Глава 19. Суд Визенгамота

Офис Теодора Нотта в юридическом квартале магического Лондона был воплощением холодного слизеринского прагматизма: темное дерево, запах дорогого пергамента и зачарованные часы, которые отсчитывали время с пугающей точностью. ​Когда в семь утра камин вспыхнул изумрудным пламенем, Тео даже не поднял головы от бумаг. Он знал, кто это. Только один человек в этом городе сейчас был настолько раздавлен и одержим искуплением, чтобы явиться к бывшему врагу ни свет ни заря. ​Гарри Поттер шагнул на ковер, и Тео наконец взглянул на него. Зрелище было жалким. Глава Аврората выглядел так, будто провел ночь в схватке с дементорами: красные глаза, щетина, мантия, надетая в спешке. ​— Поттер, — Тео жестом указал на кресло напротив. — Ты выглядишь как объедки дементора. Кофе? Или сразу перейдем к тому, как ты собираешься оставить Джинни Уизли без единого сикля? ​Гарри тяжело опустился в кресло, сложив руки в замок. Его пальцы заметно дрожали. ​— Кофе, — глухо отозвался он. — И да. Я хочу, чтобы это закончилось быстро. Никаких переговоров, никаких «шансов». Она знала, Тео. Она знала о ребенке, знала о преступлении... и даже если Молли стерла ей память, её сердце выбрало ложь, когда Гермиона вернулась. ​Нотт взмахнул палочкой, и на стол опустилась чашка обжигающего черного напитка. ​— Твое благородство наконец-то приобрело острые края, Поттер, — Тео вытащил из папки чистый бланк с печатью Визенгамота. — Развод по причине сокрытия тяжкого преступления и предательства интересов семьи. Это лишит её права на компенсацию и на дом на площади Гриммо. Я подготовлю бумаги к вечеру. ​ ​Гарри сделал глоток кофе, поморщившись от горечи. — Кингсли сказал, что первое заседание через два дня. Почему так долго? ​— Два дня — это не долго, это необходимо, — Тео откинулся на спинку кресла, крутя в пальцах серебряное перо. — Нам нужно, чтобы «Ежедневный пророк» довел общественность до точки кипения. Вся Британия должна жаждать крови Уизли еще до того, как они войдут в зал суда. К тому же, мне нужно время, чтобы законно «перекачать» золото Рона Лаванде. Это будет изящный юридический пируэт. ​Гарри кивнул, глядя в одну точку. — Она в Мэноре? — тихо спросил он. — С ним? ​— С Драко, — Тео намеренно выделил имя друга. — И, честно говоря, Поттер, это лучшее место для неё. Там её не судят за то, что она выжила. Там её не просят «понять и простить» ради мифического общего блага. ​Гарри поднял взгляд на Тео. Впервые за годы в этом взгляде не было враждебности — только признание поражения. ​— Я подвел её, Нотт. Все эти годы я думал, что я защитник, что я Герой... А на деле я был просто удобным щитом для кучки подонков. ​— Ты был ослеплен уютом, Гарри, — Тео впервые назвал его по имени, и голос адвоката стал серьезнее. — Но сейчас у тебя есть шанс сделать последнее правильное дело. Эти два дня до суда — не просто ожидание. Это время, когда ты должен вычистить Аврорат. Потому что, если на суде выяснится, что кто-то из твоих подчиненных помогал Рону скрывать следы... лететь будут все головы. Включая твою. ​Гарри выпрямил спину. В его глазах наконец-то блеснула сталь Главы Аврората. — Я займусь этим. Никто не уйдет от ответственности. ​— Вот и отлично, — Тео снова углубился в бумаги. — Иди, Поттер. Увидимся на процессе. И постарайся поспать — мне не нужен свидетель, который упадет в обморок посреди моих блестящих обвинительных речей. Малая гостиная Мэнора, залитая мягким утренним светом, казалась слишком величественной для того разговора, который должен был состояться. Гермиона сидела в кресле, сжимая в руках теплую чашку чая. Она попросила Люциуса организовать эту встречу, и, к её удивлению, Лаванда Браун согласилась прийти немедленно. Когда камин вспыхнул и из него вышла Лаванда, Гермиона на мгновение замерла. Перед ней была не та яркая, шумная девушка из Хогвартса. Лаванда выглядела изможденной: серый цвет лица, дешевая мантия, искусанные губы. Шрамы, которые она когда-то так тщательно скрывала магией, теперь проступали отчетливее, словно у неё не было сил поддерживать маскировку. Лаванда замерла, увидев Гермиону. Её глаза расширились, а из рук едва не выпала сумочка. — Грейнджер… — прошептала она, и её голос дрогнул. — В газетах писали, но я не верила. — Сядь, Лаванда, — негромко сказала Гермиона, указывая на кресло напротив. — Нам нужно поговорить. Лаванда опустилась на край кресла, озираясь по сторонам с явным опасением. Роскошь Мэнора пугала её. — Рон… он действительно поджег твой дом? — Лаванда закрыла лицо руками. — Мерлин, я знала, что у него скверный характер, что он бывает резким, но это… — Он сделал гораздо больше, Лаванда, — Гермиона поставила чашку на столик. — Он осквернил меня, он лишил меня ребенка. И он годами лгал тебе, используя тебя как прикрытие для своей «идеальной жизни». Лаванда всхлипнула. — Он всегда говорил, что ты изменила ему. Что ты была холодной. А я… я просто хотела, чтобы меня кто-то любил, понимаешь? После войны, после шрамов… я думала, я никому не нужна. А он был «героем». Он давал мне крохи внимания, а я за них цеплялась. Гермиона смотрела на неё без тени злости. Только с глубокой, горькой солидарностью. — Мы обе были для него инструментами. Я — для статуса, ты — для комфорта и обожания. Но этому пришел конец. Через два дня начнется суд. Рон больше никогда не выйдет из Азкабана. Лаванда подняла заплаканные глаза. — И что мне теперь делать? У меня ничего нет, Гермиона. Я бросила работу, потому что он хотел, чтобы я «ждала его дома». У меня долги за аренду квартиры, которую он обещал оплатить…и ребенок... — Именно поэтому я тебя позвала, — Гермиона пододвинула к ней пергамент, скрепленный печатью Теодора Нотта. — Это распоряжение. Всё личное имущество Рональда Уизли, его счета в Гринготтсе и его доля в наследстве — если Артур решит что-то оставить — переходит тебе. Лаванда онемела. Она смотрела на бумагу, не решаясь коснуться её. — Почему? — наконец выдавила она. — Ты должна ненавидеть меня. Я жила с ним, пока ты… — Ты не знала правды, — отрезала Гермиона. — Ты была такой же обманутой, как и все остальные. Я не хочу его денег, Лаванда. Каждый сикль, заработанный им, пахнет моим отчаянием. Пусть эти деньги послужат тебе и твоему малышу. Начни сначала. Вылечи шрамы, купи дом, уезжай из этой страны, если захочешь. Это твоя компенсация за те годы, что он высасывал из тебя жизнь. Лаванда протянула руку и коснулась пальцев Гермионы. Её ладонь была холодной и дрожащей. — Спасибо, — прошептала она. — Я… я не знаю, почему ты так добра ко мне. — Потому что я больше не та Гермиона, которая соперничала с тобой из-за мальчика в школьном коридоре, — Гермиона слабо улыбнулась. — Мы выжили, Лаванда. Это самое главное. Когда Лаванда ушла, Гермиона еще долго сидела в тишине. В дверях появился Драко. Он не перебивал, он просто подошел со спины и положил руки ей на плечи. — Ты слишком милосердна, Грейнджер, — негромко сказал он. — Я бы пустил её по миру с протянутой рукой. — Лишить его всего — это правосудие, Драко, — ответила она, откидывая голову ему на плечо. — А отдать это той, кого он топтал — это победа. Аврорат всегда был для Гарри вторым домом, местом, где справедливость была не просто словом, а ежедневной рутиной. Но сегодня, спустя два дня после ареста Рона, воздух здесь казался отравленным. Гарри сидел в своем кабинете, окруженный горами папок, которые он лично изъял из архива. Его глаза болели от бесконечных строк, но он не мог остановиться. Он искал «протечки». Гарри наткнулся на рапорт четырёхлетней давности — тот самый день, когда Гермиона официально «исчезла». В деле было указано, что расследование прекращено в связи с «получением достоверных сведений о добровольном отъезде объекта в магловский мир». — Кто подписал это? — прошептал Гарри, вглядываясь в размашистую подпись внизу. Это был не Рон. Подпись принадлежала Гавейну Робардсу, бывшему главе Аврората, который ушел на покой три года назад, и Джону Долишу, старшему аврору, который до сих пор числился в штате. Гарри почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Рон не просто лгал — он создал целую сеть из тех, кто «закрывал глаза» в обмен на ответные услуги или из ложного чувства «братства героев». Гарри резко встал, взмахом палочки запечатывая двери своего кабинета. Он вызвал к себе Долиша и еще троих авроров из «старой гвардии» — тех, кто всегда был особенно близок к Рону. Когда они вошли, Гарри не предложил им сесть. Он стоял у окна, спиной к ним, глядя на то тоскливое магическое небо, которое транслировали окна Министерства. — Джон, — голос Гарри был тихим, но в нем слышался свист натянутой струны. — Я перечитал дело Грейнджер. Ты лично подтвердил, что видел её на вокзале Кингс-Кросс в день исчезновения. Долиш замялся, поправляя воротник мантии. — Гарри, это было давно... Рон сказал, что она не хочет, чтобы её искали. Мы просто хотели помочь другу избежать скандала. Мы ведь герои, Гарри. Мы заслужили немного... приватности. Гарри резко развернулся. Его лицо было искажено такой яростью, что авроры невольно отступили к дверям. — ПРИВАТНОСТИ?! — выкрикнул Гарри. — Вы помогли ему скрыть его преступления! Вы подделывали отчеты, пока она страдала! Он швырнул на стол пачку пергаментов. — Здесь выписки из Гринготтса. Рон платил тебе, Долиш. И тебе, Сэвидж. Из тех денег, что он выкачивал со счетов Гермионы под видом «семейных нужд». Вы не просто друзья, вы — соучастники. Один из авроров, молодой парень по имени Миллер, потянулся за палочкой, но Гарри был быстрее. Обезоруживающее заклинание выбило палочку из рук предателя еще до того, как тот успел вскинуть руку. — В этом здании больше нет «своих людей», — отрезал Гарри. — Кингсли уже подписал ордера. Дверь кабинета распахнулась, и внутрь вошел отряд авроров из нового набора — тех, кто не участвовал в войне и не был ослеплен славой «Золотого трио». Они быстро и жестко обезоружили Долиша и остальных. — Гарри, ты не можешь так с нами! — кричал Долиш, пока на его запястьях защелкивались антимагические кандалы. — Мы сражались вместе! Мы защищали тебя! — Вы защищали только свою кормушку, — Гарри смотрел, как их уводят. Когда в кабинете снова стало тихо, он обессиленно опустился в кресло. Его Аврорат был разрушен. Половина старшего состава оказалась замешана в «кумовстве» и коррупции Рона Уизли. Он взял перо и начал писать записку Теодору Нотту: «Тео, я нашел сеть. Долиш и еще четверо под стражей. У нас есть доказательства подкупа должностных лиц. Это будет не просто суд над Роном. Это будет показательная казнь всей системы, которую он построил». Гарри отложил перо. Оставался день до суда дня до суда. Он знал, что завтра в «Пророке» появится заголовок, который добьет остатки репутации Уизли: «Гарри Поттер чистит Аврорат: Герои войны оказались преступниками?» Ночь перед судом опустилась на поместье Малфоев тяжёлым, глухим саваном. Магические охранные чары поместья завибрировали, когда у главных ворот материализовалась фигура. Это не был аврор или наёмник — это был старик, чей дух был сломлен задолго до того, как он переступил черту поместья. Артур Уизли стоял перед коваными решётками, сжимая в руках старую шляпу. Он выглядел так, будто за последние три дня из него выкачали всю жизнь. Люциус Малфой вышел к воротам лично. Он не послал домовика и не доверил это сыну. Он шёл неспешно, его серебряный набалдашник трости ритмично постукивал по гравию, а полы дорогой мантии едва касались земли. — У тебя поразительное отсутствие чувства такта, Артур, — голос Люциуса разрезал ночную тишину, как холодное лезвие. — Завтра ты увидишь её в зале Визенгамота. Зачем ты пришёл осквернять мой порог своим присутствием сейчас? Артур поднял глаза. В них не было привычного блеска любопытства к магловским штучкам — только бездонная, выжженная пустыня. — Люциус... — голос Артура дрогнул. — Я не прошу за Рональда. Я не прошу за Молли. Я пришёл... я должен увидеть Гермиону. Я должен посмотреть ей в глаза. — Чтобы что? — Люциус подошёл вплотную к решётке, и его глаза сузились. — Чтобы она увидела твои слёзы и сжалилась? Чтобы ты напомнил ей о «старых добрых временах»? Ты опоздал с визитами вежливости на несколько лет, Уизли. — Я не знал! — вскрикнул Артур, и этот крик боли заставил белых павлинов в саду испуганно вскрикнуть. — Клянусь своей магией, Люциус, я не знал, что они сотворили с ней и ребёнком! — Твоё неведение — это твоё клеймо, — Люциус презрительно искривил губы. — Ты был слишком слаб, чтобы контролировать собственную жену и сына. А теперь ты хочешь переложить груз своей вины на плечи женщины, которую они пытались уничтожить? Нет. Уходи. Завтра ты получишь своё правосудие, а она — свою свободу. От вас всех. Люциус уже развернулся, чтобы уйти, когда со стороны парадного входа раздался тихий, но уверенный голос: — Пропустите его, Люциус. Гермиона стояла на ступенях, окутанная тенью колонн. На ней было простое чёрное платье, волосы собраны в строгий узел. Она выглядела как статуя из бледного мрамора. Люциус замер, нахмурившись. — Мисс Грейнджер, это лишнее. Вам нужны силы для завтрашнего дня. — Я в порядке, — она медленно спустилась по дорожке. — Откройте ворота. С тяжёлым скрежетом металл разошёлся. Артур сделал несколько неуверенных шагов навстречу, глядя на Гермиону так, словно видел призрака. Он хотел подойти ближе, возможно, обнять её, как дочь, но наткнулся на её взгляд — сухой, отстранённый, бесконечно далёкий. — Артур, — произнесла она. — Гермиона... деточка... — старик закрыл рот рукой, сдерживая рыдания. — Я пришёл сказать... я отрекаюсь от них. Я подал бумаги в Министерство. Рональд и Молли больше не носят имя Уизли. Я не буду защищать их завтра. Я буду свидетельствовать против них. Гермиона молчала. Ветер шелестел листвой в саду. — Это не вернёт мне сына, Артур, — наконец сказала она. — И это не вернёт те годы, что я провела в аду. Твоё отречение — это лишь попытка спасти остатки твоей собственной совести. — Я знаю, — Артур опустил голову, его плечи сотрясались. — Я просто хотел, чтобы ты знала... я не на их стороне. Я никогда бы не допустил... если бы я только... — Но ты допустил, — мягко, почти с жалостью перебила она. — Ты не видел, потому что не хотел видеть. Тебе было удобно верить в уютную сказку Норы. Завтра эта сказка сгорит дотла. Иди домой, Артур. Завтра нам обоим понадобится много сил. Она развернулась и пошла обратно к дому, не оглядываясь. Артур остался стоять в тени ворот, раздавленный правдой, которую он наконец-то признал. Люциус, задержавшись на секунду, посмотрел на своего старого врага. В его взгляде не было торжества — только холодное признание того, что Артур Уизли сегодня потерял всё, что составляло смысл его жизни. — Ворота закроются через минуту, Артур, — бросил Люциус и, постукивая тростью, последовал за Гермионой. День Суда: Зал №10 Зал Визенгамота забит до отказа. Гарри Поттер уже занял свое место в рядах обвинения, его лицо — маска из холодного камня. Артур Уизли сидит отдельно, бледный и постаревший на десять лет. В центре, в железных клетках — Рон и Молли. И вот двери распахиваются. Гермиона входит под руку с Люциусом. Он ведет её так, словно она — главная драгоценность Империи, которую он вернул себе. Следом Драко ведет Наpциссу — воплощение аристократического презрения к подсудимым. Замыкают шествие Блейз и Пэнси, выглядящие как молодая гвардия новой эпохи. Они проходят мимо клеток. Рон пытается поймать взгляд Гермионы, но она проходит мимо, даже не повернув головы, словно его клетка — пустая ниша в стене. Она садится, и её взгляд падает на Джинни, которая сидит ниже, раздавленная позором семьи и собственным молчанием. Теодор Нотт поднялся со своего места. В зале Визенгамота воцарилась такая тишина, что было слышно лишь прерывистое, паническое дыхание Рональда Уизли в клетке. Тео не смотрел в свои записи — он знал эту историю наизусть, он прожил её вместе с Гермионой в кабинетах Мэнора, по крупицам собирая доказательства её разрушенной жизни. — Уважаемые члены суда, господин Министр, — голос Теодора, усиленный магией, прозвучал низко и веско. — Мы здесь не для того, чтобы судить «героя войны». Мы здесь, чтобы вынести приговор человеку, который превратил свою славу в лицензию на убийство. Он медленно пошел вдоль рядов судей, чеканя каждое слово. — Пять лет назад мисс Грейнджер совершила то, что делает любая любящая женщина: она пришла к своему партнеру с новостью о ребенке. Она ждала радости. Вместо этого Рональд Уизли признался ей в систематических изменах и, прежде чем уйти, совершил акт чудовищного физического и сексуального насилия. Пока она истекала кровью и слезами в больнице, этот «герой» очернил её имя перед друзьями, обвинив в неверности. Он лишил поддержки друзей. Теодор остановился прямо перед клеткой Рона. Его взгляд был полон такого презрения, что Рон невольно вжался в скамью. — Но этого ему было мало. Четыре месяца назад, когда сыну Гермионы, Ориону, было три года, Рональд Уизли и его мать, Молли Уизли, создали план для ликвидации «угрозы престижу семьи». Рональд Уизли отправился в Австралию и лично дал трехлетнему ребенку отравленную конфету. Он смотрел, как его собственный сын ест её, затем он стёр память родителям Гермионы, заставляя их забыть, о том что он там был. По залу пронесся коллективный вздох ужаса. Старейшие ведьмы Визенгамота прикрыли рты ладонями. Артур Уизли на своей скамье закрыл глаза, его плечи мелко дрожали. — И наконец, — Теодор повысил голос, перекрывая начавшийся гул. — когда Гермиона Грейнджер вернулась в Лондон и они случайно встретились в баре, Рональд Уизли решил поставить точку. Он выследил мисс Грейнджер и поджег магловский дом её родителей, пока она спала внутри, предварительно наложив антиаппарационный купол. Он хотел, чтобы пепел скрыл его преступления и его собственную гнилую душу. Теодор резко замолчал и обернулся к Гермионе. Она сидела абсолютно неподвижно под руку с Люциусом, её лицо было бледным и величественным, как маска из слоновой кости. — Перед вами, господа судьи, сидит женщина, которая выжила вопреки всему. И перед вами сидит человек, который считает, что орден Мерлина дает право на детоубийство. Обвинение требует высшей меры наказания для обоих подсудимых. Теодор сел. Отовсюду раздался шепот. — ТИШИНА! — выкрикнул Кингсли Бруствер, нещадно колотя молотком по судейскому столу, но гул в зале №10 перерастал в настоящий шторм. И в этот момент тишину разорвал не магический взрыв, а истошный, дребезжащий крик. Молли Уизли вскочила в своей клетке, вцепившись в железные прутья с такой силой, что её костяшки побелели. — Да как вы смеете?! — её голос сорвался на визг, заставив судей вздрогнуть. — Вы судите моего сына? Рональда? Героя, который спас этот неблагодарный мир?! Она повернула безумный взгляд на Гермиону, и её лицо исказилось в маске ненависти: — Это ты! Ты всегда была для нас чужой! Холодная, высокомерная девчонка, которая тянула из него жилы! Рон заслуживал лучшего, чем твои вечные нравоучения и «нагулянный» ребенок! Да, я это всё спланировала! И я бы сделала это снова! Я спасала честь своего сына! Я спасала репутацию семьи, которую ты хотела растоптать своим отказом делать аборт! — Мама, замолчи! — хрипло выкрикнул Рон, но Молли уже было не остановить. — Ребенок? Какой ребенок?! — она зашлась в сухом, лающем смехе. — Это была ошибка! Маленькая досадная ошибка, которая не должна была стоять на пути у великого будущего моего мальчика! Ронни просто дал ему то, что было необходимо... покой. Мы очистили нашу историю от твоей грязи, Гермиона! Мы... — Достаточно, — голос Люциуса Малфоя, тихий и ледяной, прозвучал отчетливее её криков. — Она только что призналась в соучастии в детоубийстве под протокол. Молли внезапно осеклась, осознав, что весь Визенгамот смотрит на неё не с жалостью, а с ужасом, как на бешеное животное. Она бессильно осела на скамью, тяжело дыша. Кингсли тяжело вздохнул, его лицо казалось постаревшим на десятилетия. — Вызывается свидетель обвинения — Гарри Джеймс Поттер, Глава Аврората. Гарри поднялся. В зале воцарилась мертвая, звенящая тишина. Он не смотрел на Рона. Он не смотрел на Молли. Его взгляд был прикован к Гермионе, которая сидела, не шелохнувшись, словно высеченная из арктического льда. Гарри встал за трибуну и положил на неё тяжелую папку с гербом Аврората. — Я здесь не как друг, — начал он, и его голос был лишен привычной теплоты. В нем была только сухая, профессиональная жесткость. — Я здесь как Глава ведомства, которое оказалось прогнившим изнутри благодаря действиям подсудимого. Гарри открыл папку. — В ходе внутреннего расследования, проведенного за последние 48 часов, было установлено: Рональд Уизли систематически использовал свое положение «Героя войны» для подкупа и шантажа сотрудников Аврората. Подписи Джона Долиша и Гавейна Робардса на документах о «добровольном отъезде» мисс Грейнджер были куплены. Записи о перемещениях через международные порталы в Австралию удалялись лично Роном Уизли с использованием служебного доступа. Гарри поднял глаза на судей. — Он создал теневую сеть внутри Министерства. Я лично нашел следы магических контрактов на крови, которыми он связывал своих сообщников. Он сделал долгую паузу, глядя на свои руки, словно видел на них невидимую грязь. — Я верил ему. Мы все верили ему, потому что он был «одним из нас». Но правда в том, что Рональд Уизли — не герой. Он паразит, который высасывал жизнь из самой достойной из нас, прикрываясь моей дружбой как щитом. И я прошу суд учесть: преступления Аврората — это мои преступления. Но преступления Рональда Уизли — это сознательное, хладнокровное зло. Гарри закрыл папку. — Он убил своего ребенка. Он пытался убить Гермиону. И он купил мое молчание своей ложью. У меня больше нет брата. Есть только преступник, который должен понести высшую меру. Гарри сошел с трибуны. Проходя мимо скамьи Артура Уизли, он на мгновение положил руку ему на плечо, но Артур даже не поднял головы — он просто плакал, закрыв лицо ладонями. В зале №10 повисла такая тишина, что было слышно, как оплавляется воск в массивных канделябрах. Кингсли Бруствер, чье лицо за время процесса превратилось в гранитную маску, медленно повернул голову к скамье обвинения. — Мисс Грейнджер, — его голос, усиленный магией, пророкотал над залом. — Как главная пострадавшая и истинный обвинитель в этом деле, желаете ли вы сказать свое слово перед тем, как Визенгамот вынесет окончательное решение? Люциус Малфой плавно убрал руку с её плеча, давая ей пространство. Гермиона медленно поднялась. В этом движении не было суеты — только холодное величие. Она вышла к барьеру, и сотни глаз впились в неё. Пэнси и Нарцисса обменялись короткими взглядами: их работа была безупречна. Гермиона выглядела как богиня возмездия. Она не смотрела на судей. Она смотрела прямо в глаза Рону, который под её взглядом попытался вжаться в камни клетки. — Пять лет назад я верила, что этот человек — мой дом, — начала она. Её голос был тихим, но благодаря акустике зала он проникал в самую душу каждого присутствующего. — Я верила, что его семья — моя семья. Но когда я принесла ему жизнь нашего сына, он принес мне насилие. Когда я просила защиты, он принес мне клевету. Когда я пыталась спасти Ориона в Австралии, он принес ему смерть. Она сделала паузу, и в этой паузе Рон издал невнятный всхлип. — Вы слышали здесь о «чести семьи», о «репутации героев». Но за этими словами стоят не подвиги, а детская могила. За этими словами стоит пепел магловского дома, в котором я должна была сгореть. Вы судите не просто двух людей. Вы судите систему, которая позволила им думать, что их заслуги во время войны дают им право распоряжаться моей жизнью и жизнью моего ребенка. Гермиона перевела взгляд на Визенгамот. Её глаза блеснули сталью. — Я не прошу у вас милосердия. Милосердие — это то, что Рональд и Молли Уизли навсегда выжгли в моем сердце. Я прошу только одного: чтобы сегодня имя «Уизли» перестало быть щитом для убийц. Чтобы справедливость была такой же холодной и окончательной, как та ночь, когда я потеряла сына. Она замолчала и, не дожидаясь разрешения, плавно вернулась на свое место рядом с Люциусом. Он коротко сжал её ладонь в знак одобрения. Кингсли встал. Весь Визенгамот поднялся вслед за ним в едином порыве. Магические огни в зале притухли, оставляя лишь яркое освещение над клетками подсудимых. Кингсли сделал глубокий вдох, и его голос зазвучал свинцовой тяжестью, заполняя каждый дюйм пространства: — Визенгамот вынес решение. Рональд Биллиус Уизли. Молли Уизли. Вы признаны виновными в предумышленном убийстве несовершеннолетнего Ориона Грейнджера, в акте насилия, систематической клевете, подделке государственных документов и попытке преднамеренного убийства путем поджога. Рон задрожал всем телом, его зубы начали выбивать дробь о края железной клетки. Молли обмякла, её пальцы бессильно соскользнули с прутьев. — Приговор суда: высшая мера социальной изоляции. Ваша магия будет выжжена сегодня же в этом зале. Ваши палочки будут сломлены публично. Кингсли развернул вторую часть свитка, и его глаза полыхнули холодным огнем правосудия. — Для Рональда Уизли, учитывая особую тяжесть его преступлений — предательство присяги аврора, насилие над женщиной и хладнокровное детоубийство — суд постановляет: пожизненное заключение в одиночном блоке нижнего уровня крепости Азкабан. Без права на амнистию, без права на использование магии и без единого шанса на свидание или переписку. Рон издал сдавленный хрип, осознавая, что смерть была бы милосердием по сравнению с десятилетиями в компании дементоров и собственных воспоминаний. — Условия содержания подсудимого Уизли будут ожесточены, — чеканил Министр. — Камера будет лишена дневного света, а присутствие дементоров будет постоянным, чтобы он до конца своих дней заново переживал каждый момент своих преступлений. Чтобы вкус той самой отравленной конфеты стал единственным вкусом, который он будет ощущать до последнего вздоха. Молли Уизли также приговаривается к пожизненному заключению в женском блоке строгого режима. Вы двое станете живым напоминанием о том, что происходит с теми, кто считает себя выше жизни и выше правды. Кингсли поднял массивный молоток и с грохотом опустил его на стол. — Приговор окончателен и обжалованию не подлежит. Авроры, увести осужденных! В зале поднялся невообразимый шум. Джинни закричала, пытаясь броситься к брату, но её удержали сотрудники Министерства. Рона буквально выдирали из клетки; он цеплялся за камни пола ногтями, выл и умолял о пощаде, но авроры нового призыва, присланные Гарри, были неумолимы. Молли волокли следом — она казалась тряпичной куклой, из которой вынули стержень. Гермиона смотрела на это молча. Её рука по-прежнему лежала на локте Люциуса. Она видела, как захлопнулись тяжелые двери за спинами её палачей. Справедливость свершилась, но она была холодной, как лед Азкабана. Люциус слегка наклонился к ней, его голос прозвучал тихо, только для неё: — Пойдемте, мисс Грейнджер. Здесь больше не на что смотреть. Ваше прошлое только что отправилось за решетку. Процессия Малфоев двинулась к выходу. Вспышки камер слепили, репортеры выкрикивали вопросы, но «Серебрянная гвардия» Мэнора шла сквозь толпу, как нож сквозь масло. Атриум Министерства Магии был заполнен гулом голосов и вспышками камер, но когда двери лифтов из Департамента магического правопорядка распахнулись, толпа расступилась, словно перед штормом. В центре Атриума, у самого фонтана Магического Братства, стоял Гарри. Он выглядел как человек, который только что добровольно сошел с эшафота. Его мантия Главы Аврората была расстегнута, галстук ослаблен, а в руках он сжимал свернутый пергамент со своей личной печатью — его прошение об отставке, которое он только что передал Кингсли. Люциус Малфой притормозил, почувствовав, как рука Гермионы на его локте слегка напряглась. Драко и Нарцисса остановились за их спинами, создавая живой щит из безупречного черного шелка. Гарри сделал шаг вперед. Его взгляд, прежде полный решимости Героя, теперь был наполнен лишь невыносимым стыдом. — Гермиона... — его голос надломился, едва слышный в огромном зале. Люциус высокомерно приподнял бровь, готовясь обрушить на Поттера порцию своего самого ядовитого сарказма, но Гермиона едва заметно качнула головой. Она отпустила локоть Малфоя и сделала шаг навстречу Гарри. — Ты пришел защитить остатки своей семьи, Гарри? — её голос был тихим, как шелест листвы перед бурей. — Нет, — Гарри горько усмехнулся, глядя на свои руки. — Семьи больше нет. Я только что подписал приказы об аресте Долиша и остальных. А это... — он указал на пергамент в руках, — моя отставка. Я не имею права вести Аврорат после того, как позволил Рону превратить его в личную бойню. Он поднял на неё глаза, и в них блеснули слезы, которые он так долго сдерживал. — Я не прошу прощения, Гермиона. Я знаю, что его нет. Я просто... я хотел сказать, что Тео был прав. Я был ослеплен уютом Норы. Я верил в сказку, пока ты горела в аду. Я подвел тебя не как Глава Аврората. Я подвел тебя как друг, который обещал защищать тебя до конца. Гермиона смотрела на него долго и внимательно. В её взгляде не было ненависти — только глубокая, бесконечная усталость человека, который перерос свое прошлое. — Ты всегда видел в людях только то, что хотел видеть, Гарри, — произнесла она. — В этом была твоя сила, и в этом же была твоя величайшая слабость. Ты не виноват в том, что Рон — убийца. Но ты виноват в том, что твоя вера в «своих» стала для него ослепляющим заклятием. Гарри судорожно вздохнул, его плечи опустились. — Что ты будешь делать теперь? — прошептал он. Гермиона слегка повернула голову, взглянув на Люциуса и Драко, которые ждали её в нескольких шагах. В их присутствии была сила, которая не требовала оправданий и не просила прощения. — Я буду жить, Гарри. Впервые за пять лет я буду просто жить, не оглядываясь на тени за спиной. А тебе... тебе нужно научиться видеть мир без розовых очков «Золотого трио». Оно мертво. Оно сгорело в том доме вместе со мной. Она не стала дожидаться его ответа. Развернувшись, она снова приняла предложенную руку Люциуса. — Идемте, — коротко бросила она. Малфои двинулись к каминам. Гарри остался стоять посреди Атриума — одинокая фигура в свете золотых статуй, символ ушедшей эпохи, которая оказалась слишком хрупкой перед лицом истинного зла. Когда изумрудное пламя поглотило их, последнее, что увидела Гермиона — это то, как Гарри медленно кладет значок Главы Аврората на край фонтана.