Договор, ч.1

Полгода назад.

      Кабинет генерального директора авиакомпании "Сокол" был таким же, как и его хозяин- безупречным, холодным и подавляющим. Воздух здесь был стерильным, лишённым каких-либо запахов, кроме слабого аромата дорогой политуры и выдержанной кожи. Пол был застелен густым ковром глубокого шиферного оттенка, настолько плотным и ворсистым, что он полностью поглощал шаги, превращая любые передвижения в беззвучное скольжение призраков. Вся мебель, выполненная из тёмного, почти чёрного полированного дуба, казалась вырезанной из единого массива векового дерева, тяжёлого и неподвижного.       Но главным элементом, доминирующим над всем пространством, был огромный панорамный оконный проём, занимавший всю стену от пола до самого потолка. За ним открывался гипнотический вид на ночную панораму аэропорта. Чёрное, бездонное небо, усеянное не звёздами, а рукотворными огнями- ровными белыми шеренгами взлётно-посадочных полос, пульсирующими красными маяками на вышках и жёлтыми точками служебной техники, копошившейся, как муравьи, у подножия гигантов.       Самолёты, притихшие на стоянках, выстроились в ровные ряды, их серебристые или белые фюзеляжи слабо отсвечивали в лунном свете, словно спящие, прикованные цепями птицы-гиганты. Это был вид бога, наблюдающего за своими владениями.       В самой комнате царил почти музейный, бесчеловечный порядок. Массивный дубовый стол, похожий на алтарь, был абсолютно чист. На нём лежал лишь один предмет- тонкий, как лезвие, макбук цвета "тёмная ночь", его экран был потушен. Рядом, на маленьком фарфоровом блюдце с золотой каймой, стояла изящная кофейная чашка из того же фарфора, от которой поднимался лёгкий, едва заметный пар.       И ещё- дизайнерская лампа с абажуром из чёрного матового стекла, отбрасывающая узкий, сфокусированный конус света ровно на центр стола. Ни одной лишней бумажки, ни одной ручки, выбивающейся из строя. На стенах, в строгих чёрных рамах без стекла, висели чёрно-белые фотографии винтажных самолётов. Снимки были безупречны, но в них не было души, только холодная техническая эстетика и намёк на наследие, которым можно было гордиться, как трофеем.       Бьякуя Кучики стоял у самого окна, спиной к двери, неподвижный, как одна из статуй в его личной галерее. Он был высок, строен до худобы, и его осанка была безупречной- прямая спина, отведённые назад плечи, поднятый подбородок. Его тёмные волосы, не тронутые сединой, были уложены безупречной гладкой волной, каждая прядь лежала на своём месте, отражая холодный синеватый свет луны и огней с поля.       Его тёмно-серый, почти чёрный костюм от какого-то дорогого и известного бренда, сшитый по индивидуальным меркам, сидел на нём так безупречно, что казался вторым кожным покровом. Он сливался по цвету с ковром, делая фигуру директора частью интерьера, его тёмным стержнем. В длинных, тонких пальцах правой руки он держал ту самую фарфоровую чашку, поднося её время от времени к губам для маленького, бесшумного глотка. Он не обернулся, не подал и виду, что слышит, как дверь открылась, пропуская Ичиго внутрь, и мягко, но чётко закрылась за ним на автоматический замок с тихим щелчком.       Пауза растянулась. Тишина в кабинете была особой- густой, давящей, наполненной лишь тихим гудением скрытой в потолке системы вентиляции. -Проходите, Куросаки. Присаживайтесь,- наконец произнёс Бьякуя. Его голос был низким, бархатистым и совершенно лишённым интонаций.       Ичиго, не разделяя его любви к театральным паузам и психологическим приёмам, остался стоять у входа, в нескольких шагах от чёрного кожаного кресла для посетителей. Он не снял пиджак, чувствуя, как под мышками уже проступает холодный, липкий пот от предчувствия. -Вы хотели меня видеть, сэр. Моя смена закончилась час назад, мы уже собирались домой.       Бьякуя медленно, плавно обернулся. Его движение было лишено суеты, исполнено неестественной, почти змеиной грации. Его лицо было бесстрастным, как маска, выточенной из слоновой кости. Ни одна мышца не дёрнулась. Но глаза... Узкие, миндалевидные глаза бледно-сиреневого, почти лилового оттенка, холодные и ясные, как горный лёд, были полны безжалостного, оценивающего интеллекта. Они изучали Ичиго так, как энтомолог изучает редкий, но потенциально опасный экземпляр насекомого. -Время- понятие относительное для тех, кто несёт ответственность за будущее целой корпорации, Куросаки,- произнёс он, сделав ещё один крошечный глоток кофе. Его губы, тонкие и бледные, едва коснулись края чашки- Для вас смена- это рейс, посадка, отчёт. Для меня смена не заканчивается никогда. Засыпая, я думаю о флоте, просыпаясь- о прибыли. И в этом непрерывном потоке я отмечаю точки роста. Ваши, например.       Он подошёл к столу, но не сел, а прислонился к нему краем бедра, продолжая держать чашку. -Вы показали блестящие, я бы сказал, выдающиеся результаты в этом квартале. Ваши показатели безопасности- ноль инцидентов. Экономия топлива на маршрутах- на семь процентов выше среднего по компании. Индекс удовлетворённости пассажиров после ваших рейсов стабильно зашкаливает за девяносто пять процентов. Вы не просто хороший пилот, Куросаки. Вы- лицо нового поколения "Сокола". Того поколения, которое поведёт нас вперёд, к новым рынкам, к новым высотам. -Благодарю вас, сэр,- кивнул Ичиго, ощущая, как внутри всё сжимается в тугой, тревожный комок.       Комплименты от Бьякуи никогда не были просто комплиментами. Это была приманка, прелюдия к чему-то неприятному, к тому, чего он не захочет слышать. Он заставил себя стоять прямо, не сгибаясь, глядя директору прямо в его ледяные глаза. -Я всегда интересовался судьбой своих самых перспективных сотрудников,- продолжил Бьякуя, отставив чашку на блюдце с тихим, но отчётливым стуком. Звук был невероятно громким в тишине- Причём интересовался всесторонне. Не только их профессиональными успехами, но и.. личной жизнью. Стабильность на земле, Куросаки- фундамент для стабильности в небе. Беспокойный ум, отягощённый личными проблемами- самый страшный враг пилота. Мне приятно видеть, как вы растёте. И, наблюдая за этим ростом, я не могу не думать о том, какое окружение будет для вас наиболее.. благоприятным. Наиболее соответствующим вашей новой высоте.       Он сделал паузу, давая словам просочиться, осесть. Потом произнёс, чётко артикулируя, будто выкладывая на стол драгоценные камни: -Моя сестра, Рукия, например.       Ичиго почувствовал, как по его спине, от копчика до самых шеи, пробежал резкий, цепкий холодок. Не страх ещё, но первобытное предупреждение, сигнал опасности. -Рукия- прекрасный пилот и безупречный руководитель лётного состава, сэр,- сказал он, тщательно подбирая слова, стараясь, чтобы голос не дрогнул- Мы уважаем друг друга как коллеги. Она профессионал высочайшего класса. -"Коллеги",- повторил Бьякуя, растягивая слово, как бы пробуя его на вкус, на крепость, и находя его недостаточным- Скучное, плоское слово. Оно не отражает и десятой доли потенциала, который я в нём вижу. Рукия- девушка не просто с выдающимися профессиональными качествами. Она- кровь от крови, плоть от плоти этой компании. И,- он слегка склонил голову набок- Должен с некоторым смущением признать, как старший брат, что она питает к вам определённую.. личную симпатию. Давно и, кажется, весьма серьёзно. Как брат, я не могу не желать для неё лучшей партии. А как руководитель этой корпорации,- его голос приобрёл металлический оттенок- Я не могу не видеть, какой мощный, беспроигрышный альянс мог бы при этом получиться. Вы- талант, самородок, поднимающийся с низов. Она- имя, история, связи, само будущее "Сокола". Вместе вы были бы.. идеальной парой. Во всех смыслах.       Всё внутри Ичиго сжалось в тугой, раскалённый узел. -У меня есть Орихиме,- выпалил он резко, отрезающе, даже не думая о такте. Его голос прозвучал громче, чем он планировал, и отдался в тишине кабинета коротким эхом- Мы вместе три года, мы живём вместе. Вы об этом прекрасно знаете, сэр. -Знаю,‐ равнодушно, почти с лёгкой скукой согласился Бьякуя, словно речь шла о несущественной детали в ежемесячном финансовом отчёте- о перерасходе на канцелярские скрепки- Мисс Иноуэ- действительно прекрасная, старательная, очень.. милая девушка. Обладает определённым простодушным обаянием. Идеальна для роли старшего бортпроводника на внутренних рейсах.       Он оттолкнулся от стола и сделал несколько медленных шагов по ковру, его тёмный силуэт скользил перед окном, за которым продолжалась ночная жизнь аэропорта. -Но, Куросаки, давайте будем реалистами. Вы метите высоко. Очень высоко. Капитан в двадцать восемь- это только первый, самый нижний шаг на той лестнице, которую я для вас мыслю. Через пять лет- начальник лётного отдела. Ещё через пять- директор по операциям. А там, глядишь, и кресло в совете директоров не за горами. И вот вопрос, который я, как ваш.. покровитель, не могу не задать. Кто будет рядом с вами на этом восхождении? Кто будет держать ваш плащ, когда вы будете входить в залы заседаний? Девушка, которая разносит кофеёчки и пледики в салоне, пусть и старшая по смене? Или девушка, чья фамилия сама по себе является пропуском в те кабинеты, о которых вы пока даже не мечтаете? Девушка, чьё приданое- не сентиментальные обнимашки, а пакеты акций и вековые связи?       В груди у Ичиго закипела ярость- чистая, первозданная, свинцовая. Она поднялась из желудка горячей волной, сдавила горло, заставила кровь стучать в висках. -Моя личная жизнь, сэр, не является предметом обсуждения и уж точно не частью какого бы то ни было карьерного плана, даже самого блестящего. Моя жизнь с Орихиме- это мой личный выбор. И это тот выбор, которым я более чем доволен. С ней у меня всё хорошо. И будет хорошо. Вне зависимости от того, какое кресло я буду занимать. -"Хорошо",- повторил Бьякуя, и на этот раз он поставил чашку на стол не просто аккуратно, а с тихим, но отчётливым, хрустальным стуком. Его голос мгновенно потерял все оттенки светской беседы. Он стал плоским, холодным, как стальная пластина- Это очень хрупкое, иллюзорное понятие, "хорошо". Оно разбивается вдребезги в одно мгновение. От одного неверного движения. От одной.. несанкционированной случайности.       Он подошёл к столу, открыл верхний ящик, и достал оттуда несколько листов бумаги формата А4. Бумага была плотная, дорогая, с едва заметным водяным знаком логотипа компании в углу. Аккуратным, неторопливым жестом, будто раскладывая карты в очень важной партии, он положил их на полированную столешницу прямо перед тем местом, где стоял Ичиго. -Я предлагаю вам перейти от бесплодных обсуждений к конструктивным действиям. Это- договор. Вполне официальный, юридически безупречный и значимый. Он предусматривает ваши добровольные и взаимовыгодные обязательства перед Рукией Кучики на ближайший календарный год: установление публичных романтических отношений, официальную помолвку через шесть месяцев, а затем- бракосочетание. С соблюдением всех формальностей и, разумеется, при полном освещении в корпоративных и светских медиа. Взамен,- он слегка повёл бровью- Вам гарантируется самое стремительное, какое только возможно в рамках устава компании, продвижение по карьерной лестнице. А ваша семья..,- он сделал микроскопическую паузу, и в его глазах мелькнула ледяная искорка- Будет находиться под самой надёжной, круглосуточной защитой. Моей личной защитой.       Ичиго даже не взглянул на бумаги. Он смотрел только на Бьякую, и в его карих, всегда таких живых глазах теперь горел не свет, а огонь- слепой, яростный, уничтожающий. -Вы.. с ума сошли?- вырвалось у него, и голос сорвался на хрип- Вы предлагаете мне подписать контракт на продажу себя? На предательство? Ради.. карьеры? Я отказываюсь.       Он резким, порывистым движением, в котором была вся его отчаянная натура, схватил лежащие листы. Хруст рвущейся плотной бумаги громко, почти кощунственно прозвучал в могильной тишине кабинета. Он не просто смял их- он скомкал в один тугой, бесформенный ком, сжимая в кулаке так, что острые края листов впились в ладонь, обещая ссадины, а сухожилия на тыльной стороне кисти выступили белыми верёвками. -Я не вещь!- прошипел он, и в его голосе зазвучала опасная, звериная нота- И Орихиме- не разменная монета в ваших больных играх! Вы не имеете права.. вы не можете просто так... -Я имею все права, Куросаки,- перебил его Бьякуя, и его голос стал тише, шёпотом срывающимся с губ, но от этого в десятки раз опаснее, ядовитее.       Он не повысил тона. Он даже слегка, едва заметно, улыбнулся- тонкой, безжизненной, кривой улыбкой хищника, который уже загнал добычу в самый угол клетки и теперь только наблюдает за её метаниями. -Потому что я не просто ваш директор. Я- тот, кто контролирует реальность, в которой вы оба существуете. Воздух, которым вы дышите. Пол, по которому ходите. Вы думаете, это пустые слова? Театральные угрозы?       Он медленно подошёл ближе, сократив дистанцию до полуметра. Ичиго почувствовал холодное дыхание, пахнущее мятой и дорогим кофе. -Вы, как пилот, должны ценить детали. Представьте себе их. Падение двухсоткилограммового контейнера с запчастями со стеллажа в ангаре, где мисс Иноуэ делает утренний обход. Или.. внезапный, ничем не объяснимый отказ тормозной системы у служебного микроавтобуса, который везёт смену стюардесс из терминала. Или же.. ошибка в маркировке кислородного баллона для аварийных дыхательных аппаратов.. вы же знаете, что перед каждым рейсом их проверяют? Но человеческий фактор... Или, скажем, банальная, но такая опасная аллергическая реакция. Кто-то добавит в её салат в столовой всего каплю неправильного масла... Мисс Иноуэ каждый день, каждый час находится в зоне повышенного, просто запредельного риска. Её жизнь, Куросаки, висит на волоске. На моём волоске. И я могу перерезать этот волосок одним движением мизинца. Не потому, что я монстр. А потому, что для меня это- всего лишь логичное управление ресурсами. Устранение помехи на пути к стратегической цели.       Ичиго замер. Всё тело его онемело. Гнев, пылавший в нём секунду назад бешеным пожаром, был мгновенно сбит, затоплен ледяным, всесокрушающим ушатом чистого, беспримесного ужаса. Он почувствовал, как физически уходит земля из-под ног, как подкашиваются колени.       Он смотрел в эти безжалостные сиреневые глаза, лишённые даже намёка на человечность, и понимал- этот человек не блефует. Он не кричит, не размахивает руками. Он спокойно и хладнокровно излагает варианты уничтожения живого человека, как техник разбирает возможные причины отказа двигателя. И в этой спокойности была такая дьявольская, неопровержимая убедительность, что разум Ичиго, отчаянно пытавшийся найти изъян, слабое место, натыкался лишь на гладкую, ледяную, непроницаемую стену. -Вы.. не можете.. так просто..,- прошептал Ичиго, и его собственный голос показался ему чужим, доносившимся из-под земли, полным трещин и пепла. В глазах потемнело. -Могу. И сделаю,- отчеканил Бьякуя, наслаждаясь видимым эффектом, этим мгновенным превращением сильного, гордого мужчины в беспомощную, дрожащую от страха жертву- Если вы откажетесь от моего предложения. Или..,- он сделал паузу для пущего эффекта- Если у вас возникнет наивная, глупая мысль кому-либо рассказать о содержании нашего сегодняшнего разговора. Никому. Ни единой живой душе. Ни мисс Иноуэ, разумеется. Ни вашим дружкам- Исиде или тому верзиле Садо. Ни своей семье. Никто не должен даже заподозрить, что этот разговор вообще имел место. Иначе.. она пострадает первой. Поняли меня, Куросаки? Вам понятны правила игры?       В груди у Ичиго разрывалось что-то огромное, чёрное и бесформенное. Это было чудовищное, невыносимое сочетание звериной ярости, от которой сводило челюсти и хотелось броситься на этого человека, чтобы разорвать его голыми руками, и парализующего, леденящего душу страха за самое дорогое, что у него было в этой жизни.       Перед его внутренним взором, как на ярком, болезненном экране, мелькали образы: Орихиме, смеющаяся, с прилипшей к щеке прядью медно-рыжих волос, Орихиме, щурящаяся на солнце своими пыльно-голубыми глазами, Орихиме, спящая, доверчиво прижавшись к его плечу, её веснушки будто золотые искорки на коже...       И тут же, накладываясь на эти образы, возникали другие: искажённое болью лицо, кровь на серой форме, сирены скорой на лётном поле... Мысли метались, как загнанные птицы, ища выход, лазейку, хоть какую-то надежду, но натыкались на голую, ледяную, непреодолимую реальность. Он был пилотом. Он умел находить выход из, казалось бы, безнадёжных ситуаций в небе, когда отказывали двигатели, срывало в штопор, когда земля неслась навстречу. Но здесь, на земле, против этого бесчеловечного, отточенного как бритва расчета, против власти, не знающей границ, он был абсолютно бессилен. Как муха в паутине. -Вам нужен ровно год,- продолжил Бьякуя, наблюдая, как в глазах Ичиго гаснет последний огонь сопротивления, сменяясь пустотой отчаяния- Год публичных, демонстративных отношений с Рукией. Вы будете образцовой парой на всех корпоративах, в прессе, на светских раутах. Через шесть месяцев- помолвка. Ещё через шесть- роскошная свадьба, о которой будут говорить все журналисты. После этого..,- он развёл руками в изящном жесте- Ну, после этого жизнь сложится так, как сложится. Возможно, вы найдёте в Рукии что-то.. подходящее. Но это уже детали. Главное, что мисс Иноуэ будет жива. И здорова. Насколько это возможно после.. ну, скажем так, после тяжёлого разрыва с любимым человеком. Это- моя гарантия. Единственная, которую вы получите.       Он подошёл к компактному, бесшумному лазерному принтеру, стоявшему на боковом столике из того же чёрного дерева, и нажал единственную кнопку. Аппарат тихо, почти ласково зажужжал, и из лотка начали выползать новые, чистые, белоснежные листы. Тот же текст. Та же ловушка. -Вы можете смять хоть десять, хоть двадцать копий, Куросаки,- произнёс Бьякуя, глядя на работу принтера с лёгким удовлетворением, как садовник на распускающийся бутон- У меня их неограниченный запас. А времени у меня, признаться, не так много. Я человек занятой. А у мисс Иноуэ,- он посмотел на Ичиго поверх новой стопки бумаг- Его и того меньше. Решайтесь.       Ичиго стоял, сжимая в руке комок смятой бумаги- жалкий, бесполезный символ его раздавленной воли, его растоптанной свободы, его преданной и обречённой любви. Грусть, тяжёлая, бездонная, как океан под крылом самолёта на ночном маршруте, накатила на него, смешиваясь с тошнотворной паникой и тлеющими углями бессильной ярости.       Перед ним не было выбора. Был только жуткий, извращённый парадокс: чтобы спасти её, он должен был предать её. Чтобы защитить её жизнь, он должен был разбить её сердце. Это была адская, безумная логика, не оставляющая лазейки для надежды.       Он бросил последний, полный немой ненависти взгляд на Бьякую, который уже снова стоял у окна, попивая остывший кофе и наблюдая за ночным взлётом очередного лайнера, как будто они только что обсудили погоду или планы на отпуск. Ни тени сомнения, ни капли эмоций. Совершенная машина.       Не сказав больше ни слова, Ичиго развернулся и вышел, захлопнув за собой тяжёлую дверь с таким усилием, что стёкла в фотографиях на стене задрожали. Он шёл по длинному, тёмному коридору, стараясь дышать ровно, через силу, сжимая бумаги в кулаке так, чтобы острые края впивались в кожу, пытаясь болью заглушить дрожь, которая пробивалась изнутри, сотрясая всё тело.       Он должен был взять себя в руки. Сейчас. Сию секунду. Он должен был успокоиться, остыть, стать другим человеком. Он должен был солгать. Самой чудовищной, самой отвратительной ложью в своей жизни. И начать этот бесконечный, мучительный спектакль нужно было прямо сейчас, с первого же взгляда на её доверчивое, любящее, ничего не подозревающее лицо.       Он вышел в коридор, и его взгляд, ещё затуманенный яростью и ужасом, упал на неё. На Орихиме, прислонившуюся к стене в тени, её голубые глаза, полные тревоги и вопроса. И в этот миг весь его мир, всё, что он считал прочным и незыблемым, рухнуло с оглушительным, беззвучным грохотом. Осталась только пустота, холод и долг. Долг палача перед своей жертвой.