живое кольцо. Принц двигался с грацией хищника, ставшего ручным лишь для одной женщины. Когда они достигли центра, он не просто склонил голову, а совершил глубокий, почти рыцарский поклон, открыто демонстрируя всему двору свою преданность. Этот жест был громче любых слов: наследник престола признавал эту девушку равной себе перед лицом закона, магии и народа.х По залу прокатилась волна шепота. Дженни, Розэ и Джису, стоявшие неподалеку, едва сдерживали слезы радости, сжимая кулаки от восторга. Но были и те, чьи веера задвигались быстрее, а взгляды стали острыми, как иглы — зависть в высшем свете всегда пахла дорогими духами и горьким ядом. Тем временем король Хосок, заметив состояние своего друга, осторожно увел Джихуна в сторону, к тенистым колоннам, подальше от любопытных ушей. — Что такое? — негромко спросил король, обеспокоенно вглядываясь в осунувшееся лицо герцога. — Джихун, на тебе лица нет. Что с тобой происходит? Герцог Манобан не сводил глаз с танцующей пары. Лалиса в танце казалась невесомой, её движения были наполнены природным изяществом, которое невозможно было выучить за несколько уроков. Она не просто танцевала — она жила в этой музыке. — Она так похожа на неё, — выдохнул Джихун. Его голос сорвался, став едва слышным шелестом. — На кого? — нахмурился Хосок, еще не до конца осознавая масштаб катастрофы, разворачивающейся в душе друга. — На мою Лили, — ответил герцог, и в этом коротком имени, которое он не произносил вслух почти пятнадцать лет, прозвучала вся боль его жизни. — Джихун, ты понимаешь, что говоришь? — голос короля стал предельно серьезным. — Твоя дочь... мы все были на её похоронах. — Но посмотри на неё, Хосок! Посмотри, как она похожа на Лилиан. В этот момент музыка сменила темп, и Чонгук закружил Лалису в быстром вихре. Свет люстр упал на её лицо, и на мгновение Джихуну показалось, что время повернуло вспять. ​Хосок вздрогнул, и его рука, лежащая на плече друга, напряглась. Он помнил маленькую Лили — светлое пятнышко в хмурых коридорах поместья Манобан, девочку, чья улыбка могла растопить даже драконий лед. ​Король Хосок мягко взял Джихуна за локоть и отвел еще глубже в тень колонн, подальше от танцующих пар и острых ушей придворных дам. Он видел, как дрожат руки его старого друга, и понимал: сейчас Джихун балансирует на грани безумия и надежды. — Успокойся, Джихун и послушай меня внимательно. Я приказал собрать сведения о ней, как только она появилась в столице. Девушка выросла в приюте «Святой Ханы». Это на окраине северной провинции, в сотнях миль от твоего поместья. Она попала туда совсем крохой, едва умея говорить. Джихун стоял, вцепившись пальцами в бокал с вином так, что костяшки побелели. Слова короля Хосока о приюте звучали логично, правильно, но они разбивались о стену его собственных чувств. ​— Пятнадцать лет, — глухо повторил герцог, глядя сквозь толпу на смеющуюся Лалису. — Пятнадцать лет я виню себя за тот день. Лили… она ведь не боялась ни одного зверя. Она говорила, что лес — это её дом. ​Воспоминание о том страшном дне обожгло его разум. Ему тогда сказали, что девочка, заигравшись, убежала глубоко в чащу за старым парком, где девочка любила гулять. Поисковые отряды нашли лишь клочья её любимого платья и следы борьбы хищников. Суна тогда рыдала громче всех, проклиная диких зверей и собственную невнимательность. Джихуну тогда принесли то, что и телом назвать было невозможно, лишь то, что от него осталось, пропитанное знакомой магической аурой его дочери. Он поверил. У него не было причин не верить собственной жене, которая убивалась от горя. ​Но сейчас, глядя на Лалису, он чувствовал, как фундамент его скорби даёт трещину. ​— Хосок, я не безумец, — Джихун наконец отвел взгляд от девушки и посмотрел на короля. — Я не утверждаю, что это она. Это было бы слишком… милосердно со стороны судьбы. Но это сходство… оно не дает мне дышать. ​— Сходство бывает обманчивым, друг мой, — мягко ответил Хосок. — Мир велик, и иногда природа повторяет свои лучшие творения. Но если ты хочешь знать наверняка — мы узнаем. ​Джихун кивнул. Он не считал Лалису своей дочерью — разум твердил ему, что чудес не бывает, а звери в лесу не оставляют добычу живой. Но искра сомнения, зародившаяся в его сердце, уже начала выжигать изнутри всё его напускное спокойствие.