Девять

— Мисс Гермиона! Сон прерывается звонким голоском. — Мисс должна позавтракать! — тон становится настойчивее. Ведьма без удовольствия открывает глаза. Снова хочет закрыть их. За окном едва уловимый проблеск солнца сквозь тяжелые бархатные шторы. Рождественскую ночь девушка провела в Мэноре. Мерлин, Орден ведь не знает, где она. «‎И не узнает»‎, — подсказывает подсознание. Никак не может вспомнить, как добралась до этой спальни. — Фрейни, — эльф выглядит смешным, но при этом невероятно серьезным, — ты перенесла меня сюда? Спальня выглядит гораздо уютнее, чем остальная часть замка. Девушка проводит ладонью по шелковой зеленой простыне. Ткань приятно скользит по коже. Домовик прижимает уши к телу, быстро мотая головой из стороны в сторону, будто провинилась. — Я совсем не помню, как оказалась здесь. Подмечает, кто ее кровать бы поместила не меньше пяти членов Ордена. — Молодой хозяин принес вас сюда, Мисс. Она рассеянно кивает. Малфой. Ритуал. С гребанным Рождеством. Обессиленная от темной магии, она уснула на полу кабинета. Тело все еще кажется чужеродно тяжелым. Оглядывает себя все в том же белом платье. Мучается, задать ли вопрос, где спал молодой хозяин? Почему-то ей очень важно узнать ответ. Тянется к сумке, чтобы переодеться. Достает заранее приготовленные джинсы и мягкий свитер. Эльф приветливо протягивает ладонь. Улыбаясь в ответ, отвечает тем же. Столовая искрит роскошью. Дорогой сервис на главной полке, изысканная мебель и расшитая золотом скатерть. Во главе обеденного сидит Малфой с газетой в руках. Столовая слишком большая для них двоих. — Я не вписываюсь в твой интерьер, — произносит раньше, чем успевает подумать. Драко поднимает голову, одаривая изучающе-внимательным взглядом. — Стулу, на котором ты сидишь, в следующем году исполнится сто три года. И за всю жизнь он повидал много задниц. Но твоя — первая в джинсах. Щеки краснеют от комментария. Чувствует себя на сто три ступени неловкости из ста. Ей неудобно, хочет подвинуться, но не желает слушать новый комментарий про свои джинсы, трущиеся об антиквариат. Перед ней возникает тарелка с овсянкой и бокал тыквенного сока. Ведьма с отвращением смотрит на аппетитную кашу. Организм не готов ее переварить. — Если не поддерживать организм в тонусе после использования темной магии, ты потеряешь сознание в самый не подходящий момент, — сухо констатирует слизеринец. — Как твои... раны? — подбирая слова, спрашивает девушка. Он вопросительно выгибает бровь, требуя пояснение. — После ритуала. — Грейнджер, значение этого слова у нас расходится. Он слишком холоден для человека, который стирал слезы с ее щеки. Или она придала слишком большое значение нечаянному прикосновению. Возвращается к овсянке, рассматривая каждый уголок незамысловатой тарелки, лишь бы снова не затеять диалог, не заполняющий тишину. — Ты скажешь Поттеру? — но он нарушает тишину между ними быстрее. Гермиона закусывает губу, обдумывая ответ. — Ты бы хотел знать, что умрешь? — она размышляет вслух. Он постукивает пальцами по столу. — На месте Поттера – не уверен. — А на своём? — Я видел свою смерть. Еще немного, и она начнёт переживать за него. — И как это произойдет, если они выиграют? Они. Она больше не ровняет его с Пожирателями. — Медленнее, чем в альтернативном варианте. — Но в каком варианте ты останешься в живых? — хмурит брови, ожидая пояснения. — Такого варианта нет, Грейнджер. Малфой должен умереть. Он должен умереть, чтобы Гарри смог победить. Он должен умереть, чтобы Лорд создал мир чистокровных волшебников. Он просто умрет, что бы ни сделал. — Это несправедливо, — надломленным голосом произносит ведьма, отодвигая от себя злосчастную овсянку. — Мир и не претендует на звание «Справедливость года», — хмыкает парень. Он фаталистично смирился. Бороться с судьбой не всегда возможно. — Я ведь тоже умру? Этот вопрос мучает ее с тех пор, как Малфой появился в ее жизни в новом немаркированном статусе. Откладывает газету. — Да. — Ты не стал показывать мне вчера… Взглядом подтверждает ее слова. — Разве ты бы хотела? — Нет, — мотает головой. — Боюсь, что не смогла бы поступить правильно тогда. Что желание выжить не победило бы во мне. Или инстинкт самосохранения, — складывает матерчатую салфетку, чтобы занять руки. — Но это оказалось легко принять. Словно я думала об этом каждый день и просто ждала подтверждения, что права. Волшебница усмехается. — И эта правота впервые не дала мне ничего. Драко слушает ее, продолжая настукивать пальцами незнакомый ритм. — И ты не хочешь узнать, какие еще есть варианты? Выйдешь ли замуж за Уизли и сколько нарожаешь пар близнецов? — Для меня нет других вариантов, Малфой, — уже уверенно отвечает ведьма. Вновь возвращается к Ежедневному пророку, ставшим дешевой билитристикой. — И каков твой план? Делиться с ним своими планами еще не вошло в привычную колею. Но и отказаться от ответа уже не норма. — В Мунго есть отделение для… — запинается. — Для таких как я? — Для ясновидящих с нарушениями. — Для шизофреников. Ему подвластно выбраться из небытия, но сложно не язвить меньше одного раза за предложение. — Я хочу посмотреть их воспоминания. Слизеринец не дает реакции, заставляя ее сомневаться в своей идее. — Думаешь, это возможно? — Попроси меня прямо. — Попросить о чем? — О помощи, — проговаривает юноша, елейно улыбаясь. — Я не говорила, что нуждаюсь в ней. — Говорила, только не прямо. Она вспыхивает, готовясь к длинной несдержанной перепалке. О том, какой он невыносимый, самоуверенный и наименее приятный человек во всем мире. На полувдохе ловит себя. Ведь он прав. Пойти с ним безопаснее всего. Но у нее тоже есть гордость, и он не вправе уронить ее. — Я смогу аппарировать отсюда? — Нет, поместье защищено родовой магией. Фрейни перенесёт тебя. Бросает последний взгляд на остывшую овсянку. Блондин щелкает пальцами. В проходе появляется фигура домовика. Три месяца назад они с Гарри и Роном приняли решение не говорить друг другу слова прощания, когда расстаются. Чтобы не думать «я не успел попрощаться», если кто-то из них погибнет. Потому что они не готовы прощаться друг с другом. Она негласно принимает в круг слизеринца, не желая прощаться с ним. — Малфой, — окликает его в дверях, — я бы не вышла за Рона, — полуутвердительно произносит Гермиона. Он хмыкает, и она знает, что угадала. Штаб кажется совсем крохотным по сравнению с поместьем. Избитым. Загнанным. Она пропустила вечеринку с товарищами, о которой они говорили всю прошедшую неделю. Заметно ли было ее отсутствие? Хочет верить, что да. И одновременно быть уверенной, что без нее в их жизни ничего не изменится. В голове пульсирует имя друга. Гарри. Гарри. Гарри. Сколько еще лжи встанет между ними? На какой из разов она сломается? Внутренние раны грубо перебинтованы неумелым целителем. И время не поможет излечить их. Так ли чувствует себя Малфой, обладая знанием будущего? Нет. Ему недоступно чувство стыда и вины. Он обесточил их в себе, заменив чем-то, что она не может распознать. Внутренняя борьба вечна. Но как только состязание начинается, можно быть уверенным, что человек выберет не привлекательный вариант. Он заранее знает это, но тешит себя диалогами в голове, бегая от сомнения к сомнению, как же должен поступить. Он знает ответ сразу. Гарри узнает позже, что всегда был прав. Он должен умереть. Чтобы потом победить. И это главная нестыковка. Нарочитая ошибка судьбы, которую невозможно вплести в полотно. Знал ли Дамблдор? Кивает самой себе. Он не мог оставить Орден без подсказок. Нужно лишь старательнее искать. В гостиной тихо. На диване храпит Невилл, обнимая подушку. Рядом на матрасе устроились братья Криви. Пол усыпан остатками конфетти и разноцветных бумажных лоскутков. Кухня завалена пустыми стаканчиками и грязной посудой. Гермиона облегченно вздыхает, что ее отсутствие не повлияло на общее настроение. Пытается улыбнуться, ведь это то, чего она и хотела. Улыбка получается болезненной и притворной. В центре комнаты стоит елка. И, наверняка, уже давно. Но Грейнджер замечает ее впервые: усиленно пеструю и яркую на контрасте с той, что служила украшением на вчерашнем балу. Под ней спрятались подарки в блестящих обертках и тканях. Это первое Рождество, на которое она не приготовила друзьям ничего. Волшебница присаживается, разглядывая коробки. Видит свое искаженное отражение в серебряной гладкой бумаге. И оно не нравится ей. — Гермиона? — заспанный Рон спускается с верхнего этажа. — Грюм сказал, ты рано ушла спать вчера. Все в порядке? Сильный ход. Аластор не сказал им, что она не вернулась. Ее не было всю ночь. И никто не искал ее. Ей больно. Но она принимает практичность военных решений. Ордену нужен был этот праздник. Они заслужили его. — Да, вчера был трудный вечер, — ложь стала так просто срываться с языка, не требуя усилий. — Как прошла вечеринка? Рон радостно пересказывает ей, как Дин перепутал стаканы и выпил "Смертельный" коктейль собственного производства близнецов Уизли. Как они запускали салют на кухне. Как были счастливы встретить Рождество вместе. С каждым его словом сбежать хотелось все сильнее, лишь бы не чувствовать одиночество так ярко. И холодный Мэнор уже не казался таким не привлекательным.