Часть 4

Раннее утро. Этой ночью Женя не могла уснуть, веки стали тяжёлыми, но не поддавались сну. Дыхание стало медленным и незаметным, почти остановившимся. Голод перешел фазу колкой боли внутри и стал просто пассивной слабостью. Она хотела, чтобы он пришел и убил её прямо здесь и прямо сейчас. В доме стоял тот же неприятный холод, что и в день её отключки. Сил сопротивляться больше нет, осталось только ждать. Чуда. Дверь скрипнула, хруст снега Женя не услышала из-за погружённости в свои мысли. Немец зашел, видя, как она держится на последних вздохах. Он не собирался её так просто отпускать. Пошарив в кармане, он достал из большого кармана недоеденный паёк. На этот раз он оставил чуть больше, чем тогда. И, раз она наотрез отказалась есть тогда, то может немного поест сейчас. Он резко потянул ее за руку, чтоб поднялась. - den Mund auftun Женя, конечно, не понимает, что он говорит. Но речь вроде бы о еде, если он держит сухпай с ожидающим взглядом. Она приоткрыла рот, в который он начал пихать кусочки хлеба, давая пожевать. Затем залил остатки варенья и по частям скормил недоеденный брусок чего то съедобного. Сок он просто оставил рядом с ней. Захочет - выпьет. Все равно эта кормёжка итак уже чересчур нежная. Он ушёл, голод постепенно утихал. Сил двигаться все еще не было, но она хотя бы не умрёт от недоедания. Старая мебель в доме ощущалась как в камере. Заколоченное окно, под которым стоял скрипучий стол и такие же скрипучие табуретки. Сидеть на них еще можно было, но у Жени не было сил подняться на них. Повсюду валялись мелкие камни, когда то бывшие кирпичами. Пыль, грязь. Люстр не было, зато была давно охладевшая печка и кровать в углу, на удивление, с матрасом, который каким то чудом смог сохраниться. Одеял никаких не было, наверно. Может, они лежали среди кучи непонятных тканей в другой комнате, но это не точно. Вот бы хотя бы ими можно было согреться, но у Жени совсем не получалось ползти. Послышался хлопок двери. Снова он. Уже второй раз приходит, зачем? Опять избить? Женя уже устала думать и просто продолжила лежать без реакции. Поделом. Но он пошёл не к ней, а к печке, быстрыми шагами. Она удивилась, медленно перевернулась и увидела, как он забрасывает принесенные дрова в устье. Оставшиеся он сложил у печи. - "Какая то слишком резкая смена отношения..." - пронеслась мимолетная мысль - "когда он успел наколоть их? Вроде бы недавно ушёл, но уже вернулся". По телу жени пронеслись теплые мурашки. Она смотрела уставшими глазами на то, как он забрасывал дрова одно за другим, затем поджег зажигалкой, открыл заслонку и ушёл. Наврядли этот дом с дымом будет выглядеть странно со стороны. Он легко терялся среди остальных, находясь у края села, возле леса. В них были такие же люди в голубовато-серой форме, как тот немец, что притащил её сюда. Наверно, они сейчас ели и общались, даже не догадываясь о русской, запертой в этом доме. Тепло понемногу начало распространяться. Женя подползла к нему. Она уже забыла какого это, греться у печи. Огонь грел не только тело, но и душу. Стало легче и спокойнее, был слышен только треск пламени. Тепло со временем становилось все сильнее, она сняла верхнюю одежду впервые за долгое время, оставив на себе штаны и кофту. Было приятно. Немец тоже сидел и потихоньку оттаивал. Женя заметила, что он пришел весь в снегу. Видимо разведкой занимается. В тот день, когда он нашел её, было пронзительно холодно на душе. Сейчас эта тяжесть впервые за долгое время ушла, не оставив следа, не пропала только ломота в теле, еще не отошедшем от прошлых ударов. Глаза потихоньку слипались, смотря на огонь. Он словно убаюкивал её. Немец снова ушёл, разбудив Женю хлопком двери. Она немного подскочила от неожиданности, но быстро расплавилась от тепла огня снова. Может он не такой уж монстр, как она думала. Хорошо, действительно хорошо. Комфортно. Сонная нега накрыла её полностью, оставив наедине с долгожданным покоем.

***

На следующее утро огонь догорал, словно защитник, стоявший до конца своего поста, не дав пробиться своему главному врагу - холоду. В доме все еще было тепло. Дверь скрипнула, женя понемногу начала просыпаться, но холодный ветер из открытой двери разбудил её раньше, чем она сама проснулась. Это снова был он, с теми же остатками пайка. Наверно решил восстановить её по максимуму, а потом снова устроить марафон избиений. Осознание недолготы приятного упало на плечи тяжелым грузом. На этот раз он не сам кормил женю, а просто поставил еду рядом с ней. Русская вполне могла поесть сама по его мнению. Женя даже немного удивилась, что он не кинул в неё паёк, а поставил рядом. Она ждала, пока тот уйдет восвояси, чтобы поесть в спокойствии. Все таки остатки гордости не позволяли ей есть его еду при нём же. Он же в свою очередь смотрел на неё, дожидаясь послушания. Упрямый. Женя сидела на согнутых коленях у печи, и в итоге сдалась. Поев, на душе стало еще теплее, чем было, и, казалось, немец уже должен был давно уйти. Но он не уходил. Что то сверкнуло в его глазах, что немного напугало её где то в глубине души. Отчего она дрогнула ногой, задев одно из поленьев, нарушая аккуратный порядок кучки. - Что ты делаешь?! Не трогай! Немец навис над ней с тяжелым взглядом. Неприятное ощущение прокатилось по всему телу. - Что? - тихо спросила она. Сердце начало биться еще сильнее. Что то тихо подкрадывалось к её собственной сущности. Он грубо вжал её плечо в доски, будто проверял как быстро она почувствует боль. Паника накрыла женю с головой, что то отдалось противным чувством в сердце, заставив сжать ноги. Но немца это наврядли волновало. Страх гулко рвал изнутри. Она со всей силы попыталась оттолкнуть его, жмуря глаза от возможного получения оплеухи в ответ, но в ответ немец только резко повысил голос. - ты больная!? Немец со злости сильно сжал её бедро, после этого точно останутся синяки. Женя дрогнула от внезапной ноющей боли, приносящей холод. Она хотела ударить его и убежать, но страх сковал движения, её руки не слушались. Он посмотрел на неё с презрением и задрал кофту, оголяя её места, делая уязвимой. Но скорее не для того, чтобы утешить свои желания, а для перелома её личности. Она закричала от внезапного перелома личных границ и заплакала. Немец даже не дрогнул а наоборот наслаждался её уязвимостью. Женя разбивалась в своих чувствах, но она ничего не могла сделать. В бесполезных попытках прикрыться, внутри взбушевались волны, кричащие "оттолкни, убеги". Неприятное чувство беспомощности все дальше разливалось по её разуму, заставляя страдать еще больше. Он безнаказанно лапал её, запуская руки в самые интимные места её тела. Движения были будто он её вот вот ударит, если ему хоть что то не понравится. Немец делал все так, как хочет он, и его волновал только потенциал вреда, который он может нанести ей. Ощупав каждый её сантиметр и унизив её до предела, он принялся и за другие места, продолжая марать её своими касаниями. Сантиметр за сантиметром. Безысходство полностью съело женю, она сдалась. В комнате, как и на душе, снова стало холодно, что вызвало у неё мурашки. Его руки ощущались чем то сверх-невыносимым, а осознание прикосновений вызывало тошноту. Немец принялся за нижние места, обхватывая её, приспуская штаны. Жене стало еще стыднее, вспоминая, как она сама сняла верхнюю одежду, поддавшись внешнему теплу, которое мгновенно снова обратилось в леденящий холод его рук. Он снял штаны с жени и, проведя по её промежности, слегка удивился, что она в такой ситуации далеко не сухая. Но она намокла не от возбуждения, а от физических касаний. Жене абсолютно этого не хотелось, но тело понимало, что если там будет сухо - ей будет плохо. Немец расстегнул ремень и вывалил свой набухший, от возбуждения, член. Задрав её ноги, он резко вошел, отчего женя выкрикнула от неожиданности. Его причиндал нагло теплился в ней, как нежеланный гость. Он вошел во всю длину, и женя почувствовала неприятное расширение по стенкам. Он был слишком большой для неё и, немного разрывая кожу у промежности, сильно растягивал её, вызывая у жени слезы. Какой же она глупой была. Конечно у него были на нее подобные намерения, другой причины не убивать её и быть не могло. Он достал до самого конца и даже дальше, вызывая неприятную, глухую боль в одной точке. Он не задерживался долго, не ждал, чтобы она привыкла, а сразу начал двигаться. Резко, рвуще. С каждым толчком он неприятно утопал в ней, вызывая все больше слёз от вторжения. Но что ей оставалось кроме как терпеть? Не бьет и ладно, хотя, лучше бы он избил, а не травмировал её так жестоко. Лицо немца слегка напряглось. Он нахмурил брови и закрыл глаза, слегка покраснев от приятного насыщения чужим теплом. Он знал, что она никуда не сможет от него сбежать, и вынуждена терпеть до конца. Принимая всё в себя через боль и жгучее трение, она начинала потихоньку сходить с ума. В её голове ничего не складывалось от абсурдности ситуации, в которую попала. От боли она уже начинала царапать пол. Немец ускорился, создавая бо́льший жар внутри от пенетраций. Женя чувствовала, что вот вот порвётся. Издав тихий, сдержанный стон, он сильно сжал её бедра от мощной волны удовлетворенности, которая накрыла его с ног до головы, толкнувшись в последний раз как можно глубже. Наврядли он собирался надолго оставлять её в живых вплоть до возможного рождения ребенка, поэтому его это не волновало. Какое то время оставаясь в её теле, его член пульсировал, заливая все изнутри. Женя не хотела ребенка от такого, как он. Мысль об этом заставляла трястись в прямом смысле. Он вышел из неё, оставив внутри только грязь и раны. Застегнув ширинку, он удалился. Последовал знакомый хлопок двери, который на этот раз сигнализировал не о расслаблении от его отсутствия, а о точке, поставленной им на этот раз.

***

Женя какое то время не могла прийти в себя, но это было не от усталости. Она неподвижно лежала полуголая, смотря в потолок. Прошел час или два, она не знает. Он это сделал с ней из-за обычного желания, или он просто захотел её еще больше унизить? Немец показал ей её истинную развращенность и доступность, какой она может быть при нём, если он захочет. Следы на бедрах неприятно щипали. Похоже, он немного содрал ей кожу, и теперь это пощипывание каждую секунду напоминало о недавно произошедшем. Вязкая жидкость, медленно выходящая изнутри, напоминала о её принадлежности ему. Теперь она не может быть использована ни для чего другого, кроме этого. Теперь она только его вещь. Даже если она этого не хочет.