II

Над холмами Палатина догорает алый день, И на Рим ложится длинной, фиолетовою тень. Вьётся дым от благовоний, слышен звон весёлых лир, Но под маской беззаконий назревает новый мир. Мир, где кесарь — лишь комедиант, упивающийся злом, Где Петрония талант — щит пред варварским судом. Он, Арбитр изящных нравов, видит гибель красоты, Средь безумцев и лукавых ищет грань у пустоты. Он играет словом тонким, защищая от огня Двух влюблённых, чьим потомкам предстоит начало дня. Марк Виниций, пылкий воин, чья душа — бурлящий шторм, Был богатства удостоен, но познал духовный корм. Не в вине и не в утехах, не в объятиях рабынь — В тихих, праведных беседах, где звучит одно: «Аминь». Он нашёл свою царицу, Лигию, чей ясный взгляд Словно чистая криница средь языческих палат. Дочь царя, заложник Рима, но свободная душой, Что любовью невредимо шла на смертный, страшный бой. Их любовь — не страсть патриция, не каприз и не игра, А молитва, что родится у подножия креста. В катакомбах, в мраке душном, где мерцает свет свечей, Слово Божье всем послушным стало тысячи мечей. Не мечей из стали грозной, что несут лишь смерть и боль, А мечей любви серьёзной, что меняют жизни роль. Рим горит. Безумец в тоге, упиваясь сам собой, Обвиняет в том убогих, кто пошёл тропой иной. Христиан — на растерзанье! В цирк, на копья, на рога! Чтоб кровавое сиянье увидали берега Тибра, полного стенаний, слёз, проклятий и мольбы... Но из этих испытаний прорастают не рабы. Прорастает сила духа, что сильнее всех мечей, Что для жаждущего слуха громче пламенных речей. И когда Петроний гордо вскроет вены, смеясь в лицо Тирании, что так твёрдо мир взяла в своё кольцо, Станет ясно: власть — лишь призрак, прах, уносимый ветрами. А любовь — нетленный признак, что Господь навеки с нами.