Правосудие

Тяжелые шаги короля и герцога гулко отдавались в пустом холле, когда они поднимались из подземелья. Лица обоих мужчин казались высеченными из гранита. В этот момент сверху, задыхаясь и подбирая юбки, сбегала Минсу. Она замерла на полпути, когда увидела через распахнутые двери, как стражники грубо выносят обмякшее, бесчувственное тело её матери на улицу, к тюремной карете. — Матушка?! — вскрикнула девушка, её голос сорвался на ультразвук. Она бросилась вниз, пытаясь прорваться к выходу, но путь ей преградили скрещенные копья гвардейцев. — Пропустите! Отец, что происходит?! Почему её уводят как преступницу? Джихун остановился перед дочерью. Его взгляд, лишенный былой теплоты, прошивал её насквозь. — Твоя мать совершила непростительный грех, Минсу, — произнес он голосом, в котором не осталось ничего, кроме ледяной справедливости. — И теперь она поплатится за него по законом. — Что? Отец, о чём ты говоришь? Это какая-то ошибка! — Минсу затряслась, её холеные руки судорожно вцепились в перила. — Она пыталась убить Лили. Трижды, — отчеканил герцог. — Она строила твоё благополучие на крови твоей сестры. — Этого не может быть... — прошептала Минсу, отступая назад. Мир, который она знала, рушился с грохотом лавины. Мысль о том, что всё их величие было лишь временным, а «нищенка» из пекарни — законная владелица всего, что Минсу считала своим, окончательно подкосила её. Глаза девушки налились безумием, зрачки расширились, отражая невыносимую правду. Не совладав с бурей эмоций и страхом перед будущим, она безвольно рухнула на мраморный пол, потеряв сознание прямо у ног отца. — Отведите её в её покои и приставьте охрану, — коротко приказал герцог стражникам, даже не обернувшись на упавшую дочь. Его сердце сейчас принадлежало только той, что ждала наверху. Оставив позади хаос и разрушенные судьбы заговорщиц, Джихун и Король Хосок двинулись дальше по коридору. Они остановились перед дверью в комнату Лилиан. Герцог на мгновение замешкался, поправляя камзол и пытаясь скрыть следы ментального истощения на лице. Он глубоко вздохнул и толкнул дверь. Внутри царил полумрак, освещенный лишь камином. Чонгук всё так же сидел у кровати, охраняя сон Лалисы, как верный дракон охраняет свое величайшее сокровище. Увидев вошедших, он медленно поднялся, по его лицу было ясно — он ждет окончательного вердикта. Король безмолвно кивнул, и этот жест был ответом на все вопросы.

***

"Сон Лалисы был ярким и тёплым, сотканным из солнечных бликов и аромата цветущих яблонь в отцовском саду. В этом сновидении она была совсем крошечной — её ножки едва касались травы, а мир казался огромным и добрым. Она видела мужчину, чей силуэт был окутан золотистым светом; он сидел на террасе, мерно помешивая чай в фарфоровой чашке, и в его взгляде было столько любви, что сердце замирало. — Не бегай так быстро, мой маленький птенчик, упадёшь, — донёсся до неё бархатистый, бесконечно родной голос. — Я не бегаю, я летаю! Я же птенчик! — звенел её детский смех, и она расставила руки, словно крылья, ловя ладонями тёплый ветер. Мужчина рассмеялся — искренне, открыто, и этот звук заполнил всё её существо." Лалиса резко распахнула глаза и рывком вскочила на кровати, тяжело дыша, будто действительно только что пробежала через весь сад. Сердце колотилось в горле. Чонгук, который ни на секунду не отходил от неё, тут же оказался рядом, перехватывая её за плечи. — Что случилось? Лиса, я здесь, я с тобой, — его голос подействовал как якорь. — Я вспомнила... — прошептала она, глядя прямо перед собой невидящим взором. — Что именно? — подался вперёд герцог Джихун. В его голосе было столько надежды и затаённой боли, что воздух в комнате, казалось, стал осезаемым. — Всё, — она медленно повернула голову к нему, и в её глазах, обычно спокойных, теперь отражалась целая жизнь. — Как отец называл меня птенчиком... Как мы играли в прятки у старого дуба... — Да... — из глаз Джихуна, сурового воина и менталиста, наконец-то покатилась тяжёлая, обжигающая слеза. — Мой маленький птенчик. Ты наконец всё вспомнила. Не в силах больше сдерживаться, герцог кинулся к кровати и крепко прижал дочь к себе. Лалиса уткнулась лицом в его плечо, и плотина, сдерживавшая её чувства все эти годы одиночества в приюте, окончательно рухнула. Они оба не сдерживали слёз — в этих объятиях сгорало пятнадцатилетнее горе, горечь разлуки и страх того, что они больше никогда не увидят друг друга. Король Хосок, наблюдавший за этой сценой от двери, почувствовал, как к горлу подступил комок. Он мягко положил руку на плечо сына, привлекая его внимание. Одним лишь коротким, понимающим кивком головы он показал, что сейчас слова излишни — отцу и дочери нужно время, чтобы снова стать семьёй. Они бесшумно вышли из комнаты, оставив за собой лишь тихие всхлипы и шёпот воссоединения. Тяжёлая дубовая дверь закрылась, отсекая этот хрупкий момент покоя от всего мира, который ещё не знал, что истинная наследница рода Манобан наконец-то вернулась домой.

***

Их разговор длился часами. Джихун жадно ловил каждое её слово, словно пытался за один вечер наверстать все те тысячи дней, что он пропустил. Его интересовало всё: какие книги она читала в приюте, не мерзла ли она долгими северными зимами, как научилась управлять магией и о чем мечтала, глядя на звезды из окна своей каморки. Он хотел знать вкус её любимого чая и то, какой цвет ей больше всего к лицу. Лалиса ловила себя на мысли, что ей удивительно легко. Обычно она выстраивала вокруг себя невидимую стену, пропуская внутрь лишь самых близких, но с этим мужчиной всё было иначе. Глубокое, инстинктивное чувство безопасности окутывало её, будто невидимые нити крови и памяти связали их заново, стирая пятнадцать лет разлуки. — Я хочу, чтобы ты вернулась домой, — тихо, почти умоляющим голосом произнес герцог, накрывая её ладонь своей. — Хотя бы до того момента, как выйдешь замуж за принца. Я хочу каждое утро видеть тебя за этим столом, Лили. — Я не могу... — Лалиса растерянно опустила глаза, и в её голосе послышалась грусть. — Там, в «Сладкой булочке», тоже мой дом. И моя... семья. — Ты о тех девушках, что работают с тобой? — Джихун внимательно посмотрел на неё. — Да. Дженни, Розэ, Джису... Они для меня намного больше, чем просто подруги или помощницы. Мы вместе выросли, вместе строили наше дело с нуля. Они — моя опора, часть моей души. Я не могу просто оставить их и переехать в сюда, пока они остаются там одни. Джихун на мгновение задумался, а затем его лицо осветила теплая, искренняя улыбка, которой Лалиса еще не видела. В его глазах отразилось благородство истинного главы рода. — Ну и прекрасно! — воскликнул он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала старая командная нотка, но на этот раз радостная. — Пусть приходят сюда! Раз они твоя семья, значит, отныне они и моя семья тоже! Лалиса удивленно приоткрыла рот, не веря своим ушам. — С сегодняшнего дня они будут считаться моими дочерьми, — твердо добавил герцог. — Манобаны никогда не бросают тех, кто был верен их крови в трудные времена. Мы выделим им лучшие комнаты в восточном крыле. Пусть везут свои рецепты, свои мечты и свои улыбки в этот дом. Здесь места хватит всем, а уж тепла — тем более. Впервые за много лет в сердце Лалисы воцарился полный мир. Ей больше не нужно было выбирать между прошлым и будущим.

***

Король Хосок знал: змею нельзя просто ранить, её нужно лишить возможности ужалить вновь. Суна была слишком опасна, слишком изворотлива, и каждый час её жизни в темнице давал ей шанс сплести новую сеть интриг или воспользоваться остатками своих связей. Пока поместье Манобанов погружалось в благодатную тишину, а Лалиса, измученная потрясениями дня, наконец уснула спокойным сном в своей старой детской, правосудие пришло в движение. На рассвете, когда небо над столицей только начало окрашиваться в холодные стальные тона, Джихун поднялся с кресла у кровати дочери. Он поцеловал её в лоб, поправил одеяло и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Его лицо было бледным, но решительным. Он отправился на площадь перед королевской тюрьмой, чтобы лично присутствовать при исполнении приговора. Суна до последнего не верила в свой конец. В сырой камере она сперва неистово кричала, разбивая руки в кровь о железную дверь. — Это ошибка! — вопила она, и её голос эхом разносился по коридорам. — Я герцогиня! Вы не имеете права! Это всё козни проклятой девчонки! Когда её вывели на помост, и она увидела в первых рядах неподвижную фигуру мужа и суровый лик короля, надежда сменилась чистой, дикой злобой. Она больше не просила пощады. Суна проклинала всё: этот род, магию менталистов, кафе и саму Лалису. Её слова были полны такого яда, что даже стражники отводили глаза. Но в это утро, как только первые лучи солнца коснулись крыш города, её голос погас навсегда. Справедливость, запоздавшая на пятнадцать лет, наконец свершилась. Джихун стоял неподвижно, пока толпа не начала расходиться. Он не чувствовал торжества — только бесконечную пустоту и облегчение от того, что тень этой женщины больше никогда не упадет на его «птенчика».

***

Тишина роскошного коридора была обманчивой. Пока в одном крыле слуги с облегчением вычищали комнаты от вещей казненной герцогини, в другом — в покоях Минсу — разыгрывалась настоящая буря. Девушка металась по комнате, словно раненый зверь. Грохот падающей мебели, звон дорогого фарфора и треск рвущихся гобеленов заглушали её надрывные рыдания. Она крушила всё, к чему прикасались руки, пытаясь уничтожить саму реальность, в которой её мать была казнена как преступница, а она сама превратилась в ничто. Она резко смахнула всё с массивного письменного стола. Тяжелые чернильницы и стопки бумаг разлетелись по полу, и в этот момент острая боль прошила ладонь. Минсу рухнула на колени, глядя на глубокий порез от книжного ножа — изящного, со стальным лезвием, который теперь лежал среди обломков её прежней жизни. — Это ты... Это ты во всём виновата! — прошипела она, и её голос, охрипший от крика, сорвался на зловещий шепот. — Ты пришла из своей вонючей дыры и забрала у меня всё. Ты всё уничтожила, всё. В её глазах, застланных слезами и безумием, вспыхнул холодный, ужасающий блеск. Она больше не плакала. Ярость вытеснила страх, превратившись в единственную цель. Порезаная рука мелко дрожала, но Минсу, почти не чувствуя боли, нащупала нож. Холодный металл скользнул в широкий рукав её шелкового платья, надежно спрятавшись от чужих глаз. Она медленно поднялась, поправила растрепанные волосы и, не обращая внимания на кровь, капающую на ковер, вышла из комнаты. Стражники у дверей, привыкшие к её истерикам за последние часы, лишь слегка переглянулись, не заметив, как плотно прижата её рука к боку. Минсу знала этот дом как свои пять пальцев. Она знала потайные ходы и лестницы, которые позволяли миновать главные посты королевских гвардейцев. Её целью была детская — комната, где сейчас, в лучах утреннего солнца, Лалиса наверняка принимала поздравления.

***

Утро в поместье Манобанов казалось обманчиво тихим. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружевные занавески, ласково коснулись лица Лалисы, заставляя её окончательно проснуться. Она села на кровати, оглядывая комнату: старые куклы на полках, вышитые подушки — всё здесь было знакомым до боли и в то же время чужим, словно фрагменты чужой жизни, которые ей только предстояло присвоить. Она быстро привела себя в порядок и вышла в коридор, где её встретил высокий стражник в золоченой кирасе королевской гвардии. Завидев её, он тут же склонился в глубоком поклоне. — Ваше Высочество, — произнес он с искренним почтением. — Где мой отец? — спросила Лалиса, всё еще привыкая к новому обращению. — Его Светлость вместе с Его Величеством и наследным принцем находятся в малой гостиной. Позвольте, я провожу вас. Они двинулись по широкому коридору, но не успели пройти и десяти шагов, как из-за поворота, словно тень, вышла Минсу. Её вид привел Лалису в ужас: волосы растрепаны, платье помято, а взгляд блуждал, светясь недобрым, лихорадочным огнем. Забыв о предосторожности, Лалиса тут же бросилась к ней. — Минсу! С вами всё в порядке? Вам плохо? — в голосе Лалисы не было ни капли злорадства, только искреннее сострадание. — А разве не видно? — Минсу горько усмехнулась, и этот звук больше походил на хрип. — Всё благодаря тебе. Ты пришла и разрушила наш мир. Так вот, прими мою «благодарность»! С этими словами она резко выхватила из рукава книжный нож и замахнулась. Стражник среагировал мгновенно, кинувшись наперерез, но он не успел. В ту же секунду на запястье Лалисы ослепительно вспыхнул защитный артефакт. Мощная волна магической энергии, словно невидимый щит, с силой отшвырнула Минсу и подоспевшего стражника в разные стороны. Не успела пыль осесть, как пространство перед Лалисой размыто, и из чистого воздуха, охваченный черным пламенем перемещения, возник Чонгук. Он мгновенно притянул девушку к себе, закрывая её своим телом. Его глаза горели опасным золотом, а челюсти были плотно сжаты. — Ты в порядке?! Она задела тебя? — его голос дрожал от сдерживаемой ярости, направленной на Минсу, которая теперь беспомощно лежала у стены. В коридор ворвались Король Хосок и Герцог Джихун, привлеченные шумом магического выброса. Увидев нож на полу и Минсу под охраной подоспевших гвардейцев, Джихун побледнел. Стражник, поднявшись на ноги, четко и быстро доложил о случившемся. — Она напала на Её Высочество, — закончил воин, опуская голову. Джихун посмотрел на Минсу. В его взгляде больше не было гнева — только бесконечная, выжигающая душу усталость и разочарование. — Ты пошла по стопам матери, — тихо произнес герцог. — Я хотел дать тебе шанс начать всё сначала, Минсу. Но ты выбрала зло вместо раскаяния. Минсу увели под стражу, и на этот раз её покои превратились в настоящую тюремную камеру. В поместье воцарилась тяжелая тишина, которую прервал лишь приезд кареты с подругами Лалисы.