Excised Hope

Зейн нечасто вспоминает о детстве. Не то чтобы он забыл — вовсе нет. Воспоминания аккуратно сложены где-то на задворках его сознания, словно образцы под стеклом. Он просто редко к ним обращается. В этом нет практической необходимости. Прошлое нельзя исправить, улучшить или проанализировать. И все же иногда по ночам оно всплывает само по себе. Бесконечное лето, жужжание цикад в воздухе и смех, разносящийся далеко по улице. Он всегда вспоминает ее первой — маленькие ручки тянут его за рукав, глаза горят от идей, на которые она ждет от него одобрения. И он не соглашался. Нечасто. В конце концов, кто-то должен был нести ответственность. И это был он. И все же из каждого правила есть исключения, ради нее он был слаб. Ее улыбка была такой широкой, что, казалось, стоила любых усилий, а ее глаза были так полны предвкушения, что он забывал обо всех требованиях здравого смысла. Тогда он не мог точно сказать, что именно это было. Просто ощущение чего-то нового и чудесного, тепло, разливающееся по телу, словно внутри него было само солнце, каждый раз, когда она смотрела на него. Он бы никогда не назвал это «влюбленностью». Это было бы глупо, по-детски. Но он всегда относился к ней по-другому, даже когда не мог выразить это словами. Даже когда не хотел. А потом появился Калеб. Калеб был шумом. Движением. Постоянным раздражающим фактором. Он появлялся без приглашения и задерживался надолго, развалясь на полу, как будто так и надо. Он слишком громко смеялся, слишком быстро говорил и с легкостью втягивал их обоих в неприятности, что до сих пор удивляло Зейна. Каким-то образом все они сложились в единое целое. Зейн, уравновешенный голос разума, всегда делал все возможное, чтобы направить их в нужное русло. Калеб, порождение хаоса, прекрасный сорвиголова с золотым сердцем. Он, конечно, был вспыльчивым, упрямым, как мул, и вечно попадал в неприятности. Но все это было ради них. Ради них всегда. И она. Тот клей, который их связывал. Свет и смех, застенчивые улыбки и коварные планы. Они были готовы на все ради друг друга. Калеб, Зейн и она — против всего мира. Зейн вспоминает, как они втроем сидели на потрескавшемся асфальте возле ее дома и делили на троих тающее мороженое на палочке, потому что Калеб настоял, что одного хватит на всех. Он вспоминает, как всерьез размышлял о том, что это неэффективно. Он помнит, как она смеялась, когда мороженое стекало по запястью Калеба, оставляя липкие следы на его поношенных джинсах. Он помнит, как солнце играло в волосах Калеба и как она смотрела на них обоих, как морщились уголки ее глаз, а лицо озарялось чистой, неподдельной радостью. Они посмотрели друг на друга. Калеб защищался в своей обычной неприятной, сдержанной, но шутливой манере. Она улыбалась, била его по руке и ругала. И Зейн почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Уверенность. В том, что так будет всегда. Они были идеальной парой, пока все не изменилось. Зейн так и не смог точно определить, в какой момент все пошло наперекосяк. Не было ни одной ссоры, ни одного серьезного конфликта. Просто время — тихое, коварное время — разводило их в разные стороны. На них навалилась ответственность. Ожидания становились все тяжелее. Детство ускользало, растягивалось, пока не порвалось. Калеб был его лучшим другом, самым близким к брату человеком, который у него когда-либо был. Они все любили друг друга, хотя Зейн никогда бы в этом не признался. Но она? Она всегда была какой-то другой. Более спокойной. Более глубокой. Более сложной. Он знал, что здесь что-то не так. Его сердце замирало. Ему приходилось отводить взгляд, когда ее рубашка задиралась или волосы выбивались из аккуратных хвостиков. Он не мог дышать, когда она смеялась — этот звук был похож на пение птиц, на первый день лета, на последний день зимы. Что-то оттаивало и успокаивалось, теплое чувство проникало в него, как капля чернил в воду. К тому времени, как он перешел в старшие классы, он с тошнотворной ясностью осознал, что с ним происходит. Он был добрым, прилежным и порядочным мальчиком. Девушки никогда не толпились вокруг него, как вокруг Калеба, но у него было немало поклонниц. В то время как Калеба окружали десятки прекрасных лиц, Зейна обычно окружали две-три застенчивые девушки. Лучший в классе, высокий и красивый, но всегда такой серьезный. Он всех отшил, как мог, по-доброму, с уважением. Он воздвиг вокруг себя стены. Он игнорировал все признаки — жар в своём теле, одышку. Он хорошо умел это скрывать. У него были годы практики. Лучшие друзья. Они втроем против всего мира. Но в конце концов Калеб уехал. Поступил в школу, стал пилотом и возвращался время от времени с подарками, историями и легкой улыбкой, из-за которой на него было трудно сердиться. А потом он ушёл навсегда. Эта новость дошла до Зейна так же спокойно, как и большинство событий в его взрослой жизни. Имя. Отчет о происшествии. Подтверждение, произнесенное осторожным, размеренным тоном, чтобы смягчить удар. Она была там и стала свидетельницей взрыва, когда это произошло. Она видела, как дом ее детства разлетелся на куски, а тела бабушки и Калеба затерялись среди обломков. Она выжила, но часть ее пропала вместе с ними. Зейн помнит, как кивнул. Поблагодарил человека, который ему рассказал. Задал пару вопросов — практических, по процедуре. Его голос не дрожал. Руки не тряслись. На мгновение ему показалось, что он хорошо справляется. И только позже, когда он остался один, что-то внутри него перевернулось. Сначала пришло горе. Или то, что он принял за горе. Тупая боль в груди, тяжесть в глазах. Калеб был рядом так долго — громкий, раздражающий, от которого невозможно было отмахнуться, но такой привычный, такой удобный. Потерять его было все равно что потерять фоновый шум, от которого ты не осознавал, что зависишь. Что ты не осознавал, что не можешь без него жить. Но под этой болью зашевелилось что-то еще. Что-то острое. Пугающее. Легкое. Зейн замер, едва это заметив. Потому что в печали — настолько глубоко, что он едва ее не упустил, — было облегчение. Он пытался найти этому рациональное объяснение, поначалу. Шок странно влияет на мозг. В стрессовых ситуациях эмоциональные реакции могут давать сбои. Скорее всего, это был какой-то ошибочный неврологический механизм преодоления трудностей, не более того. Это не входило в его компетенцию, но в колледже он достаточно изучал нейробиологию, чтобы кое-что понимать в реакциях на травмы. Вот только чувство не исчезло. Калеб был его лучшим другом. И всегда им оставался. Парень, который был рядом с ней так же естественно, как и Зейн. Тот, кто смеялся вместе с ней, спорил с ней, знал ее так, как Зейн никогда не позволял себе. Она всегда знала его лучше всех. Он вырос вместе с ней. Он жил с ней. Калеб был лучшим из них. И она любила его. Зейн прижал пальцы к груди, словно мог физически сдержать это чувство, проанализировать его, вырезать, как опухоль. Потому что это было неправильно. Это было постыдно. Это было все, что он ненавидел в себе. Был ли он рад, что его лучший друг умер? От этого вопроса ему стало не по себе. Он хотел быть лучше. Он знал, что он лучше. Это было предательством всего, во что он верил, всего, что он обещал себе. Для нее, для нее, всегда для нее. И все же… После смерти Калеба рядом с ней больше не было третьего. Больше не было постоянной силы, которая так близко ее окружала. Больше не было непринужденной близости, которую Зейн так и не смог преодолеть. Осознание этого поразило его, как диагноз, который он не хотел ставить. Как будто он сказал семье, что их сыну осталось жить несколько месяцев. Дело было не в том, что он хотел, чтобы Калеб ушел. Просто где-то в глубине души он всегда знал, что будет означать отсутствие Калеба. Он жил с этим знанием долгие годы. Зейн сделал то, что делал всегда, когда что-то внутри него становилось неуправляемым: разделил чувства на части. Он дал название этому чувству, запер его и запретил себе к нему прикасаться. Облегчение стало симптомом. Обида — недостатком, который нужно исправить. Любовь — это просто не обсуждалось. Ни в подростковом возрасте, ни сейчас. Он остался. Он поддерживал ее после случившегося, во время похорон, оформления документов и в те ночи, когда она не могла уснуть. Он говорил тихо. Не лез с расспросами. Он не вторгался в ее личное пространство. Если бы кто-то спросил, его бы назвали преданным. Бескорыстным. Хорошим другом. Так и было. Всегда. Когда они были маленькими, мать однажды сказала ему: «Будь добрым. Будь внимательным. Никогда не бери больше, чем тебе нужно». И он заботился о ней. Этого было достаточно. Но каждый раз, когда она произносила имя Калеба, что-то сжималось у него в груди — не просто от горя, а от острой, едкой боли, которую он ненавидел. Даже после смерти Калеб занимал место между ними. Призрак, с которым Зейн не мог ни соперничать, ни избавиться. Он убеждал себя, что это нормально. Что ревность после потери — распространенная реакция. Однажды он прочитал об этом в статье, которую не стал цитировать. Однажды, через месяц после взрыва, она оказалась у его двери поздно вечером. Ее лицо было залито слезами, плечи дрожали. Она сказала ему, что только что снова видела Калеба. Она только что видела его лицо, слышала его голос, чувствовала тепло его рук. Она больше не называла свои сны о нем кошмарами, а вспоминала их. Снова и снова она видела, как он умирает, после того как погладил ее по голове. Сразу после того, как обнял ее. Зейн не раздумывал. Он обнял ее, и она прижалась лицом к его груди, содрогаясь от рыданий. Он погладил ее по волосам и держал в объятиях, пока та не успокоилась. Запах ее шампуня, тепло ее кожи. На мгновение все показалось таким простым. Он прижался губами к ее лбу и позволил себе представить другую жизнь. В которой он был тем, кто вытирал ее слезы поцелуями. Тем, кто держал ее за руку. Тем, кто никогда ее не бросит. Как и должен был Калеб. Эта мысль пронзила его, как нож. Это было не чувство вины. И не раскаяние. Это была чистая, неподдельная зависть. Он никогда, никогда не признается в своих чувствах к ней. Это было бы пересечением границы, которую он не мог пересечь даже в самые мрачные моменты своей жизни. Поэтому он загнал эти чувства подальше. Он убеждал себя, что обида была не из-за Калеба, а из-за него самого. Он вдруг понял, что всегда завидовал Калебу, но по совершенно другой причине. Из-за того, что у него была любовь, которую он слишком боялся принять. Из-за того, что он не боялся того, что подумают или скажут другие. Из-за того, что он был бесстрашным, безрассудным, глупым и смелым. За то, что рисковал быть замеченным. И она его заметила. Зейн всегда оставался в стороне, наблюдая за ними, пытаясь и не пытаясь представить себя на месте Калеба. Он знал, что никогда не был достаточно хорош. Никогда не был достаточно громким, ярким или уверенным в себе. Он не выставлял свои чувства напоказ, и она никогда не понимала почему. Да, Зейн любил Калеба. Конечно, любил. Но он всегда, всегда ненавидел его. Итак, он обнимал ее, пока она плакала. Он вел себя как верный лучший друг, преданный наперсник, потому что он был хорошим человеком. Он и был хорошим. Его воспитали хорошим человеком. Уважительным. Надежным. В ту ночь она попросила разрешения остаться. Он предложил ей свободную спальню, но она хотела быть с ним. Хотела чувствовать его тепло, слышать его сердцебиение, ощущать его присутствие. Хотела знать, что он жив. Что он тоже ее не бросит. И, милые звезды, Зейн всегда был для нее дураком. В конце концов он сдался. Позволил ей уснуть, уткнувшись лицом ему в шею, прижимаясь к нему своим теплым телом. Он слушал ее ровное дыхание и наслаждался ароматом ее кожи. Они не в первый раз засыпали вместе. Когда они были помладше, то все вместе валялись на ее кровати, беспорядочно разбросав конечности, одеяла и подушки по матрасу, все трое прижимались друг к другу. Иногда она спала на руке Калеба. Или на руке Зейна, когда слишком уставала, чтобы что-то замечать. А Зейн и Калеб не спали до поздней ночи, пока она спала, и показывали друг другу мемы и тихо смеялись, пока один из них не задремал. Калеб просыпался и смотрел на нее. Его взгляд менялся. Становился мягче. В нем появлялось что-то личное, теплое и до боли искреннее. Он смотрел на нее так, как она того заслуживала. Так, как Зейн всегда хотел бы смотреть на нее. Но Калеб был бесстрашен. Зейн был трусом. В ту ночь, когда она оказалась в его объятиях, он все еще был трусом. Лунный свет лился в окна, отбрасывая мягкие шелковистые серебристые лучи на ее мягкие волосы, закрытые глаза и приоткрытые губы. Она была прекрасна. Она всегда была прекрасна, но особенно здесь, в темноте, залитой лунным светом, и только для него. Зейн наблюдал за ней. За тем, как ровно поднимается и опускается ее грудь. За трепетом ее ресниц, приоткрытыми губами. Во сне она всегда выглядела такой юной и безмятежной. Будто у нее не было ни единой заботы в мире. В тот момент она выглядела так же, как в тринадцать лет, когда Калебу было пятнадцать, а Зейну — шестнадцать. Когда он впервые осознал, насколько сильно он к ней привязан и как жестоко его за это накажут. Более смелый Зейн мог бы ее поцеловать. Но этот Зейн лег спать. А утром, когда она проснулась, его уже не было. Так что, конечно, Зейн ненавидит себя за то, что рад смерти Калеба. Он ненавидит себя за ревность, за мелочность, за то, что когда-либо желал чего-то столь ужасного. Но он желал. И до сих пор желает. Потому что каждый день он благодарит судьбу за то, что ему больше не нужно на них смотреть. Не нужно смотреть, как Калеб получает все, чего всегда хотел. С тех пор прошло чуть больше года. Она по-прежнему не улыбается так, как раньше, и бывают дни, когда кажется, что между ними стена, которую никогда не разрушить. Большую часть ее времени занимает расследование, а еще больше — Ассоциация охотников. Но тех нескольких часов, которые он проводит с ней в перерывах между ее плотным графиком, ему вполне достаточно. Тот факт, что эти визиты чаще всего связаны с медицинскими осмотрами, не имеет значения. Несмотря на советы Зейна и его строгое следование профессиональному подходу к работе, ей всегда удается превратить осмотры в дружеские визиты. Она садится к нему на стол и крадет его ручки. Она задает ему вопросы, которые не имеют никакого отношения к ее здоровью. Он ей потакает. Они быстро просматривают данные с ее кардиомонитора, а затем, как и следовало ожидать, разговор переходит на менее профессиональные темы. На что-то более легкое. Ее новые друзья, коллеги, ее исследования. Иногда им удается сбежать из офиса и пойти куда-нибудь поесть. Он всегда платит. Да, они друзья. Близкие друзья. Она рассказывает ему то, чего не рассказывает другим. Он, безусловно, ее самый давний друг, единственный, кто разделяет ее боль от потери Калеба, единственного человека в ее жизни, который никогда не мог ее бросить. Иногда она берет его за руку. Это так невинно. Так знакомо. Она не знает. Она не видит. И самое ужасное, что Зейн не собирается ничего менять. Он ее не заслуживает, а она не заслуживает того, во что он превратит их дружбу. Он счастлив там, где они сейчас. Она есть у него, и это все, что ему нужно. Поэтому, когда она заходит к нему в кабинет на очередной плановый осмотр после долгой недели работы, он позволяет себе слегка улыбнуться. Он предлагает ей чай, и она садится на кушетку, закинув ноги на край. Когда он спрашивает, как у нее дела, она не улыбается. Это необычно. — Что-то случилось? — спрашивает он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Она качает головой. Он вздыхает и прикладывает стетоскоп к ее сердцу, сосредоточившись на прослушивании. Ее сердце бьется неровно. Слишком быстро, слишком сильно, слишком громко. Зейн хмурится. — Ты забыла принять лекарство сегодня утром? — Нет, — отвечает она. Ее голос звучит отстраненно, рассеянно. — У тебя немного повышен пульс. — Да. Он откладывает стетоскоп и смотрит ей в глаза, нахмурив брови. Она избегает его взгляда, смотрит в пол, и от этого у него еще сильнее сжимается сердце. Он накрывает ее руку своей, и она замирает. — Если ты нарушила режим, не бойся сказать мне. Мы можем все исправить… — Дело не в лекарстве, Зейн, — перебивает она. Он замолкает. — Тогда в чем же? Она делает глубокий вдох, ее грудь вздымается и опускается. Она выглядит такой уставшей. Под глазами темные круги. Кажется, что весь мир давит на нее, превращая в пыль. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — говорит она. — Пожалуйста… пожалуйста, не психуй. Зейн старается сохранять невозмутимый вид, но внутри у него всё сжимается. В голове проносятся сотни вариантов, и все они ужасны. — Я не могу обещать, как отреагирую. Но я обещаю сначала выслушать тебя. Она кивает. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может вымолвить ни слова. Руки Зейна сжимаются в кулаки. — Что такое? Она зажмуривается. Делает глубокий вдох, и слова вырываются из нее, стремительные и неумолимые, как водопад. — Калеб жив. Пол уходит из-под ног Зейна. Его сердце замирает на секунду. А потом еще на секунду. Снова раздается медленный и ровный стук: тук-тук-тук. Он чувствует, как немеют пальцы. Она отдергивает руку, морщась, и он смотрит вниз и видит, что на его руке, на запястье появляются и разрастаются кристаллы льда. — Ох это, — его голос звучит ровно, без эмоций. — Это… довольно неожиданно. Она настороженно смотрит на него, словно на бомбу, которая вот-вот взорвется. Она хватает его за предплечье, и ее энергия обжигает его руки, спускаясь к пальцам, где лед начинает таять и крошиться. Она напряженно сосредотачивается, ее брови хмурятся, и лед медленно отступает. — Прости, — бормочет она. — Надо было рассказать тебе раньше. Но дело не в этом. Дело не во времени, не в потрясении и не в том, что она говорит полную чушь. Дело в страхе. В беспокойстве, ужасе и уверенности, что возвращение Калеба приведет к его изгнанию. Он понимает, что его мир вот-вот рухнет. Он резко встает. — Мне нужно отойти на минутку. — Зейн… — Минуту, — повторяет он. Он дышит слишком часто, в груди сдавленность, руки холодные. Его трясет. Его трясет так сильно. Она хватает его за руку, но тут же отдергивает, сверля его взглядом, от которого небо могло бы расколоться. Его тошнит. У него кружится голова. Он чувствует себя дураком. — Не трогай меня. Она отшатывается. — Мы можем это обсудить, — шепчет она. — Я понимаю, что это много для тебя значит, но, пожалуйста… — Пожалуйста, уходи. Пока я не сделал того, о чем мы оба пожалеем. Он чувствует, как бешено колотится его сердце. Комната кружится. Ему нужно взять себя в руки. Она выглядит обиженной. — Зейн, пожалуйста. Поговори со мной. — Уйди. — Зейн, я… — Уйди! Его крик звучит грубо, хрипло и болезненно. Он разрезает воздух между ними, и она замирает. Он никогда не повышал на нее голос. Ни разу не выходил из себя в ее присутствии. Он уже и не помнит, когда в последний раз на кого-то кричал. Ее лицо смягчается, на глазах выступают слезы. Она кивает. — Хорошо. Она уходит, и дверь за ней тихо закрывается. Зейн еще мгновение стоит, глядя на то место, где она только что была, а потом падает без сил. Он сползает по стене и обхватывает голову руками. После всего — после долгих лет горя, ревности, стыда и чувства вины… Он давно не плакал. Слезы соленые, как он и помнил.