Глава 4. Парк Святого Иакова

Здравствуйте, мои дорогие читатели. Вот и новая глава. Приятного прочтения и хорошего настроения ❤️ В кабинете Люциуса пахло старой кожей и дорогим воском, но для Драко этот запах давно стал ароматом склепа. Он стоял перед зеркалом, застегивая пуговицы черного магловского пальто. Каждое движение отдавалось в груди тупой болью — проклятие не любило, когда он суетился. Люциус сидел в своем кресле, и его присутствие ощущалось как ледяной сквозняк. Он не кричал, не возмущался. Он просто молчал, и это молчание было тяжелее любого проклятия. — Ты выглядишь... как нищий, — наконец процедил Люциус, не поднимая глаз от пергамента, который он делал вид, что читает. — Если бы твои предки увидели тебя в этом... тряпье, они бы выжгли твое имя с родового древа раньше, чем ты успел бы аппарировать. Драко замер. Он медленно повернулся к отцу, и в его взгляде не было страха — только бесконечная, выжженная усталость. — Мои предки мертвы, отец. И я тоже буду мертв через полгода, если не сделаю это. Тебе так важна чистота моего гардероба перед тем, как меня закопают? — Драко горько усмехнулся. — Ты сам учил меня, что победа требует жертв. Считай, что сейчас я приношу в жертву твою гордость. Люциус дернул щекой, набалдашник его трости глухо ударился о пол. Он хотел что-то ответить, ядовитое и острое, но слова застряли в горле. Он видел бледность сына, видел, как дрожат его пальцы. Дверь тихо скрипнула, и в кабинет вошла Нарцисса. В этом доме только она умела двигаться так, словно не касалась пола. Она подошла к Драко, игнорируя тяжелый взгляд мужа. В её руках ничего не было — ни амулетов, ни зелий. Она просто протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были холодными, но для Драко это прикосновение стало единственным реальным моментом за всё утро. — Драко, — прошептала она, и в этом одном слове было больше отчаяния, чем во всех тирадах Люциуса. Она вдруг шагнула вперед и крепко, почти судорожно обняла его, уткнувшись лицом в жесткую ткань его пальто. Драко застыл. Он чувствовал, как дрожат её плечи. Это не была величественная леди Малфой, это была женщина, которая теряла своего единственного ребенка. — Ненавидь судьбу, ненавидь этот мир, — глухо проговорила она ему в плечо, — но не смей сдаваться. Слышишь? Даже если она будет тебя гнать — не уходи. Драко закрыл глаза, на секунду прижимая мать к себе. Гнев, который кипел в нем всё утро, вдруг сменился ледяной решимостью. Он мягко отстранился, в последний раз взглянул на отца — тот всё так же смотрел в сторону, но его рука на трости заметно дрожала. — Я уйду через черный ход, — бросил Драко, надевая перчатки. — Не хочу пугать эльфов своим «нищенским» видом. Он вышел, не оглядываясь. Каждое слово матери, каждый косой взгляд отца теперь были топливом. Он чувствовал себя марионеткой, да. Но эта марионетка собиралась перегрызть свои нити.

***

В доме на побережье пахло солью и безнадёжностью. Гермиона стояла посреди своей комнаты, глядя на раскрытый чемодан. Вещей было немного — в её новой, «пустой» жизни одежда и книги потеряли всякий смысл. Моника стояла в дверях, обхватив себя руками. Она видела, как дочь механически складывает вещи, и это пугало её больше, чем если бы та кричала или плакала. — Гермиона, ты уверена? — голос матери дрожал. — Ты только начала... мы только начали справляться. Лондон — это же одна сплошная рана для тебя. Гермиона замерла. Она медленно повернулась к матери, и в её взгляде была такая древняя, выжженная скорбь, что Моника невольно отступила. — Я не «справляюсь», мам. Я просто медленно умираю здесь, под этим солнцем. Оно слишком яркое для того, что у меня внутри. Она подошла к прикроватной тумбочке. Там, в тени, стояла небольшая, изящная урна из тёмного камня. Гермиона взяла её в руки так осторожно, словно это было самое хрупкое сокровище во Вселенной. На мгновение она прижала холодный камень к груди, прикрыв глаза. — Я не оставлю его здесь, — прошептала она. — Он должен быть со мной. Даже если это просто пепел. Следом за урной в чемодан отправился маленький, потертый плюшевый мишка с оторванным ухом. Орион не засыпал без него ни на одну ночь. Теперь этот мишка был единственным свидетелем того, что маленькое существо когда-то дышало, смеялось и называло её «мамой». — Гермиона, — Венделл подошел к жене, обнимая её за плечи. — Мы не можем тебя заставить остаться. Но пообещай... пообещай, что если тебе станет совсем плохо, ты просто наберешь наш номер. Гермиона кивнула, хотя знала, что «плохо» уже давно наступило, и никакие телефонные звонки этого не изменят. Она застегнула чемодан, и этот звук прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба над её австралийской жизнью. — Я люблю вас, — коротко бросила она, надевая темные очки, чтобы скрыть покрасневшие глаза. — Спасибо, что пытались меня спасти. Но, кажется, я из тех, кто должен спасаться сам. Или не спасаться вовсе. Она вышла из дома, не оглядываясь на океан. В её сумке лежал прах сына, а в голове стучала одна-единственная мысль: «Лондон». Тот самый город, где она когда-то была счастлива. Тот самый город, где её жизнь разрушилась. Лондон встретил её мелким, колючим дождем и запахом мокрого асфальта — запахом, который она когда-то обожала. Гермиона с трудом провернула ключ в замке родительского дома. Дверь поддалась с жалобным стоном, впуская её в затхлый, застоявшийся воздух. Здесь всё осталось так же, как в день их отъезда: накрытая чехлами мебель напоминала призраков, застывших в ожидании хозяев. Она зашла в холл. Гермиона не стала подниматься в свою спальню, не стала открывать окна, чтобы впустить хоть немного жизни. Чемодан так и остался лежать в ее бездонной сумочке — закрытый, тяжелый, хранящий внутри прах её ребенка и её разорванное сердце. Она не собиралась его распаковывать. Не сегодня. Возможно, никогда. Гермиона прошла на кухню. Шаги гулко отдавались в пустом доме. Найдя в шкафу недопитую бутылку виски, оставшуюся здесь еще с каких-то давних времен, она даже не стала искать стакан. Вернувшись в гостиную, она опустилась прямо на ковер посреди комнаты. Пыль взметнулась в воздух, танцуя в тусклом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щели в шторах. Гермиона сделала долгий, обжигающий глоток прямо из горлышка. Алкоголь огненной змеей скользнул внутрь, на мгновение притупляя тупую боль в груди. — Ну, здравствуй, Лондон... — прошептала она в пустоту. Голос сорвался, превратившись в надломленный хрип. Она обняла себя за плечи, чувствуя, как мир вокруг начинает медленно вращаться. Стены дома, которые когда-то защищали её, теперь казались чужими. Она была здесь одна. Совершенно одна, если не считать пепла в сумке. Гермиона сделала еще один глоток, чувствуя, как веки тяжелеют. Сил на то, чтобы доползти до дивана, не осталось. Тьма затягивала её, маня обещанием временного беспамятства. Она медленно легла на спину, устремляя взор в потолок. Где-то там, за окнами, шумел большой город, но здесь, в пыльной гостиной, Гермиона Грейнджер просто закрыла глаза и провалилась в тяжелый, безрадостный сон, сжимая в руке холодное стекло бутылки.

***

Парк Святого Иакова в послеобеденное время напоминал растревоженный муравейник. Маглы повсюду: они смеялись, торопливо жевали свои сэндвичи, катили коляски и громко разговаривали по этим своим плоским коробочкам. Драко сидел на жесткой деревянной скамье уже четвертый час. Его дорогое пальто казалось ему слишком тяжелым, а воздух Лондона — слишком пресным после разреженного воздуха Болгарии. Он чувствовал себя идиотом. Наследник древнего рода, караулящий в магловском парке призрака из прошлого по совету полубезумной старухи. — Еще полчаса, — прошептал он, глядя на свои часы. Циферблат насмешливо отсчитывал секунды его жизни. — Только полчаса, и я прокляну эту хижину вместе со всем лесом. Он достал из кармана кулон Вараны и сжал его в кулаке. Камень был холодным. Его тело ныло от напряжения, а глаза болели от постоянного сканирования толпы. В какой-то момент лица прохожих слились в однотонную серую массу. Драко откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. «Гермиона в Австралии», — крутилось у него в голове. — «Она не может быть здесь. Варана ошиблась. Кровь солгала». Вернувшись в Мэнор через камин, Драко, не снимая пальто, сразу ушел к себе. Он был в ярости — той самой холодной, звенящей ярости, которая всегда предшествовала буре. В дверь его покоев тихо постучали, и, не дожидаясь ответа, вошла Нарцисса. Она застала сына посреди комнаты; он метался от окна к двери, словно запертый в клетке хищник. — Её там не было, мама! — выпалил он, даже не обернувшись. — Такое чувство, что надо мной просто издеваются. Словно думают: «Ему всё равно недолго осталось, так пусть он напоследок ещё и зад себе отморозит на магловской помойке!». Он резко остановился, тяжело дыша. Нарцисса медленно приблизилась к нему. Её шаги были бесшумными. Она положила узкую ладонь на его плечо, мягко, но уверенно останавливая его бег по кругу и заставляя взглянуть ей в глаза. — Тебе нужно быть терпеливее, Драко, — её голос лился как прохладный шелк, успокаивая его взвинченные нервы. — Терпение — это то немногое, что у нас осталось. От него зависит твоя дальнейшая судьба. Вся наша судьба. — Мама, мне кажется, было бы в сотни раз проще отыскать её в Австралии! — Драко сорвался на хрип. — Перевернуть этот чертов материк, поднять всех ищеек, чем сидеть на этой проклятой скамейке среди снующих маглов и надеяться, что спустя столько лет она вдруг решила вернуться. Это безумие. — Сынок, — Нарцисса едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке была печаль пополам с верой. — Варана видит то, что скрыто от нас. Она не могла ошибиться. Отдыхай. Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Драко остался один в полумраке комнаты. Сбросив пальто прямо на пол, он отправился в душ — ему жизненно необходимо было согреться под обжигающими струями воды и смыть с кожи липкое ощущение этого триклятого, пустого дня. Шел второй день его «дежурства». Малфой сидел на той же скамье, сжимая в кармане холодное древко палочки, которая здесь была бесполезна. Он смотрел на лица прохожих до тех пор, пока они не начинали казаться ему одинаковыми масками. «Где ты, Грейнджер?» — думал он, кусая губы. Его раздражало всё: крики детей, воркование голубей и то, как маглы беспечно распоряжаются своим временем, которого у него самого почти не осталось. Он чувствовал себя охотником, который потерял след, но не может уйти с тропы. Третий день прошел в точности как предыдущие: серое небо, холодная скамья и пустота. Когда вечером Драко, продрогший и злой, материализовался в холле Мэнора, его встретила неожиданная картина. Нарцисса вела тихую, светскую беседу с Блейзом и Тео. При виде друга Забини и Нотт синхронно замолчали, оценивая его «новый имидж». Нарцисса бросила на сына быстрый, вопросительный взгляд. Драко едва заметно и очень горько покачал головой. Поняв всё без слов, мать лаконично попрощалась и удалилась, оставив юношей одних. Драко развернулся к друзьям. На него уставился совершенно ошарашенный взгляд Блейза, в то время как Тео уже не скрывал ехидной усмешки. — Наша блондиночка решила сменить стиль? — протянул Нотт, обходя Драко по кругу, словно диковинный экспонат. — Это что, последняя коллекция «Отверженных»? — Завали ебало, Нотт, — выплюнул Драко, небрежно сбрасывая пальто на руки подоспевшему домовику и буквально рухнув в глубокое кресло. — Ты и раньше-то не всегда сиял, — хохотнул в кулак Блейз, устраиваясь напротив, — но сейчас ты выглядишь как элитный бомж с очень дорогой помойки. Кого ты пытался покорить в этом убранстве? Какую-нибудь министерскую крысу в подворотне? — Отъебись, Забини! — Малфой резким жестом призвал бутылку огневиски и три бокала. Руки слегка дрожали, когда он разливал спиртное. — Не твоего ума дело. Он щелкнул зажигалкой и жадно затянулся. Нервы были натянуты, как струны перед обрывом. Три дня. Три абсолютно одинаковых, выматывающих, безрезультатных дня, а теперь еще и эти двое со своими подколами. В какой-то момент ему показалось, что просто сдохнуть прямо здесь, в этом кресле, было бы куда достойнее и проще. — Так ты нам совсем ничего не расскажешь? — уже серьезнее спросил Блейз, ставя бокал на стол и выпуская тонкую струю дыма. В его голосе за азартом скрывалась тень настоящей тревоги за друга. — Нет, — отрезал Драко. Он не мог им сказать. Не мог признаться, что его жизнь зависит от девчонки, которую они все вместе травили годами. Это было слишком жалко даже для нынешнего состояния Малфоев. Друзья пробыли еще часа три, обсуждая сплетни магического Лондона и какие-то пустые новости, создавая иллюзию нормальности. Драко почти не слушал, лишь изредка кивая. Когда за ними закрылась дверь, он на негнущихся ногах дошел до своей спальни и, даже не раздеваясь, рухнул на кровать. Сон накрыл его мгновенно — тяжелый, без сновидений, рожденный чистым, беспримесным истощением.

***

Гермиона проснулась от мягкого, щекочущего трения о щеку. Она медленно, с трудом разлепила веки. Первое, что предстало перед глазами — холодный белый потолок, который, казалось, давил на неё всей своей массой. Она резко повернула голову вбок, но тут же пожалела об этом: в висках отозвалась острая, пульсирующая боль, а в затылок словно вбили раскаленный гвоздь. Вчерашний виски мстил ей за попытку забыться. Постепенно зрение сфокусировалось на ярком рыжем пятне. Живоглот. Как она могла забыть о нем вчера? Глупая, эгоистичная... — Ты голодный? — её голос прозвучал как надтреснутый шелест сухой листвы. — Мяу, — коротко и требовательно подтвердил кот, боднув её ладонь головой. — Сейчас, малыш... дай мне минуту, — прошептала она. Гермиона с трудом приняла сидячее положение, и комната тут же пошла кругом, словно она всё еще была на палубе корабля. Пить на голодный желудок, когда всё, что в нем было — это горечь и пустота, оказалось катастрофической идеей. Опираясь на холодные стены, она буквально поползла на кухню. Звук насыпаемого в миску корма отозвался в её голове грохотом камнепада, но Живоглот довольно замурчал, немедленно приступив к трапезе. Это было единственное «правильное» действие за последние сутки. Затем она направилась в ванную. Взглянув в зеркало, Гермиона на мгновение замерла, не узнавая ту женщину, что смотрела на неё в ответ. Пустой, всё еще подернутый хмельной дымкой взгляд, глубокие черные тени под глазами, впалые, почти мертвенные щеки и бесцветные, искусанные губы. Волосы спутались в дикий, колючий колтун. На неё смотрел живой труп, который по какому-то недоразумению всё еще продолжал дышать. Она открыла кран, и ледяная вода обожгла кожу, на мгновение вернув её в реальность. С помощью короткого, ленивого взмаха палочки она расчесала непокорные пряди и завязала их в небрежный, тугой пучок. Возвращаясь в гостиную, она остановилась, оглядывая серые чехлы на мебели и слой пыли, осевший на всём, что когда-то было ей дорого. — Сегодня у нас в планах уборка и алкоголь, — выдохнула она, обращаясь к пустоте. — Но чтобы не сдохнуть слишком быстро, нужно что-то съесть. Гермиона накинула серое пальто прямо поверх вчерашней, измятой одежды. Черные очки скрыли лицо, превращая её в очередную анонимную фигуру огромного города. — Живоглот, я скоро, — бросила она коту и вышла, захлопнув за собой дверь. Звук замка прозвучал как окончательный приговор. Она направилась в ближайший магазин. Люди на улице инстинктивно шарахались от неё, чувствуя исходящую от этой женщины ауру холода и распада. Ей это было на руку — она не хотела, чтобы её видели, не хотела, чтобы её касались. В корзину полетели пачка чипсов, запас корма для кота и две бутылки самого дешевого виски — ей было плевать на вкус, важен был только градус, способный выжечь мысли. На обратном пути она зашла в пиццерию и, едва ворочая языком, заказала доставку на дом. Мир вокруг шумел, жил и суетился, но Гермиона Грейнджер шла сквозь него, словно за толстым, непроницаемым стеклом. Гермиона начала с гостиной. Ей казалось, что если она сотрет пыль с поверхностей, то сможет стереть и липкое чувство безнадежности, поселившееся внутри. Магия была быстрой, но сегодня она хотела чувствовать сопротивление реальности. Ей нужно было, чтобы болели мышцы, чтобы пальцы горели от чистящего средства. Она срывала серые чехлы с кресел, словно снимала саваны с покойников. Под ними обнаружилась старая обивка, сохранившая запах её детства — ванили и старой бумаги. Но когда она добралась до небольшого комода в углу, её рука замерла. Среди старых счетов и рекламных листовок лежала перевернутая рамка. Гермиона медленно, задержав дыхание, перевернула её. С фотографии на неё смотрели трое. Они были грязными, в порванной одежде, но они смеялись. Гарри поправлял очки, а Рон... Рон обнимал её за плечи, и его лицо светилось той самой беззаботной уверенностью, которой она когда-то так восхищалась. Гермиона почувствовала, как горло перехватило спазмом. Это была не просто фотография — это было доказательство того, что когда-то существовала другая Гермиона. Та, которая верила в дружбу, в справедливость и в то, что любовь может победить всё. — Ложь, — прошептала она, и её голос сорвался на хрип. — Всё это чертова ложь. Она не стала плакать. Слёз больше не осталось, только сухая, обжигающая ярость. Резким движением она швырнула рамку обратно на комод, стеклом вниз. Звук разбитого стекла в тишине дома прозвучал как выстрел. Гермиона развернулась, схватила открытую бутылку виски и сделала три огромных, болезненных глотка. Ожог в горле на мгновение перекрыл боль в груди. — К черту уборку, — выплюнула она. Она опустилась прямо на пол рядом с сумкой в которой был чемодан, который так и стоял нераспакованным. Её рука потянулась к замку, но она вовремя остановилась. Нет. Открыть его сейчас — значит выпустить Ориона в этот холодный, пыльный дом. Она еще не была готова. В дверь позвонили. Пицца. Гермиона поднялась, пошатываясь, и швырнула курьеру деньги, даже не дождавшись сдачи. Она съела один кусок, едва чувствуя вкус теста, и снова вернулась к виски. Дом начал оживать, но не так, как ей хотелось. Тени удлинялись, становясь похожими на тянущиеся к ней руки. Живоглот, чувствуя её состояние, запрыгнул ей на колени, но она почти не ощущала его веса. — Знаешь, Глот, — она погладила кота дрожащей рукой, — в этом городе где-то ходят люди, которые думают, что знают меня. А я... я даже не знаю, кто эта женщина в зеркале. Она подошла к окну. Через дорогу виднелся парк. Там, среди голых осенних деревьев, сновали крошечные фигурки людей. Гермиона смотрела на них с ненавистью и завистью. Они были живыми. У них была цель. Гермиона сидела на подоконнике в гостиной, подтянув колени к подбородку. Рядом с ней, прямо на дереве подоконника, стояла уже наполовину пустая бутылка виски. Вторая была зажата в руке. Пицца, холодная и забытая, лежала в коробке на полу. Дом за её спиной затих. Живоглот свернулся клубком в кресле, из которого она недавно сорвала чехол, и только его мерное дыхание нарушало мертвую тишину комнат. Гермиона смотрела в окно. Через дорогу, за кованой оградой, расстилался парк Святого Иакова. В свете заходящего солнца деревья отбрасывали длинные, искривленные тени, похожие на пальцы, пытающиеся ухватиться за уходящий день. Она наблюдала за людьми. «Счастливые идиоты», — думала она, делая очередной глоток прямо из горлышка. — «Они идут домой к своим семьям. Они думают, что завтрашний день будет таким же, как сегодняшний. Они даже не представляют, как легко всё это разрушить». Её взгляд бессмысленно блуждал по дорожкам, по скамейкам, по крошечным фигуркам прохожих. Она видела какую-то женщину с коляской и на мгновение зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Боль под ребрами вспыхнула с новой силой. Там, среди этой толпы, её внимание на секунду привлек человек, сидевший на скамье спиной к её дому. Он не двигался. Он выделялся на фоне пестрой толпы своей неподвижностью и какой-то странной, ломаной осанкой. Но Гермиона лишь горько усмехнулась. — Еще один одинокий псих в этом городе призраков, — прошептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Она не знала, что этот «псих» в этот самый момент сжимает в кармане кулон, который пульсирует в такт её собственному израненному сердцу. Она не знала, что Малфой сидит там, вглядываясь в каждое проезжающее мимо такси, в то время как она — вот она, буквально за его спиной, скрытая тонким слоем стекла и своей собственной тьмой. Гермиона чувствовала, как алкоголь медленно превращает её мысли в вязкий туман. Границы реальности размывались. Ей казалось, что если она сейчас разобьет это окно и выпрыгнет, она не разобьется о тротуар. Нет, она просто рассыплется серым, невесомым пеплом, который холодный лондонский ветер подхватит и унесет туда, в сторону парка, развеивая над голыми ветками деревьев. Это было бы так правильно. Так логично. Исчезнуть, не оставив после себя даже крика. Гермиона зажмурилась, чувствуя, как мир за стеклом — со всеми его людьми, надеждами и суетой — становится невыносимо громким. — К черту всё! — выплюнула она, и этот возглас утонул в пыльных шторах гостиной. Она резко соскочила с подоконника. Бутылка в её руке опасно качнулась, но она удержала её, вцепившись в горлышко мертвой хваткой. Живоглот, наблюдавший за ней из кресла своими янтарными глазами, тихо мяукнул, словно призывая её остановиться. Гермиона подошла к нему и, не выпуская виски, подхватила кота другой рукой. Он был теплым, тяжелым и живым — единственным якорем в этой комнате, полной призраков. Живоглот не сопротивлялся, он лишь уткнулся мокрым носом в её шею, чувствуя исходящий от неё запах перегара и отчаяния. Она направилась к лестнице. Каждый шаг по ступеням отдавался в голове глухим ударом. Дом вокруг неё словно выдыхал накопленную за годы пыль. Гермиона толкнула дверь своей старой спальни ногой. Здесь было еще холоднее, чем внизу. Она не стала зажигать свет. Ей не нужно было видеть плакаты на стенах или старые книги на полках — всё это принадлежало девочке, которая погибла в тот день, когда перестал дышать её сын. Она рухнула на кровать, не раздеваясь. Положила Живоглота рядом, и тот сразу свернулся клубком, прижимаясь к её боку. Гермиона сделала еще один глоток виски, чувствуя, как обжигающая жидкость окончательно размывает контуры реальности. — Только ты и я, Глот, — прошептала она в темноту, гладя кота по жесткой шерсти. — Больше никого. Слышишь? Больше никого нет. Она закрыла глаза, проваливаясь в вязкое, спиртовое забытье, пока за окном, в парке через дорогу, Драко Малфой в последний раз оглядывал пустую дорожку, прежде чем сдаться и вернуться в Мэнор. Гермиона проснулась от того, что Живоглот спрыгнул с кровати, недовольно мяукнув. В комнате было серо и неуютно — лондонское небо за окном напоминало грязную простыню. Она не открывала глаз несколько минут, надеясь, что если замереть и не дышать, то можно снова соскользнуть в туманное беспамятство. Не вышло. Пульсация в висках была ритмичной и беспощадной. Гермиона протянула руку в сторону, нащупывая на полу бутылку, но пальцы наткнулись лишь на холодное стекло. Пусто. Вчерашнее спасение закончилось. Она села, и мир вокруг на мгновение превратился в калейдоскоп из серых пятен. Одежда, в которой она спала, стала тяжёлой, словно напиталась её собственным свинцовым состоянием. В горле было так сухо, что казалось, будто она наглоталась того самого пепла, о котором мечтала вчера. — Нужно... еще, — прохрипела она в пустоту комнаты. Эта мысль была единственной четкой и ясной. Она не хотела думать о фотографии в гостиной, не хотела вспоминать теплоту маленького тела Ориона, не хотела признавать, что она в Лондоне. Ей просто нужно было выключить звук этого мира. Гермиона поднялась, пошатываясь. Она даже не взглянула в зеркало — знала, что там увидит только больше разрушений. Гермиона натянула пальто струдом найдя сумочку и те самые черные очки, она натянула их на лицо, словно забрало шлема. Спустившись вниз, она на мгновение замерла перед дверью. — Просто до магазина и обратно, — прошептала она, толкая входную дверь. Улица встретила её резким порывом холодного ветра. Воздух был колючим, слишком свежим и словно стерильным — он больно обжигал легкие после затхлой тишины дома. Гермиона прибавила шагу, пытаясь унять дрожь в руках, но когда она дошла до края тротуара, её взгляд невольно упал на парк через дорогу. Магазин со спасительными бутылками был в другой стороне, но парк притягивал её, словно там был единственный источник кислорода в этом задыхающемся городе. Внезапно мир перед глазами накренился. Голова закружилась так сильно, что асфальт под ногами на мгновение стал вертикальным. Гермиона, пошатываясь, перешла дорогу и почти рухнула на ближайшую скамейку. Похмелье, смешанное с хроническим недосыпом и голодом, оказалось слишком сильным противником. Она сидела, пытаясь выровнять дыхание, и её взор невольно упал на детскую площадку прямо перед ней. Там, в ореоле бледного солнца, женщины играли со своими детьми: они смеялись, раскачивали качели до самого неба, ловили у подножия горок восторженно визжащих малышей. Каждый этот звук, каждый детский возглас ввинчивался в сознание Гермионы раскаленным сверлом. Ком подступил к горлу — тяжелый, горький, не дающий вздохнуть. Ей резко захотелось вскочить и бежать отсюда, пока сердце не разорвалось окончательно. Она уже тысячу раз пожалела о том, что пришла именно сюда. — Гермиона, тебе нужно научиться справляться с этим, — прошептала она сама себе, и её голос утонул в шуме ветра. — Просто дыши. Она тяжело выдохнула, пытаясь загнать боль поглубже в подвал своей души. Откинувшись на спинку скамьи, она трясущимися пальцами вытащила сигарету. Щелчок зажигалки — и густой, едкий дым наполнил легкие, принося сомнительное, но необходимое облегчение. — Я присяду? — послышалось откуда-то сбоку. Голос был тихим, но в нем прозвучала странная, почти забытая интонация. Гермиона не обратила на него внимания. Ей было плевать, кто это: бездомный, случайный прохожий или очередной призрак прошлого. Она ничего не ответила, не повернула головы. Она просто продолжала молча курить, сквозь черные линзы очков наблюдая за тем, как маленькие дети в ярких комбинезонах бегают по площадке. В её голове пульсировала одна-единственная мысль: «Я могла бы сейчас так же ловить Ориона... Я могла бы поправлять ему шапку... Я могла бы быть живой». Внезапно воздух вокруг нее изменился. Её окутало странным, почти физическим теплом, словно на плечи накинули тяжелый, обволакивающий кашемировый плед. Это не было теплом осеннего солнца или согретых мышц. Это была магия. Плотная, знакомая и такая... родная. Только тогда Гермиона медленно, словно во сне, повернула голову, чтобы посмотреть на того, кто сидел с ней на одной лавочке.

***

Четвертый день тянулся бесконечно. Драко заставил себя снова прийти в парк, но без былой надежды, лишь по инерции. Сегодня он даже не удосужился найти ту же скамейку, что и раньше. Просто остановился у большого старого клена, прислонившись к его шершавому стволу и сливаясь с толпой. Его глаза бездумно скользили по лицам, но уже не искали, а просто регистрировали. Назойливый детский смех, обрывки чужих разговоров, сигналы магловских машин — всё это казалось частью одной большой, бессмысленной какофонии. Тело болело, проклятие не давало забыть о себе, пульсируя под ребрами, а виски пронзала тупая боль от недосыпа. «Еще час, — пообещал он себе, прикуривая очередную сигарету. Дым обжигал легкие, но давал хоть какое-то ощущение контроля. — Если за этот час ничего не изменится, я возвращаюсь в Мэнор и просто жду смерти. К черту Варану, к черту проклятие, к черту Грейнджер». В этот момент его взгляд зацепился за фигуру, и он мгновенно напрягся. В метрах двадцати от него, у киоска с хот-догами, стоял высокий, нескладный парень с растрепанными рыжими волосами. Он был одет в совершенно нелепый магловский шарф, яркий, словно светофор. Он громко смеялся над какой-то шуткой, а его лицо, раскрасневшееся от холода, было до боли знакомым. «Не может быть, — пронеслось в голове Драко, а желчь поднялась к горлу. — Этого не может быть. Это просто магловский кретин, похожий на...» Но сходство было поразительным. Та же неуклюжесть, те же оттопыренные уши, тот же дурацкий, заразительный смех. Если бы не магловская одежда, Драко мог бы поклясться, что видит Рона Уизли. Живого, здорового, счастливого, поедающего магловский фастфуд. Драко почувствовал, как ярость, загнанная глубоко внутрь, выплеснулась наружу обжигающей волной. Его кулаки сжались. Вся бессмысленность его положения ударила с новой силой. Пока он, Малфой, умирает, выискивая чёрт знает кого, где-то там, возможно, этот рыжий идиот живет своей счастливой жизнью и жрет булки. Он с силой затушил сигарету о ствол клена. Кровь застучала в висках. «Всё. С меня хватит. Это бессмысленно». Драко резко отвернулся от фигуры, слишком похожей на Уизли, и уже собирался аппарировать, когда тот самый импульс пронзил его с такой силой, что он едва не выронил палочку. Это был не просто толчок, это был удар. Словно невидимая струна, кулон в его кармане нагрелся и начал быстро пульсировать, словно ускоренное сердцебиение, предвещая что-то неминуемое. Драко инстинктивно повернул голову в сторону. Он увидел её. В сером, слишком тонком для такой погоды пальто, с растрепанными волосами, которые больше не напоминали львиную гриву, а скорее — пожухлую солому. Она шла неспешно, пошатываясь, словно каждый шаг по этой магловской земле требовал от неё невероятных усилий. Она была похожа на привидение, которое по ошибке вышло на свет в полдень. И на этот раз в груди Драко не было ни привычной ярости, ни колючего отчаяния. Было лишь одно всепоглощающее, почти дикое облегчение. Оно затопило его, как ледяная вода, смывая три дня позорного ожидания. «Нашел». Он видел, как она тяжело опустилась на скамью, и начал двигаться в её сторону. Мир вокруг перестал существовать: исчезли кричащие дети, рыжий парень у киоска, шум машин. Существовала только эта точка в пространстве. Его сердце билось в бешеном, рваном ритме, точь-в-точь повторяя лихорадочную пульсацию кулона Вараны в кармане. Когда он подошел почти вплотную, то заметил, как её пальцы — тонкие, до синевы бледные — дрожат, пытаясь выудить сигарету из пачки. Щелчок зажигалки прозвучал в его ушах как пушечный выстрел. Она закурила, глубоко затянувшись и глядя в пустоту перед собой. — Я присяду? — его голос прозвучал тише, чем он планировал. В нем не было привычного высокомерия, только глухая надежда. Она не ответила. Не кивнула, не вздрогнула. Она просто застыла, выпуская густой дым. Приняв это за молчаливое согласие, Драко сел на край скамьи, оставив между ними небольшое, но ощутимое расстояние. Ноябрьская погода Лондона сегодня была особенно беспощадной. Драко решил, что с него хватит игр в магла, и оделся в привычные, расшитые защитными заклинаниями мантии под пальто, но даже они не спасали от промозглого, сырого ветра, который, казалось, выдувал саму жизнь. Он посмотрел на её опущенные плечи, на то, как она съежилась от холода, и его рука сама нырнула в карман. Короткий, почти незаметный пасс палочкой — и вокруг них двоих сомкнулся невидимый кокон. Воздух мгновенно стал плотным, сладковатым и обжигающе теплым, словно они сидели не в парке, а у камина в гостиной Гриффиндора... или Слизерина. Гермиона замерла. Это тепло было слишком искусственным, слишком правильным, слишком магическим. Она медленно, словно боясь, что резкое движение разрушит этот теплый морок, повернула голову в его сторону. Сквозь темные линзы очков она увидела бледное, острое лицо с льдисто-серыми глазами, которые смотрели на неё так, словно она была единственным выжившим после кораблекрушения. — Малфой? — прошептала она, и окурок выпал из её пальцев, рассыпая искры по асфальту. Гермиона смотрела на него, не снимая очков, и Драко видел в этих темных линзах лишь собственное отражение — бледное, осунувшееся, с лихорадочным блеском в глазах. Тишина между ними зазвенела, как натянутая струна, и он почувствовал, что если не скажет что-нибудь прямо сейчас, то просто задохнется. — Ты всегда курила такую дрянь, Грейнджер? — его голос прозвучал с той самой знакомой растяжкой, но в нем не было прежнего яда, только усталая, сухая насмешка. Она не пошевелилась. Окурок на асфальте продолжал тлеть, пуская тонкую струйку дыма между их ботинками. Драко нервно дернул углом губ, пытаясь вернуть себе маску холодного превосходства, хотя внутри у него всё кричало от желания схватить её за плечи и убедиться, что она настоящая. — Честно говоря, ты выглядишь еще хуже, чем я ожидал, — добавил он, и его взгляд невольно скользнул по её впалым щекам и растрепанному пучку волос, который едва держался на затылке. — Ты решила сменить амплуа «золотой девочки» на образ лондонского призрака? Гермиона медленно, почти механически, потянулась к дужкам очков. Её пальцы все еще заметно дрожали, но движения были пугающе, мертвенно спокойными. Когда очки медленно опустились, обнажая лицо, Драко пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвернуться. На него смотрели глаза человека, который не просто заглянул в бездну, а обжился на самом дне ада и решил там остаться. В них не было ни искры возмущения, ни привычного гриффиндорского праведного гнева, который раньше вспыхивал в ней от любого его слова. Только бездонная, выжженная ледяным пожаром пустыня. — Малфой, — повторила она его фамилию, словно пробовала на вкус давно забытое, почти стершееся из памяти слово. — Ты не галлюцинация. Галлюцинации не умеют так качественно хамить. Она горько, едва слышно усмехнулась — этот звук был похож на хруст сухого льда — и снова перевела взгляд на детскую площадку. Там, в лучах обманчивого солнца, жизнь продолжала бить ключом, абсолютно не замечая двух сломленных, серых теней, застывших на скамейке. — Что ты здесь делаешь, Драко? — спросила она. Его имя в её устах, лишенное привычного яда и пренебрежения, ударило его под дых сильнее, чем любое боевое заклятье. Это «Драко» прозвучало так, будто она звала его из другого мира. Драко судорожно сглотнул ком, вставший поперек горла. Его жалкая попытка защититься шуткой рассыпалась в прах, оставив его безоружным перед её колоссальным горем. Он понял, что его обычные подколы здесь не просто бессильны — они кощунственны. Нельзя ранить того, кто уже разбит на тысячи мелких осколков и даже не пытается их склеить. Он не стал отвечать на её вопрос. Не сейчас. Не под этим небом, пропитанным криками чужих детей. Вместо этого он неловко кашлянул, пытаясь вернуть голосу хоть какую-то твердость. — Хочешь кофе? — предложил он, глядя на её посиневшие от холода губы. — Или лучше чаю? Здесь за углом есть приличное место... Гермиона медленно повернула к нему голову, и на этот раз её взгляд впился прямо в его глаза, проникая под кожу, прошивая насквозь его собственные страхи и тайны. — У меня есть идея получше, Малфой, — проговорила она, и в её голосе впервые за весь разговор прорезалась странная, пугающая решимость. — Давай напьемся? Драко замер. Он ожидал чего угодно: что она проклянет его, что она расплачется, что она уйдет, не оглядываясь. Но это приглашение в бездну... — В хлам, Малфой, — добавила она, видя его замешательство, и уголок её губ дернулся в подобии усмешки. — Ты со мной? Драко посмотрел на свою руку, скрытую в кармане и сжимающую кулон Вараны. Пульсация артефакта стала ровной и тяжелой. — Идем, Грейнджер, — коротко бросил он, поднимаясь и протягивая ей руку. — Кажется, это единственное разумное предложение, которое я от тебя слышал. Всем спасибо, кто прочёл. ✓ ❤️ ✓ Жду продолжения ✓ ⭐ Если вам нравится моё творчество, предлагаю подписаться на мою страницу. Всем хорошего настроения 🥰