Часть 6

      Возвращение в штаб Портовой Мафии проходит в полной тишине. Никто не издаёт ни звука, будто провожая в последний путь павших, что, отчасти, является правдой. Во время зачистки здания от «культистов» погибло много бойцов мафии. Впрочем, Мори не из тех, кто обычно считает трупы. Это лучше предоставить Анго и его архиву, а ещё младшему Дазаю и его другу, ведь это теперь будет их работа на ближайшее время: искать то, что осталось от погибших, возвращать их личные вещи. Полиции не нужно знать о существовании целой преступной организации, которая находится прямо у них под носом, возвышаясь над целым городом пятью стеклянными башнями с окнами от пола и до потолка. Будто эдакая насмешка над всеми на всех уровнях.       Младший Дазай, сидя напротив Мизуки, снимает её галстук-боло с себя и протягивает ей. С сестрой всё хорошо, ему больше не нужен никакой дополнительный стимул, чтобы чужими руками уничтожать всё на своём пути. Между этими двумя происходит молчаливый обмен взглядами и улыбками, но даже так всем уже давно всё понятно. Люди Мизуки, которым свезло остаться в живых, сидят рядом, понимая этот безмолвный диалог между младшим братом и его старшей сестрой. Им не нужно говорить ничего, чтобы они слышали друг друга. Тёплая рука с тонкими пальцами вкладывает в женскую ладонь галстук-боло, мягко сжимает её пальцы вокруг него и так же мягко подталкивает её руку к ней обратно. «Спасибо, что живая», — вот, что это значит.       Этот молчаливый жест не остаётся незамеченным остальными, однако никто ничего не говорит — остерегаются. Сейчас нервы протеже Мори хуже оголённых проводов, и любой взгляд, вздох, звук, которые ему не понравятся могут быть расценены, как критика, о которой никто не просит. Все знают каким Осаму может быть безжалостным, если его настроение хуже некуда — будешь молить о скорой смерти. Его сестра, впрочем, ничем не лучше, потому их прозвище «Два чудовища Портовой Мафии» вполне оправдано.       Мизуки сохраняет угрюмое молчание до самого штаба Портовой Мафии, прикидывая вероятность того, что Огай всё знал наперёд. Конечно, как же может быть иначе; этот проходимец всегда знает, что будет дальше, именно по этой причине её младший брат всё ещё «греется» под его особенно «заботливым крылом», за что Осаму должен быть признателен! Это Мори взял его к себе, он дал ему те навыки, которые есть у него в арсенале сейчас. Конечно, в том, что юный мафиози вообще находится в Портовой Мафии есть заслуга и его сестрички тоже — это же по её «милости» и нежеланию рассказывать младшему о том, что она почти людей убивает, он оказался здесь. Старшая Дазай развязывает удушливый узел её чёрного галстука, стаскивая атласную ленту с шеи с таким остервенением, что вот-вот — и бросится на кого-то, начав душить.       О сколько раз, глядя на себя в зеркало, девушка просто хотела просто разбить самой себе лицо в припадке бессилия и отчаяния. Осаму не должно быть здесь! Его не должно было быть в мафии изначально! Это она сломала ему жизнь, она обрекла его на ненужное насилие ради насилия и блага организации. Это она та, кого бы ему стоило её ненавидеть. Но почему… почему его ореховые глаза каждый раз смотрят на неё с такой преданностью, почему он не ненавидит её, когда ей самой от себя противно?! Единственное, что у неё есть, тот светлый и добродушный мальчик, сгинул по её вине в море пролитой крови и нескончаемых воплей где-то там на нижних ярусах штаба Портовой Мафии. Она сама его там похоронила. — Эй, Ми-тян, всё хорошо? У тебя болит что-то? — Мизуки чуть вздрагивает, когда слышит голос младшего брата. Она медленно поднимает ошарашенный и абсолютно потерянный взгляд на него. Девушка будто не понимает, что он ей говорит, будто все звуки, которые он произносит такие далёкие и чуждые. Ей нельзя, она не имеет право, однако ком, подкатывающий к горлу, сдавливает так сильно, что вдоха не сделать.       Дрожащий вдох через рот, чтобы хоть немного себя успокоить, а руки-то дрожат, как в первый раз при казни. Мизуки, что есть силы, сжимает в руках её галстук-боло, старается совладать с собой и своими мыслями. Не получается, как ни старайся. Дрожь не проходит, она только усиливается. Удар по колену. Сильный, надо отметить, но это то, что в самом деле помогает девушке прийти в себя, хотя и заставляет Осаму в панике вздрогнуть. — Всё хорошо, Саму, всё в полном порядке. — Старшая Дазай сама не знает кого старается больше убедить: себя или брата, зная, что его не обмануть. Он слишком проницателен для своих лет, однако он по-прежнему продолжает ей верить, даже если она лжёт ему в лицо. Ореховые глаза смотрят на темноволосую макушку старшей с такой заботой и нежностью, что от этого можно просто растаять. Мизуки устала. Она устала от всего: от этих игр Мори, от этого порой ненужного насилия, от той жестокости, которую она пронесла через года. Всего того, что она сделала, так много на её плечах, что удивительно, как она ещё спит спокойно. Тяжесть её грехов за спиной катастрофична; одно только убийство братьев и жениха той девушки из дома Цунояширо хватит, чтобы сам старик Цунояширо лично пытал Мизуки. Все знают о его бесчеловечных методах; младшему Дазаю будет у кого поучиться.       Старшая Дазай в тот день всё хорошо просчитала. Изнутри здание Цунояширо было не взять так легко — слишком много профессиональных бойцов и мечников, поэтому оставалось только одно. С каким же хладнокровием она запускала газ в здание, слушая, как люди внутри задыхаются. А те не многие, кто остался жив, стараясь спастись, сгорели заживо — хватило одной бензиновой зажигалки в этой «газовой камере», чтобы здание вспыхнуло, как спичка, которой чиркнули по полосе серы. А те, кому «свезло» выжить, были застрелены ею при попытке покинуть здание.       В криминальном отчёте полиции всё сделали красиво, сославшись на старую газовую подводку, которая не выдержала подачи газа после технических работ, а безалаберные арендаторы просто проигнорировали изначальное заявление о прокладке новых газовых труб.       Из группы Мизуки погибших бойцов нет. Есть только раненные и немного покалеченные; Мори снова будет насмехаться, говоря, что этих бедолаг хранит сама Смерть в лице их жестокой командирши, намекая на старшую Дазай. Это ведь далеко не первый случай, когда такое происходит, когда, по всем прогнозам, кто-то должен умереть, но вот они все, лежат на больничных койках с переломами, пулевыми ранениями, глубокими порезами и колотыми ранами, вывихами и растяжениями, выбитыми суставами, но живые. Девушка даже мрачно усмехается, предвещая слова Огая на эту тему. «Дай ты хотя бы одному на покой уйти, для чего мучаешь бедолаг, а, Мизуки-чан?» — от того гада ничего другого можно не ждать.       Об отчётах думать девушке не хочется совсем. Она отказывается от осмотра врачами мафии, не считая это необходимым. Даже Осаму не настаивает, не думает как-либо оспаривать решения старшей, хотя и беспокоится.       Ему запрещено спускаться в подземные тюрьмы Портовой Мафии без надобности, однако демонический вундеркинд знает несколько обходных путей. Ему нужен кое-кто, чтобы получить ответы, но в то же время он так сильно не хочет видеть его лишний раз. Хотя это не он виноват, что старшая сестра оказалась на краю бездонной пропасти, которая вела на тот свет. Это всё вина Осаму, это его просчёт, ему стоило учесть хорошую интуицию Мизуки, ему нужно было учесть, что она не будет стоять в стороне. Но он этого не сделал.       В подземных тюрьмах Портовой Мафии тихо до жути. Шатен усмехается себе под нос, рисуя в голове пошарпанную табличку, гласящую «Слабонервным вход воспрещён» или «Оставь надежду или свои нервы всяк сюда вошедший». Ему смешно, а вот охране, которые за долгое время слышат здесь хоть что-то, становится не по себе настолько, что те резво поднимаются со своих насиженных мест и занимают позиции. — Какие хорошие псины, когда это необходимо. — Усмехается Дазай и выуживает свой «пропуск», который стребовал у Мори. — А теперь будьте хорошими псинами и возвращайтесь в свои будки.       Охрану на нижних этажах Осаму никогда не воспринимал за людей, ведь они только и знают, что выполнять приказы руководства. Больше они ни на что не годны. В них будто нет ничего человеческого. Впрочем, это неудивительно — это по его «милости» они такие, сломанные куклы, у которых в голове только одна задача, кроме базовых человеческих потребностей во сне, еде и укрытии. Их единственная задача охранять ходы и выходы из подземной тюрьмы, а также наблюдать за камерами, в которых содержатся те, кому смерть — непозволительная роскошь. Кюсаки и Верлен относятся к таким заключённым. — Тебе говорили когда-нибудь, что твои шаги похожи на шаги твоей сестры? — У Осаму аж зубы сводит, когда он слышит голос Верлена. Отвратительное чувство, надо признать: осознание того, что кто-то знает о его близком человеке так много. Так и звучит это скорее как насмешка, чем простая констатация факта.       У Верлена по-прежнему нет особого уважения к Портовой мафии, хотя в её стенах он нашёл своё укрытие от длинных рук Европейского Отдела Одарённых, которые его разорвут. Им уже известно, что он предал Францию, свою страну, ему нет пути обратно после своего «маленького бунта» из-за мальчишки, в котором он увидел себя.       Его голубые глаза неустанно смотрят в одну точку, в решётку на двери почти под самым верхом. Света через неё не так много, но ему свет и не нужен. Лучше всего рефлексировать о своих поступках в темноте. Поль не прощает себе того, что обошёлся отвратно с человеком, который дал ему имя, дал ему свободу, как не прощает его за то, что он эту свободу старался отобрать, не делая это прямо.       Артюр был хорошим манипулятором, знал, на что давить, чтобы получить то, что ему нужно. Верлен оказался слаб в то время, чтобы противостоять желанию быть свободным, иметь свою волю, которую ему обещал Рембо. И лишь сейчас Поль вполне способен это осознать, оборачиваясь назад.       Но он таже понимает, что Рембо — или кто он там на самом деле — тоже был заложником своего положения. Они никогда не говорили о личной жизни каждого, хотя Рембо был хорошо осведомлён о Верлене, о том, что он был всего лишь инструментом в руках Пана. А вот Артюр… Полю до сих пор немного сложно полностью понять: добровольно ли он был согласен на работу, или же его заставили, однако иногда он ловит себя на мысли, что его компаньону просто промыли мозги, что он готов был следовать идеям Организации до победного.       Какая жуткая ирония. Человек, который манипулировал им всё это время, спас его, явившись проекцией во время сингулярности. Верлен зол на себя, зол на Артюра, но это всё тонет в темноте. — Заткнись. — Огрызается Осаму, когда заходит в камеру к Верлену и садится на стул, который ему так «любезно» подталкивают в середину помещения. Садится юный мафиози, надо отметить, так же как его сестра — разворачивая спинку вперёд и опираясь на неё. Верлена веселит желание этого юнца во всём походить на его старшую, но комментировать это у него нет никакого желания.       Они оба сидят в тишине какое-то время. Поль вальяжно сидит на своём стуле возле стола, развернувшись к Дазаю боком, а Осаму ореховых глаз с него не сводит — анализирует. Наконец обоим это наскучивает, и протеже Мори нарушает тишину. — Мне нужно понимать для чего ты обучаешь Ми-тян. Она ходит к тебе явно не чаи гонять, поэтому мне интересно понимать твои мотивы. — Прямолинеен, как Мизуки. Поль смеётся, уже не в силах сдерживаться. Осаму старается вести себя так, словно уже жизнь повидал, если не две. Его можно понять: детям не место в мафии. Но вот они: Мизуки, Чуя, Осаму, Рюноске, Гин и Кюсаку. Жертвы обстоятельств и жестокой судьбы. А сколько таких ещё будет… Мори своего не упустит, не упустит возможности прибрать к рукам очередное «дарование». — Самый лучший для тебя вариант сейчас — прекратить подражать Мизуки. — Верлен беспардонен, он не реагирует никак на резкое изменение в поведении младшего Дазая, когда звучит в камере имя его сестры. Полю хорошо известно, что Осаму не терпит, когда кто-то обращается к старшей по имени. Единственный, кому это можно, кроме шатена, это Мори, и то лишь потому, что он Босс Портовой мафии. При иных обстоятельствах даже этому психу-врачу было бы не избежать праведного гнева младшего Дазая. Одному только богу известно сколько вариантов устранения Огая есть в голове Дазая, и каждый страшнее предыдущего.       Французский эспер чувствует себя уж очень комфортно в своём текущем положении, поэтому наливает себе немного вина, — Мори иногда передаёт бутылку-другую — всматривается в то, как играет свет в напитке, и делает глоток. И даже в этот момент Осаму почти готов сорваться с места и придушить негодяя. Хотя… в чём вина Верлена? Да, Осаму его руками пытался разрушить Портовую мафию, добраться до Мори и убить его тоже, но не он же чуть не убил Мизуки, верно? Этот просчёт лежит тяжким грузом на плечах Осаму! Больше в этом никто не виноват.       Поль это тоже понимает, поэтому ему смешно наблюдать за внутренними метаниями юного мафиози. Уж эсперу-то хорошо известно, что творится в голове протеже Мори. Годы идут, а мальчишка так и не научился скрывать то, о чём он думает. Это причина, почему Огай по-прежнему не воспринимает своего ученика, как потенциальную угрозу. — У меня нет никаких тайных мотивов тренировать твою сестру, Дазай, если тебя это успокоит. — Нарушает нависшую тишину Верлен, бросая пронзительный взгляд на Осаму, отмечая, что у юнца хорошая выдержка — он даже не дёрнулся на месте. Видимо, бесчеловечная муштра Мори была не зря. — С моей стороны было бы крайне глупо использовать её в качестве своей помощи в побеге отсюда. Да, она смогла бы вполне отправить большую часть этого здания на тот свет, но это всё равно не спасло бы её от моего брата Чуи, от твоего ученика или Мори-сана, хотя я бы посмотрел на её попытки убить и их в том числе.       Француз снова делает глоток вина, смакуя послевкусие. Не самое лучшее, но и не третьесортное. Сгодится. У Верлена нет причин, чтобы лукавить, ведь попробуй он покинуть подземную тюрьму — сразу зашевелятся в его родной Франции, а там головорезы опаснее бойцов Портовой мафии. Кому как не Полю это знать, пробывшему с этими жуткими тварями — людьми их назвать даже у него, как у чего-то искусственного, язык не поворачивается — с самых своих юных лет. У Мизуки не будет и шанса против них, и неважно сколько времени и сил она потратит на тренировки. — Я не стал убивать её не потому, что боялся тебя, Дазай, хотя такой, как ты, единственный в своём роде. Эспер, обладающий уникальным даром. Вернее сказать, ты анти-эспер. Ей просто повезло не умереть. — Бросает небрежно Верлен и криво усмехается. Он откидывается на спинку своего стула и прикрывает глаза. — Я не даю советов, Дазай, поэтому мои слова считай предостережением: твоя привязанность к ней погубит вас обоих. Чем сильнее ты цепляешься за свою Мизуки, тем рьянее ты сам подталкиваешь её к краю пропасти.       Это не хочется признавать, но даже юный мафиози осознаёт, что Поль прав, особенно после того, что произошло. Как бы Осаму ни старался, он не может выбросить из головы ту жуткую картину, которую застал. Мизуки выжила лишь чудом, единственная, кто пережила ад наяву — никакого иного описания столкновение с Верленом не заслуживает — и вернулась. А ведь она могла оказаться на столе по кускам в лучшем случае.       Одна только мысль о том, что его сестра больше не погладит его по голове, не улыбнётся ему, заставляет шатена молча подняться со своего места и покинуть камеру Поля. Дазая трясёт, каждый шаг по лестнице даётся ему с таким невероятным трудом, что он даже удивляется как ещё не оступился и не поздоровался с бетоном носом или зубами. Старшая сестра — всё, что у него осталось от прошлого, от их беззаботного детства, когда их родители всё ещё были с ними, а мир не казался жуткой и бесчеловечной штукой. Мизуки — единственный островок спокойствия разума и духа, и ему хочется оказаться у его берегов.       Ему не хочется верить, что он станет её погибелью, ему не хочется отпускать её, ведь это будет значить, что Мори победит, он получит одного из них в свои лапы, извратит окончательно остатки морали в голове, если таковые ещё есть.       Возвращение в их квартиру для Осаму проходит как в тумане. Он не помнит, как прошёл до здания, как прошёл холл до лифта. Поднятие на этаж он тоже не помнит, знает только то, что это казалось бесконечно долгим, таким долгим, что можно потерять рассудок. И всё это ради голоса с кухни: — Саму, ты в порядке? На тебе лица нет.       О, Дазай далёк от понятия «в порядке». Его шаги медленные, грузные, будто что-то с силой удерживает. Однако же, когда юный мафиози добирается до сестры, он утыкается лбом е в плечо. Его объятия отчаянные, пальцы цепляются за ткань рубашки, словно это единственный шанс на спасение. И лишь в этот момент дрожь уходит, но на её место приходят тихие всхлипы. Он не маленький ребёнок, но это всё равно никак не меняет ситуацию.       В квартире Дазай царит тишина, нарушаемая только тихими периодическими всхлипами. Впрочем, сейчас им слова не нужны, они будут непрошенными гостями. Когда Осаму чуть отстраняется, его сестра вытирает его слёзы, снимает осторожно промокший бинт на его правом глазу. Её губы целуют его лоб, потом виски, щёки и наконец губы. Их касание губами мягкое, осторожное, будто они пробуют друг друга впервые. Никакой пошлости, никакого углубления, просто прикосновения губ. Осаму мягко захватывает своими губами поочерёдно то нижнюю, то верхнюю губу Мизуки, его руки бродят по её спине, прижимая поближе. — Я люблю тебя, — шепчет Осаму очень близко к губам темноволосой мафиози перед тем как снова поцеловать. — Я так люблю тебя.       Юный мафиози не хочет спешить, как это делает обычно, когда он нуждается в ней. Он хочет смаковать каждый момент, когда их тела касаются, когда одежды на его теле становится всё меньше. В такие моменты, когда он смотрит в глаза цвета неба с лёгкой дымкой дождевых облаков, он жалеет, что не родился первым.       Вот было бы здорово быть старшим братом, быть тем, кто уберегает её от всех опасностей, тем, к кому она жмётся в страхе, надеясь на защиту. Быть тем, кто чувствует тяжесть головы на своём плече. В этот момент Осаму кажется, что жизнь несправедливо расставила роли. Часть его внутреннего ребёнка хочет сказать эту наивную фразу, которую все дети говорят своим родителям или тем, в кого впервые влюбляются со всей своей детской непосредственностью: «Вот бы вырасти поскорее». Осаму очень хочется это сказать Мизуки, хочется стать старше как можно скорее, чтобы спрятать за собой Мизуки, быть её щитом.       Они добираются до спальни. Вернее сказать, Осаму ведёт сестру за собой, сплетая их пальцы. Она единственная, из-за кого он не хочет умирать.       Младший Дазай целует свою сестру даже когда они лежат на кровати. Он не спешит раздевать её, вдыхает запах её кожи снова и снова, ведь пока девушка одета, он ярче. А Мизуки под ним изнывает, её дрожащие пальцы стаскивают его бинты с тела, проходят по мелким шрамам и чистым участкам. Ей хочется большего, она уже больше не может. — Саму, пожалуйста… — скулит Мизуки, когда они отрываются друг от друга, чтобы перевести дух; от частого дыхания уже кружится голова. Осаму улыбается почти застенчиво, когда смотрит в глаза сестры и качает головой: — Я хочу целовать тебя всю ночь. Не хочу спешить. — Юный мафиози снова припадает губами к губам темноволосой мафиози, однако его руки всё равно тянутся к пуговицам на её одежде, а потом и между ног, касаясь там. Юноша хочет сделать это медленно, насладиться теплом и близостью.       Мизуки такая красивая, когда одежды на ней всё меньше. Осаму едва ли может оторвать от неё свой взор, будто видя её впервые. И будто влюбляясь в неё впервые. Внутри него всё трепещет, когда он пальцами касается бледной кожи, проходя ими от ключицы вниз, задевая сосок. Он не может удержать себя от соблазна немного потереть розовую горошинку и припасть к ней губами. Никаких укусов, никаких засосов. Сегодня только безграничная любовь.       Член в штанах уже требует внимания и освобождения, требует ощутить тёплую узость, но младший Дазай не спешит. Сейчас есть вещи, которые он считает важными, важнее собственного удовольствия. Юноша слушает каждый вздох, каждый стон, который срывается с губ бывшей ученицы Хироцу, и это ему так нравится.       Когда его губы опускаются на нежную кожу поцелуями сначала на животе, потом на тазовых косточках, Мизуки уже не может сдерживаться. Она очень нуждается в Осаму, сейчас ей кажется, что он просто над ней издевается, если решил не торопиться. Но когда он стаскивает её трусики и отбрасывает их в сторону, она просто падает головой в подушки, широко расставляя перед ним ножки.       Каждый мазок тёплым языком по внутренней части бедра очень близко к лону, почти сводит с ума. Девушка дрожит, а желание умолять Осаму взять её как можно скорее только усиливается. Но она даёт ему возможность просмаковать их близость, ведь ей тоже уже начинает нравиться то, что он делает и как он это делает.       Длинный мазок по влажным складочкам, потом парочка коротких, близких к чувствительному пучку нервов. И всё это ради того, чтобы услышать как Мизуки стонет, почувствовать, как её тело пробивает крупная дрожь. Осаму меж тем трётся членом о матрац, чтобы хоть немного успокоить своё буйное желание просто войти в неё. В нём всё ещё играют гормоны, и иногда его это раздражает. Раздражает, что в отношениях удовольствия он не может контролировать себя так долго, как того хочется.       От нежности и осторожности младшего брата кульминация наступает быстрее, чем он успевает погрузить в неё свои пальцы. Для темноволосой мафиози такие ощущения — нечто новое, но ей это нравится ничуть не меньше. Стенки тесно обхватывают два худых пальца, когда они оказываются внутри. Осаму продолжает доводить её до исступления, пока дрожь в теле не станет постоянной.       Юный мафиози двигает пальцами медленно, параллельно лаская языком чувствительную бусинку клитора. Бёдра Мизуки такие мягкие и сильные, и младший Дазай совсем не против, когда они сжимают его голову, немного приглушая стоны, которые становятся всё чаще и выше. Девушка кончает на пальцы младшего брата, зарываясь пальцами в его волосы. — Ты такая громкая, Ми-тян. — Улыбается Осаму и облизывает губы. Но после, его улыбка становится почти робкой. — Мне прекратить, или ты хочешь меня внутри?       Но вместо ответа девушка притягивает шатена к себе и целует, пробуя себя на вкус на его губах. Поцелуй нежный, медленный, но даже так Осаму получает то, что ему нужно знать.       Она хочет его. И он с радостью подчинится ей.       Юноша совсем не против её ногтей на его спине, когда он, надев презерватив, проникает внутрь. Движения шатена медленные, он хочет насладиться моментом, плавно подводя их обоих к пику. Ему доставляет отдельное удовольствие нежно покусывать мочку уха Мизуки, слушая как её стон прерывается на мгновение робким аханьем. Осаму входит глубоко, желая слиться воедино с ней, вдыхает её запах, пока движения остаются такими же плавными, как и в самом начале.       Однажды Осаму попробовал сильное болеутоляющее в клинике у Мори в надежде, что это его убьёт. Но вместо этого он чувствовал невероятную лёгкость, потолок перед глазами плавал, а пыль, которая летала в воздухе, казалась чрезмерно чёткой, какой никогда не была. Как бы сказал Альбатрос: «Дазай был под кайфом».       Но ощущения сейчас куда приятнее, ярче. Будто каждая нервная клеточка оголена, не защищена кожей. И это невероятные ощущения. Осаму сам тихо ахает, вздыхает, пока двигается внутри, лихорадочно покрывает поцелуями шею Мизуки, чувствуя как она выгибается под ним, прижимаясь всем телом.       И он кончает, заполняя латекс, с дрожащим стоном на губах.       Им не хочется двигаться. Оба Дазай наслаждаются ощущениями пост-оргазма, держась за руки. В этот самый момент сердце в юношеской груди словно подпрыгивает — его старшая сестра кладёт свою голову на его плечо.