Тот, кто смотрит изнутри, пробуждается со сне.

Солнце уже клонилось к закату, когда семейство наконец добралось до дома. Воздух в машине был спертым, пахло потом, разогретым асфальтом и той особенной, приятной усталостью, которая бывает только после большого и важного дела. Сзади, пристегнутая, измотанная, но довольная, сидела Айя. Ее обычно аккуратного пучка не было, распущенные волосы растрепались, на щеке красовалась полоска грязи, а на сердце было спокойно, как почетная грамота — не за первое место, а «За волю к победе». — Ну что, мой маленький герой? — повернулся с переднего сиденья папа, и в его голосе не было ни капли снисходительности, только неподдельное уважение. — Ноги-то вообще чувствуешь? — Ага, — честно призналась Айя. — Они как две деревянные ходули. Но я как будто до сих пор бегу. Странное чувство. Папа хмыкнул, бросив взгляд в зеркало заднего вида. — Это нормально. Это адреналин отходит. Завтра будет больнее. — Утешил, спасибо, — буркнула Айя, но в голосе не было обиды. Была усталая благодарность. Мама лишь улыбнулась и поправила зеркало заднего вида, чтобы в свою очередь видеть дочь. Она молчала, но в ее взгляде читалась вся гамма эмоций: гордость, нежность и легкое сожаление, что сама не могла пройти эти испытания вместо дочери, чтобы ей было легче. Дома их встретила не просто прохлада, а привычная прохлада старого кондиционера, который всегда шумел громче, чем работал. Но главным был запах. Он витал в прихожей плотной завесой — сладкий, маслянистый, чуть ванильный. Запах, который въелся в шторы, в коврик у двери и даже в школьную форму Айи за те годы, что мама колдовала на кухне. Запах дома. Из кухни доносилось привычное тиканье старых настенных часов, которые спешили на пять минут вперед — папа всё собирался их починить, но руки так и не доходили. Где-то в глубине квартиры монотонно гудела стиральная машинка, заканчивая свою вечернюю смену. Айя сразу направилась в ванную, чтобы переодеться, смыть с себя результат своих стараний и начать новый этап учебы и становления героем. Через полчаса вся семья сидела за большим столом на кухне. На кухне горел только верхний свет — старая люстра с тремя плафонами, один из которых пожелтел от времени, но мама упрямо отказывалась его менять. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь тюль, золотя не стены, а сколы на подоконнике и потертости на деревянном столе. Стол ломился. Картошка дымилась в глубокой миске с отбитым краем — папиной любимой. Салат с фунчозой стоял в прозрачном салатнике, через стенки которого были видны маслянистые разводы. Гедза аккуратной горкой лежали на блюде, которое Айя помнила с детства: с нарисованными на дне вишенками, которые вечно прятались под едой. Три онигири — на трех отдельных тарелочках, будто каждому члену семьи действительно достался свой личный, судьбоносный рис — и графин с апельсиновым соком. Девушка знала, что в каждом онигири начинка разная: так мама гадает на будущее каждого члена семьи. Правда, что означает та или иная начинка и какова причинно-следственная связь, она так и не уловила. Папа уже вовсю орудовал вилкой, с хрустом разрезая золотистую корочку картошки. Он всегда ел быстро, словно боялся, что кто-то отнимет тарелку, — привычка, оставшаяся еще со студенческих времен, когда приходилось совмещать учебу и подработки. — Дорогая, это божественно, — промычал он с набитым ртом, за что тут же получил легкий шлепок по руке. — Жуй нормально, не в армии, — строго сказала мама, но уголки ее губ предательски дрогнули. Айя, переодетая в мягкие домашние штаны и футболку, вяло ковырялась вилкой. — Айя, ты чего? — спросил папа, пододвигая к ней тарелку с фунчозой. — Аппетит после нагрузок — зверь, ешь давай. — Пап… — спокойно окликнув отца, она приняла решение. — М? — отец вопросительно посмотрел на дочь, дожевывая картофель. — Завтра вечером я приглашу пару одноклассников в раменную? — она не переживала, но брыкающиеся под столом ноги выдавали нетерпение. — С вами я, разумеется, тоже посижу, — сразу бросилась в оправдание девушка. — Просто тоже хочу их видеть. — Эйджиро и тот бешеный? — отец скептически поднял бровь. — Бакуго и Киришима. Да. — Лицо девушки расплылось в предвкушении и радости. Отец заметил это, но его рассмешил тот факт, что друзьями девушки стали именно эти двое. — Ты никогда и не праздновала с друзьями, насколько я помню. Если появились люди, способные это изменить, то у меня нет возражений, — согласился мужчина, делая взгляд мягче. — Спасибо. — Айя с охотой приступила к еде, сдерживая вырывающуюся улыбку. Айя поймала себя на мысли, что может описать каждую царапину на этом столе с закрытыми глазами. Вот эта, длинная, появилась, когда она в первом классе училась вырезать снежинки. А вон то темное пятно — след от папиного утюга, который он однажды поставил, торопясь на работу. Из маминой чашки с чаем поднимался пар, пахнущий мятой и медом — ее неизменный вечерний ритуал. Где-то на плите еле слышно шипела забытая кастрюля. — Мам, а что значит начинка из тунца? — спросила Айя, отправляя в рот кусочек. Мама загадочно улыбнулась, помешивая чай. — К большим переменам, конечно. — Ты так каждый раз говоришь, — фыркнул папа, но в его глазах плясали смешинки. — То тунец — к переменам, то лосось — к деньгам, то умэбоси — к сюрпризу. Закончив с едой, мама прогнала отца и дочь в гостиную смотреть телевизор, пока сама занималась подготовкой к завтрашнему дню. Айя подозревала, что она будет печь бисквит для торта, но не хотела портить маме чувство интриги. Устроившись на диване, она машинально поправила сползающую накидку — ту самую, вязаную, которую мама купила во время отпуска лет сто назад и которая вечно сползала. Отец устроился в своем кресле. Скрипучем, с продавленным сиденьем, которое идеально повторяло форму его тела. Он закинул ногу на ногу, и носок домашней тапки нервно задергался в такт его мыслям. По экрану крутили новости, а Айя взяла телефон, чтобы написать Бакуго и Киришиме. «Привет. Завтра в пять вечера жду в нашей раменной. Плачу за всё». Отправив друзьям одинаковые сообщения, она пропустила момент, когда в новостях начали рассказывать про «убийцу героев». Отложив телефон, она обнаружила отца не в расслабленной позе, в которой он недавно был. Взгляд мужчины был напряжен, выхватывая каждый момент описания нападений на героев. Крепкие пальцы напряженно сжимали подлокотники кресла, а морщинка между бровей виднелась всё отчетливее. В висках глухо застучало. Дело было в том мире, в который так рвалась его дочь. Мир, где героизм измеряется не только силой и благородством, но и количеством шрамов. А иногда и ценой, которая за частую слишком высока. Он видел эти глаза диктора, видел эти кадры — и внутри все сжималось от ледяного предчувствия. Он перевел взгляд на Айю. Она сидела на диване, поджав ноги, такая маленькая и беззащитная в своей большой футболке. И в то же время — такая сильная, что у него перехватывало горло. Гордость и страх смешались в тугой комок где-то в груди. — Скорее всего… — напряженно начал отец, переводя глаза, полные переживаний, на дочь. — …Его поймают до того, как ты станешь героем. Но прошу… — Я буду, папа, — Айя торопилась успокоить отца, который в свое время поверил в нее после нападения злодеев. — Обещаю. Слова дались легко. Айя действительно была готова обещать что угодно, лишь бы стереть это выражение с его лица. Но где-то в животе противно заныло: сможет ли она сдержать слово? Сможет ли всегда быть осторожной, когда на кону — чужие жизни? Девушка взяла пульт и переключила канал на развлекательную передачу. Но программа не могла перебить их молчания. Каждый переживал о своем. Отец — за жизнь дочери. Айя — за переживания отца. Оповещение на телефоне. Девушка получила сообщение от Киришимы, который дал свое согласие. Бакуго пока молчал. Со временем отец направился на подмогу к маме, а Айя направилась к себе в комнату, оставляя неприятные новости в телевизоре. Она знала этот взгляд отца. Сжатые подлокотники, морщина между бровей. Так он смотрел на маму, когда та болела. Так он смотрел на нее саму после нападения злодеев в U.A. Он боялся. Не за себя. За них. Айя тряхнула головой, прогоняя мысли. Она не могла позволить себе бояться. Особенно теперь, когда она решила стать героем. Завалившись на кровать, она включила музыку и начала листать ленту рекомендаций. Наткнувшись на интересные двойные стрелки с графичными дополнениями, взяла косметичку, уселась на кровати в позе лотоса, пытаясь повторить изображение. Айя вновь и вновь спотыкалась на одних и тех же ошибках. Стирала и перерисовывала, оставляя на лице небольшую грязь от подводки и мелкие следы покраснения от частого стирания. Она проигнорировала покраснение на челюсти, рядом с жевательной мышцей, полностью погрузившись в кропотливый процесс. Треки переключались один за одним, наполняя комнату не только ругательствами и напряженным сопением, но и ритмичными звуками. Услышав начало любимой песни, которая с первых нот уходила под кожу, девушка сразу вскочила с кровати, закрывая подводку и откидывая ее в сторону косметики, так и не докрасив стрелки. Ритмичные движения заставляли тело двигаться, несмотря на усталость и боль в мышцах. Руки поднимались вверх, рисуя замысловатые узоры. Бедра подхватывали такт ритма, а ноги как будто сами скользили по полу, передвигая девушку. Закрыв глаза, она полностью отдалась песне, ласкающей ее изнутри. Голос певца приятно отдавался в ушах. Мир в ее комнате жил по ее правилам: хаотично, громко и честно. Темп музыки ускорялся, как и движения Айи. Голова кружилась, а тело уже давало о себе знать. На последних секундах она споткнулась о кровать и со смехом упала на нее. Тяжело дыша, она широко раскинула руки и открыла глаза, наблюдая, как кружится мир под последние звуки песни. Трек закончился. В наступившей тишине стук собственного сердца показался оглушительным, напоминая, что завтра — новый день, полный не только танцев и учебы, а новой жизни. Оповещение на телефоне. «Подумаю». От Бакуго. Она фыркнула, убирая телефон. Это «подумаю» от Бакуго звучало гордо и вызывающе, но на деле означало твердое «да». Если бы он не хотел идти, ответа не последовало. А тут — целое слова. Прогресс. Айя улыбнулась и поднялась с кровати, чтобы смыть так и не получившийся узор. Перед сном она вдруг вспомнила вкус своего онигири. Тунец с майонезом. Мама обычно клала его, когда гадала на… перемены? Или на новые возможности? Айя усмехнулась в подушку. Глупости. Просто мама опять мухлюет со значением начинок. Убрав инструменты своей неудачи, она выключила свет и с улыбкой провалилась в объятия Морфея. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в сон — приглушенные голоса родителей в гостиной, обсуждающих завтрашние планы. Звук, знакомый с детства, убаюкивающий и надежный. --- Она почувствовала теплое и тихое дыхание на шее. Глаза открыть не получилось, как будто на них надели маску для сна. Она попыталась снять её, но руки тоже были обездвижены. Чувство страха и непонимания парализовало её, заставляя прислушиваться каждой клеточкой тела к происходящему. Она дернулась всем телом, когда на затылок упала чья-то рука, проходясь по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы, путаясь в них, наматывая локоны круговыми движениями. Пальцы аккуратно проходились по волосам, переходя на шею. Дразнящими, но ласковыми движениями проводили по всей длине: от ключицы до челюсти, приятно щекоча и оглаживая напряженную под ними кожу. Перебирали её аккуратными игривыми пальцами, заставляя девушку откинуть голову, подставляясь под напор мурашек. Когда пальцы переместились на лицо, теплое дыхание стало ближе. Кожей шеи девушка ощутила самый кончик чужого носа, который медленно поднимался от надплечья, успокаивая девушку размеренным дыханием, но заставлял сжиматься от потока воздуха. Чувствительность обострилась от несогласованных движений и невозможности визуально оценить обстановку. Тело девушки реагировало под воздействием непривычных и неоднозначных ощущений. Пальцы на лице девушки, которые гладили нежную щеку, погружали её в расслабление и заставляли раствориться в ласках. И кончик носа, который скользил по шее девушки, направляясь к уху, обжигал дыханием, возвращая её назад, заставляя оставаться здесь. Под немой пыткой, не в состоянии пошевелиться или посмотреть. Указательный палец ласковой руки юркнул по изгибу носа, опускаясь на носогубную складку. А дыхание переместилось на ухо, опаляя его и небрежно, словно нечаянно мазнув по раковине сухими теплыми губами. По губам девушки невесомо бегали пальцы, то поглаживая, то незаметно исчезая. Оставляя после себя физическое ощущение их пребывания. Приоткрыв рот, девушка уже хотела поддаться на аккуратные провокации, пока не осознала с помощью бережливых пальцев на своих губах, что может говорить. Что всё это время её рот не был закрыт или обездвижен, как глаза и тело. — Что происходит? — тихо, одними губами, на которых всё ещё покоились пальцы, прошептала она. — Айя, — в ответ она услышала какофонию голосов, называющих её имя. Она пыталась прокрутить в голове этот отклик, выуживая знакомые голоса и шумы. Пока пальцы и уже горячее дыхание становились напористее, не обходясь одними неуловимыми касаниями. Кончик носа сменился на сухие напористые губы, которые, пройдясь по раковине уха, направились к изгибу челюсти. Ненасытно, будто ища источник воды. Вместо пальцев её шею оглаживала большая горячая ладонь. Плавно повторяя каждый изгиб ключицы, показывая намерения спуститься ниже. Кожа девушки горела от усилившихся ласк. От стыда. От непонимания. Мозг не мог выдать ни одной мысли или предположения. Пока жадные губы стремительно подбирались к её приоткрытому рту, оставляя на своём пути мокрые следы своего пребывания. А сильная и требовательная ладонь хищно гладила живот и исследовала ребра выверенными движениями, не упуская ни миллиметра кожи. Очерчивая талию собственническими движениями, опускаясь на бедро, нетерпеливо сжимала, впиваясь пальцами в мягкую оголенную плоть. — Айя! Глаза распахнулись, перед ней висел потолок её комнаты. Свет от неприкрытой занавески отражался от стен и бил по заспанным глазам. — Айя! Просыпайся и спускайся. Понимаю, вчера был тяжелый день, но я не дам тебе проспать его! — объявила мама радостным голосом, слегка постукивая в дверь комнаты девушки. — Да, я встаю, — хрипло ответила Айя, пряча глаза в изгиб локтя от солнца. Встав на ноги, она почувствовала ватность всего тела и села обратно на кровать. Простынь под ней сбилась в жгут, и она машинально расправила ее дрожащими пальцами. Голова туго соображала и совсем слегка кружилась. Шея горела, будто к ней действительно прикасались. Она пыталась вспомнить, что ей снилось, заметив такую реакцию организма после пробуждения. Но с каждой попыткой напрячь мозг воспоминания о сне всё больше утекали, пока она не сдалась, дав своему телу время пережить сон. «Наверняка какой-то кошмар». Но тело, ватное и тяжелое, почему-то не верило в эту ложь. Оно помнило тепло. Оно помнило прикосновения. Оно помнило то, что мозг уже успел стереть, защищая хозяйку от лишних, сбивающих с толку сигналов. Айя провела ладонью по лицу, стирая остатки сна. Кошмар? Нет, это было не похоже на страх. Скорее на липкое, тягучее забытье, от которого тело до сих пор вибрировало, как натянутая струна. Она попыталась ухватить ускользающий образ: чьи-то руки, чужое дыхание на коже... Но картинка таяла, оставляя после себя лишь смутное, незнакомое доселе беспокойство. И жар на шее, который никак не проходил. «Глупости, — подумала она, заставляя себя встать. — Просто переволновалась вчера. Слишком много событий для одного дня. Подушка просто неудобно лежала».