Двадцать один

— Он отрезал ему язык! Что еще здесь обсуждать, — Рон отчаянно жестикулирует в попытках переубедить Гарри. — Но он рисковал собой, чтобы спасти Гермиону. Каким бы он ни был хорошим окклюментом, Темный Лорд очень силен. Чтобы решиться идти против него нужна веская причина. — Они вроде как друзья с Забини. Да и он наврядли был уверен, что мы не причиним ему вреда. Гермиона здесь точно не причем. — Знаю, но… почему-то я уверен, что он мог отказаться, но не стал, — задумчиво проговаривает Поттер, двигая фигуру слона вдоль шахматкой доски. — Клянусь, это была самая странная спасательная операция в моей жизни. Я все еще не уверен, что это действительно случилось. Слепо доверять ПСам… черт, да мы, похоже, сошли с ума. — Но мы вернули ее с их помощью. Нельзя просто закрыть глаза и делать вид, что все как раньше. Они преследуют свои цели. Только вчера мне показалось, что наши цели не так уж и сильно различаются. — Тогда почему Малфой не вытащил ее раньше? Брюнет сосредоточенно смотрит на ферзя. — Слизерин не идет влобовую. Шах, — ставит королеву в выигрышное положение. Уизли угрюмо отворачивается, проигрывая четвертую партию подряд. Гермиона наблюдает за друзьями из-под полуопущенных ресниц. Покрытое мелкими синяками тело отзывается болью при каждом коротком движении. Ей сложно сосредотачиваться на длинный период. Мозг лишь урывками воспринимает информацию. Все сводится к простым распределениям: хорошо и плохо. Зеленые глаза Гарри — свет. Темные переливы ночи — тьма. На прикроватной тумбе стоит множество склянок с лекарствами. Все подписаны разными почерками. Ищет глазами лавандовый оттенок стекла, но он остался там, вместе с какой-то ее частью, в темнице, что принадлежала Малфою. — Блейз сказал, что он еще не вернулся. — Ты как будто переживаешь. Гарри устало откидывается на спинку кресла. — Я всегда стараюсь представить себя на месте другого человека. — Не хотел бы я быть на месте хорька, — морщится Рон. — Да… Я бы тоже не хотел. Их судьбы удивительно похожи. Мышцы непроизвольно сокращаются, создавая иллюзия движения. Парни синхронно поворачиваются и вскакивают. И всякий раз тревога ложная. Джинни на цыпочках входит в приоткрытую дверь. — Она не просыпалась? Гриффиндорцы отрицательно качают головой. Она присаживается на пол, спиной облокачиваясь о кровать пациентки. Рыжие волосы рассыпаются по белой больничной простыне. Но это вдруг самый родной на свете цвет. — Я все еще не могу поверить, что мы отпустили ее в тот день, — всхлипывает Уизли, закрывая лицо ладонями. Они все думают об этом. Об ошибке, которую совершили вместе. — Она все равно пошла бы. Сказали бы мы да или нет. Ей давно не нужно одобрение, — Гарри присаживается рядом, обнимая девушку за плечи. — И я знаю, что простым заточнением Гермиону Грейнджер не сломить. Но оно не было простым. Всякий раз, что она закрывает глаза, то видит тень плети, летящей все ближе и ближе. Слышит фанатичный шепот последователей чистой крови. Чувствует влажные от сырости стены неизбежности. Ей снится Драко, который наносит шрамы, что не видны на коже. А после ласково сжимает пальцы, согревая от холода. И обещает. Что-то обещает ей. Что-то очень важное. Не понятно, где точно проходит граница сломленности. Где «недо», а когда уже «пере». И это тот редкий случай, где золотая середина не желанна. Зелье без сновидений слабее воспаленного сознания. Оно не помогает, когда нервная система отторгает инородное вмешательство, блокируя вспомогательные действия. Страх кутается в лица близких, маской отчаянья ложится поверх улыбок. Кошмары портят черты неестественными гримасами. Старят, убивая молодость. Ведьма знает, что выглядит не так, как раньше. Тело непривычно легкое, почти воздушное. Кости возвышаются над неплотной кожей, царапаясь о ткань пижамы. Красно-зеленой в тонкую полоску. Падма поочередно заводит руки за голову, разминая забившиеся суставы. Противно быть сжатой тисками обстоятельств. Зависимой от других. Хочется залить слезами свою беспомощность. Утопить в них глупое отчаянье, что так теперь будет всегда. Но слезы перестали быть средством борьбы. Ведь они говорят на языке слабости. Больше никто не пытается насильно напоить ее лекарствами. Вместо этого в вену поступают растворы из длинной прозрачной трубки. От них все время хочется спать. Она обязательно скажет, что больше не может бороться с ночными видениями. Только позже. Когда будет готова разговаривать с миром. Когда беседы с самой собой окончательно утомят. — Прошло три дня, как ты вернулась. Блейз заходил к тебе и выбросил все флаконы, что поставила Падма, — улыбается Джинни. — Он принес книгу «Зельеварение с нуля», но она приняла подарок за оскорбление. Мы все скучаем по тебе, Гермиона. Грюм почти никого не пускает, чтобы ты постепенно привыкала к нам. Как первое знакомство, — грустно продолжает гриффиндорка. — Сегодня солнце. Рон помогает собрать Ремусу травы, скоро полнолуние. Вчера он принес корзину полыни вместо болиголова. Гарри ночевал на диване напротив все эти дни. Хотел быть первым, с кем ты заговоришь… Гермиона, пожалуйста, вернись, — шепчет шестикурсница. Ей не понять, что молчание так просто не вывести из привычки. Она слышит и понимает их. Но не хочет возвращаться. Она не готова проходить этот путь. Уизли тихо всхлипывает, размазывая слезы рукавом по лицу. И Грейнджер просто ждёт, когда это закончится. У нее нет сил на утешение. На пятую ночь ее впервые оставляют одну, удостоверившись, что девушка не причинит себе вреда. Ведь урон уже нанесен, бить больше некуда. Ведьма приподнимается на локтях, зажимая спиной подушку. Одиночество въелось в ежедневность. От него не так просто отказаться. Гермиона переводит взгляд потухших глаз на темно-синее небо, испещренное звездами. Они все еще красивы своим расстоянием. Поднимает перед собой руки, разглядывая ладони. Амулет все еще с ней. Она никому не отдаст нить Ариадны, которая помогла вернуться. Вернуться уже другой. И не иметь возможности стать прежней. Ее считают сумасшедшей. Пропащей. Не допуская мысли, что это всего-навсего выбор. Отстраниться от мира просто, когда он больше не удовлетворяет потребности. Когда желания слоем пепла покрыли долги самой себе. Вывели ситуацию в ноль. В неограненную чистоту. Вернуться к нормальной жизни будто снова взять взаймы у смерти. Потребовать очередную рассрочку, что обрастет процентами. А торговаться с ней не каждому по зубам. Отвыкшие от физической нагрузки ноги подводят. Девушка разминает задеревенелые мышцы круговыми движениями. По часовой стрелке. И обратно. Рукой притягивает колено. Подворачивает штанину, осматривая худые ноги, покрытые царапинами. Они больше не пугают, став неотъемлемой частью побежденного образа. Накопленная от бездействия кислота создаёт неприятный хруст. Звонкие щелчки атрофированных конечностей, которые нуждаются в тренировках. Она хотела бы вернуться к изнурительным упражнениям. Пробежаться по лесу, уворачиваясь от хлестких веток. Взмахнуть палочкой в блокирующем заклинании. Оказаться вне очередных четырех стен, пусть и с персиковыми обоями.

***

Новый день приветливо льется светом из окна. Седьмой день приравнивается к открытым шторам. Ей не хватит сил, чтобы встать и закрыть уродливое солнце. Ведь оно и так скоро скроется за горизонтом. — Ты должна поесть. Падма протягивает ложку с мерзкой на вид овсянкой. Притворяться неспособной приятно в моменты, когда вместо отказа и объяснений можно просто отвернуться. И тебя не сочтут грубым. — Мерлин, если она сошла с ума, это не значит, что у нее проблемы с вкусовыми рецепторами, — комментирует Блейз, отставляя свою тарелку. Ведьма заинтересованно оборачивается, улыбаясь про себя. Падма обиженно поджимает губы и ворчит себе под нос, убирая поднос в сторону. Забини светит палочкой, проверяя реакцию зрачков. — Реагируют. Странно, что она еще не заговорила, — задумчиво проговаривает парень, пододвигая стул ближе. — Организм быстро восстанавливается. Повреждений связок тоже нет. Может быть, все дело в недоваренных зельях, которые ты ей приносишь? Девушка сверлит его долгим взглядом. После чего щеки заливаются красной краской негодования. Из губ Гермионы непроизвольно вырывается смешок, который она не может сдержать. Блейз задорно улыбается. И тут же становится серьезнее, оставаясь с ней наедине. — Грейнджер, ты ведь понимаешь меня. Лукавая девчонка, — он закидывает ноги в начищенных ботинках на перекладину под кроватью. — Ваш доморощенный целитель постоянно подсыпает тебе седативное в еду. Так учат лечить душевнобольных на последних стадиях, чтобы они не причинили вреда себе или окружающим. Она боится твоего молчания. Не понимает, что за ним кроется. Девушка обдумывает услышанное. Ей доводилось читать медицинские трактаты на тему душевных расстройств. И, дьявол, ее состояние неудачно совпадает с описанием. — Кстати, Уизли не так плох, как я думал в школе. Иногда ему даже удается поддерживать диалог со мной. Драко считает, что у меня проблемы с головой, если… Он замечает беспокойство в карих глазах. — Он в порядке. Почти. Лорд был недоволен сбежавшим пленником. Но Малфоя чествуют за преподнесенную на блюдечке победу в Иране. И пока второе перевешивает. Медик скрещивает пальцы на животе, рассматривая палату. — Драко был таким, сколько я его помню. Вечно лез в самое пекло. И выходил обожженным. Но всегда живым, — мулат грустно усмехается. — Но так сильно он рисковал только трижды. Из-за Нарциссы. Пэнси. И теперь тебя. Гермиона закрывает лицо ладонями, стягивая кожу вниз. Она может принять, что спасение необходимо ради высшей цели. Готова понять, что в Малфое может взыграть азарт, презирающий опасность. Но лелеять мысль о простом желании спасти ее — это отрава, блуждающая в крови. — Отдыхай. Он бесшумно покидает почти стерильную комнату. Дверь теперь не закрывают до конца, избегая закрытых пространств. Гриффиндорка сверлит взглядом дурацкую щелку, веря, что она сможет захлопнуть злосчастный кусок картона и без палочки. Сидеть без дела тяжело. Руки требуют занятия. Мозг информации. Тело — чужих прикосновений. Вечно открытая дверь тоже может стать источником интереса. Сквозь шепот ночи проносится эхо удовольствия. Горячей страсти. Пылкой любви. Острый на любой шорох слух улавливает влажные звуки проникновения. Сбивчивое дыхание между звонкими шлепками. Сладость аритмичных стонов. Гермиона выбирается из постели и неуверенно ставит босые стопы на мягкий ковёр. Это жажда. Опирается рукой на тумбу, перебирая ослабшими ногами. Правая. Левая. Правая. Левая. Слишком громко садится на колени перед щелкой, присоединяясь к интимному уединению, как зритель. Крики превращаются в неразборчивое мычание. Девушке закрыли рот. От этой грязной грубости белье становится влажным. Она никогда не думала, что тело так отреагирует на мужскую власть. Не мечтала раньше оказаться на месте той, которую болезненно прижимают к себе, доминируя в приятном унижении. Заточение что-то перевернуло внутри. Безвозвратно щелкнул замок двери. Или открыл новую, щедро справленную настоящими желаниями. В воспоминаниях стоит фигура оборотня. Запах гнилых Зубов. И тяга к разврату в хищных зрачках. Но этот образ не вызывает тянущего узла внизу животу. От этих мыслей хочется отмыться. Гриффиндорка всегда нравилась Рону. Он нежно проводил по ее спине, легко целуя вниз, до поясницы. И тогда это было прекрасно. Но сквозь время — лишь нелепо. Боязливые взгляды на обнаженное просящее тело. Громкое пыхтение в порыве за счастьем. Неуклюжие ласки языка во рту. Хочет ли он ее теперь? Память знает ответы на многие вопросы. Теперь он сострадательно поглядывает в ее сторону. Жалость убивает сексуальность. Они не совместимы. Пуговицы неохотно вылезают из петель. Ведьма опускает подбородок, рассматривая свою грудь. Осторожно проводит пальцем, очерчивая сосок. Ребра стали выпирать сильнее от нехватки питания. Но все еще не выглядят так пугающе, как почему-то чувствуют все вокруг. И ей до чертиков надоели неправедные мнения. Они ничего не знают о том, что случилось. «И я убью их всех». И это срабатывает, давая старт механизму. Это рождает пресловутых бабочек в желудке. Это создает чувство, которое приторно растекается по венам. Фантазии всегда слаще реальности. И ее галлюцинация так притягательна. Она вновь ощущает под собой бедра Малфоя, повинуясь скользящим движениям тела. Стоны из комнаты напротив становятся громче, предупреждая о скором финале. Гермиона хочет кончить вместе с ними, боясь, что иллюзия рассеется вместе с наступлением тишины. Губы приоткрываются навстречу выдуманной реальности. Это клятва, которую еще никто не дарил ей: месть. Неожиданно сахарная на вкус, а вовсе не горькая. Голова начинает кружиться от нагрузки. Тело помнит, что могло извиваться часами в ожидании тягучего блаженства. Часы превратились в минуты. Но блаженство осталось прежним. Удовлетворение, отдающееся чёрными точками в глазах. Онемение пальцев рук. Саднящее от не высказанных стонов горло. Это оазис. Волшебница широко открывает рот, давая доступ кислороду. Окно спасительно распахнуто. В прошлом именно оно стало предвестником чужого появления. Гермиона рассматривает комнату, в тайне надеясь, что он вновь не тактично нарушит уединение. Драко так не вовремя начал уважать ее личное пространство. Когда оно перестало быть нужным, став лишним цветом в жизненной палитре. И центр зоны комфорта сместился с севера на юг.

***

Утро не дарит новый луч надежды. Напоминает, что жизнь продолжается. Даже если она уже остановилась, сдав тормоза в утиль. Она узнает шелест размеренных шагов и особенный стук каблуков на ботинках. Ремус заходит первым. Показывая, что все нормально. Снейп пришел вместе с ним. Бывший профессор без энтузиазма оглядывает свою новую пациентку. К ней вновь и вновь приводят разных людей, чтобы те оценили состояние. Но ей больше не нужно «отлично» по предмету. Все удручающе «не удовлетворительно». Флаконы в руках Северуса смотрятся дополнением, создавая цельный образ. Он перебирает тюбики и склянки на маленьком столике, рассматривая их содержимое. — Северус пришел… — Оставь нас, — перебивает он Ремуса. Люпин беспокойно переводит взгляд на подопечную, но она едва заметно кивает в знак согласия. — Удача Поттера заразительна. Гарри везёт выбираться из самых трудных ситуаций. Бегство из лап Темного Лорда — весомый аргумент в споре с Госпожой Удачей. Но твердость решений людей вокруг нее сильнее четырехлистного клевера. Ведьма поворачивает шрамированную ладонь. Она шла на эшафот подготовленной. Снейп сухо усмехается, изучая знакомый узор. — По какой причине ваши друзья убеждены, что вам нужна помощь? Он отряхивает обивку стула, прежде чем присесть. — Вы не разговариваете. Но прекрасно понимаете, что происходит. И у вас нет проблем с памятью. Я даже не слышу ваших мыслей. Пытки взрастили семя, доросшее до неба. Скромные прорывы защиты превратились в дар, что выкован мучениями. — Это так эгоистично с вашей стороны. Улыбка сходит с лица девушки. — Да, мисс Грейнджер. Вы предпочитаете свое спокойствие взамен их. И это классический человеческий порок. Но точно не гриффиндорский. Она нервно сминает одеяло пальцами. Он ошибается. — И я не тот, кто учит добродетели. Как и вы теперь. Слова отрицания строятся в хаотичный ряд за передними зубами. Гермиона почти готова ответить ему. Но почти. Не до конца. Снейп размеренно кивает, замечая очевидные попытки. — Вам известно, как был наказан Драко за свою маленькую шалость? Мозг реагирует на его имя. Хочется ему того или нет. — Вам никто не рассказал, — спокойно продолжает он. — Но вы можете спросить у меня. Прощупывание болевых точек — грамотная тактика. Ему не удалось пробить выстроенные стены дружбой в кругах Ордена. Так почему бы не попробовать Пожирателей? Покровителей темного начала, светлыми пятнами оставшихся в ее сознании. — Вы помните Нарциссу? Она помнит. И помнит послевкусие вопроса ее смерти и непреложного обета, что не растаял. — Драко сидел в той же камере, что и вы, когда Том впервые привёл туда Нарциссу. Настоящая верность основана вовсе не на вере. Лучший контроль — это страх. Мальчик любил ее сильнее, чем дорожит своим целителем и волнуется за судьбу замужней аристократки. То чувство было чистым. А Реддл обожает пачкать все красивое. Пусть он прекратит. Она не хочет этого знать, не в состоянии принять отвратительное откровение. — Блэк была первой избранной для зачатия наследника. Драко тогда едва исполнилось пятнадцать. Люциус молча преклонил колено. Он не боролся за жену. Но сын никогда не оставит мать. Его старания были так очевидны, что Лорд понял, как воспитать слугу, что не предаст. Она снова чувствует потерянные слезы, смешанные со злостью в ядовитый коктейль. Она злится, что все это случилось. И ей дьявольски больно за Малфоя. — Лестрейндж кажется снисходительной к Долгопупсам на фоне Тома. То, во что он способен превратить разум человека, не оставляет и тени одушевленности. Злость эволюционирует в гнев. В яростный поток эмоций, требующий выхода. Ведьма вжимается ногтями в ладони, оставляя красные полумесяцы. Он должен остановиться. — Она потеряла ребёнка. Слабый вихрь магии проносится по комнате, заставляя шторы колыхнуться. — Он убивал ее долго, пока не уничтожил до конца, сделав прилежной бестелесной копией. Пустым сосудом в изящной упаковке. Но и тогда он не вернул ее Драко. Ведь чужой взгляд родных глаз создает цепи, которые не снять. Повторный всплеск сбивает книги на полке, грудой сбрасывая на пол. Стены дребезжат от стихийного волшебства, которое не подвластно создателю. На лице Северуса видны тонкие порезы, из которых струится алая кровь. Он стирает капли белым носовым платком. — Заточение не только забирает. Но и отдает. Девушка тяжело дышит. Глаза широко распахнуты. Еще никогда ей не удавалось пользоваться невербальной магией в таком масштабе. Шум привлекает домочадцев, как пчел на мёд. — Гермиона, ты в порядке? — выкрикивает Рон, выставляя вперед палочку. Но здесь нет противников. Стул Снейпа пустует. Гарри присаживается на кровать, замечая тяжелое дыхание и трясущиеся руки подруги. Поджимает губы. И снова так сожалеет. Шатенка эгоцентрично молчит под участливыми взглядами. Предавать тоже можно по-разному. Борется с самой собой, чтобы не поддаться первому же слову поперек. Укору свинцовых ноток в голосе. Где-то в глубине души понимая, что теория профессора на самом деле аксиома. Нервные окончания сжимаются в узлы от чужеродного потока магии. И она вовсе не ощущается светлой. Подпитываемая злобой, берет истоки из тьмы. Заклинания смерти оставляют особый след в душе. Больше и больше завоевывая чистое пространство. — Полка упала, — тихо проговаривает Уизли, оборачиваясь на девушку. Он крепко сжимает ни в чем не виновное древко в руках. Его раздражает, что сила ведьмы стала нарочитой слабостью. Не только она всегда хочет быть сильной. Люди тоже хотят видеть в ней власть хотя бы над собой. И никто не готов принимать такой, какая есть. Какой была вчера или будет завтра. Нельзя продезинфицировать рану, не понимая ее глубины. Как нельзя утолить боль, что скрыта. Нужно это принять. Смириться даже с кровью, чтобы хоть что-то исправить. Иногда проще начать с нуля, чем внести коррективы. Ее жизнь — не белое тканное полотно, чтобы пришить декоративные элементы на прожженные участки. Темнота приходит вне зависимости от наших желаний. И речь не только о взошедшей луне на небосводе. Если находиться в ней долго, она станет новым домом. Она принимает заплутавших путников, стоит лишь действительно захотеть остаться под ее покровом. Но иногда пугает не тьма, а лишь отсутствие света, в котором прячется грех. И Гермиона сбегает от непрошенной жалости. Бодрствует ночью, посвящая день сну. Ей кажется, что это проще и для других. Забрать никчемную себя из жизненного круговорота. Подарить себе время уединения, в котором пора возвращать телу былую форму. Размеренно, шаг за шагом восстанавливать то, что еще подлежит реконструкции. Воспитывать подчинение магической стихии, которая так и просит выброса адреналина для поддержания. Ей не нравится доброе. Она тяготеет к злому. Неуверенные пасы рассеиваются в воздухе. Они голодны. И просят еды. Длинные слова приходится перечитывать по несколько раз, чтобы понять смысл. Мозг отвык от упражнений. И с первыми криками ворона приходит весна. Теплым ветром прогуливается по макушке, развивая волосы. Гермиона знает, что справится с первым глотком свободы. Сможет побороть удобство окружающих стен ради свежего бескрайнего воздуха. Ступеньки скрипят под беспокойными шагами. Она стискивает перила обеими ладонями в качестве опоры. Прислушивается, чтобы не попасться. Замирает перед дверью. Это некий разделитель. Проверка на готовность. Стартовая черта. Ручка податливо опускается, роняя дверь назад. Шепот ночи прекрасен. Очаровательнее громкого дня. Ведьма делает глубокий выдох, вглядываясь в пышные кроны деревьев. Навязанный себе страх ощутимее реального. Боишься — делай. Шаг. Еще один. Почти уверенный третий, чтобы оставить крыльцо позади. Грейнджер опускает руки на колени и небрежно усмехается. Быть может, оказаться в темницах стоило хотя бы ради того, чтобы почувствовать простые вещи впервые снова. Первый глоток вечернего воздуха. Запах первого распустившегося цветка. Вкус забытой победы над самой собой. Выигранные сражения будто лишь часть большого плана. Словно чего-то не хватает, чтобы все стало, как раньше. Или молния не бьет дважды в одно и то же место? Ведьма вновь заводит руку за спину и резко выбрасывает вперед, сосредотачивая энергию на кончиках пальцев. Это совсем как вызвать Патронус. Только нужно самое болезненное воспоминание. Ими как раз переполнен багаж. Забытое имя дочери на устах родителей. Кожа горячеет от белых вырывающихся искр. Похороны Джорджа. Искры формируются в маленький шар. Порезы Гарри. Шар увеличивается, ударяя молниями вокруг. Кнут, рассекающий воздух. Ей не хватает сил удержать сгусток магии. Он вырывается из рук, обдавая холодной волной, заставляя сделать два шага назад. Свет волшебства проносится возле самой шеи, обжигая кожу. Время замирает перед глазами. И страх смерти не обуздать. Инстинкт самосохранения защищает нас от опасности, от которой мы не убегаем без его подсказки. Шар обрушивается на вековые деревья, отбрасывая их на землю, когда Гермиона аппарирует тихим хлопком под шум своей новой силы, повинуясь инстинкту. В шею остро упирается наконечник палочки. Она сильнее надавливает своей в области ребер, не зная, кто стоит за спиной. — Я больше не слышу твоих мыслей. Это голос ее кошмаров. Голос ее надежд. Ослабляет давление палочки, но тут же чувствует, как запястье стискивает тяжелая мужская ладонь, уводя руку наверх. Она громко выдыхает от неожиданности, склоняя голову на плечо слизеринца, чтобы снизить давление на пульсирующую жилку. Чувствует горячее дыхание на своей щеке, контрастирующее с температурой на улице. Ему не жаль ее. Он также безразлично заламывает женские руки. Оценивающе разглядывает вечный немой вопрос в ее взгляде. И позволяет думать, что ничего не произошло. — Долго будешь притворяться? Ей не нужно пояснение. Он всегда знает больше, чем следует. — Я просто не хочу, — едва уловимо проговаривает ведьма, пугаясь слабости в собственном голосе. — Они смотрят с жалостью. Так она хотя бы оправдана. Заговорить с ним оказалось легко. Будто не было месяца целибата и самобичевания. Словно ожидание его голоса порождало тишину слов. Он очерчивает ладонью пространство, проверяя сохранность защитных чар. Хмурится. Шепчет незнакомые слова, обводя рукой ее тело. Проделывает то же с собой. Золотые нити тянутся друг к другу. Драко закатывает глаза, обрубая движение стройных лучей, и проводит рукой по волосам. В жестах странная нервозность. Тут же оборачивающаяся игривой усмешкой. — Где мы? — тихо спрашивает девушка, проводя пальцами по водной глади озера. Он показательно молчит. А у нее столько вопросов. — В Мэноре. Она вскидывает голову. — Как ты перенес меня сюда? — Это был не я, Грейнджер. Ты сделала это сама. Брови приподнимаются всякий раз, как догадка не складывается в пояснение. — Со мной это тоже бывало в детстве, — просто объясняет он загадками. Гермиона не отводит глаз, пытаясь разглядеть ответ. Вновь ощущая удовлетворение от мысли, что их дороги оказались схожи. — Когда мозг чувствует опасность жизни, срабатывает родовая магия, которой подчиняется поместье. Осознание пронзает подобно удару электрошока. Она вспоминает про мазь, в которую Драко добавил свою кровь, чтобы снять проклятье. Про зелья со сроком годности в двадцать четыре часа. Перед глазами вновь летящий к лицу шар из собственных рук. Это слишком инородная связь. — Во мне твоя кровь, — подытоживает девушка, рассматривая руки. Будто они тотчас обязаны измениться от понимания, что течет по венам. Жизнь не перестает преподносить сюрпризы в мрачно-зеленых тонах. — Гребаный Мерлин, ты могла появиться здесь в разгар собрания Пожирателей. На показательные пытки. Или на стол перед Реддлом. Снова, — не понижая голоса, злится хозяин поместья. Лунный свет, наконец, обнажает следы ожогов, тянущиеся вниз, под свитер. Живые доказательства пыток ради ее спасения. Но ей тоже не жаль. Ведь боль не имеет веса в его жизни. Он играет тяжестями, которые непременно раздавят обычного человека. И в этом состоит удовольствие. Слизеринец молча разворачивается, покидая общество незваной гостьи. — Малфой! — догоняет хлесткий крик. — Шевелись, Грейнджер, — отвечает через плечо, не поворачиваясь. Возможно, Паркинсон права. Нужно во что-то верить. Шагает следом, сохраняя дистанцию, изъятую между ними слиянием крови. Замок больше не кажется отталкивающим, когда подсознание принимает его, как дом. А настоящий дом — это единственное безопасное место. Не человек выбирает место. Место выбирает человека. Далеко не всегда создавая настольгический щит возвращения вокруг хрупкой души. Первый раз пересечь новое убежище — как первое свидание. Трепетное и неловкое. С надеждой на продолжение. Они молча проходят по длинным освещенным коридорам. Ручка двери бесшумно прокручивается, открывая спальню. Неуместно. Она чувствует себя неуместно. Но ощущение отнимает столько сил, что проще подчиниться. Широкий подоконник уютно оттеняет полупустую комнату. Гермиона прислоняется головой к холодному стеклу. Парень перебирает что-то в ящиках, открывая и закрывая разные ячейки. И, наконец, находит необходимое. — У Паркинсон хороший вкус на подарки, — проговаривает он, присаживаясь на колено, — кинжал из гоблинской стали. Редкая вещица. Дубового оттенка ножны опоясывают бедро чуть выше колена. Драко продевает кожаные ремни в металлические застежки, закрепляя нож на ноге. Ощущение его пальцев сквозь плотную ткань джинс отдается толчком в памяти. «Обещаю». — Ты отрезал Фенриру язык. Пальцы замирают на женском колене. Сердце вальсирует быстрее, чем на три четверти. Сон или реальность. Плод воображения или настоящая клятва, отпечатанная на губах. Малфой привычно склоняет голову набок. — Выколол Нотту глаза. И выстрелил в ухо Макнейра насквозь. Ничего не вижу. Ничего не слышу. Ничего никому не скажу. — Кто следующий в списке? — будничным тоном спрашивает он, рисуя пальцем непонятный узор на ее лодыжке. Гриффиндорка ошарашенно приоткрывает губы. В страхе от исполнения желанного. В боязни тех самых желаний, что подвластны Малфою. И в том, как враг способен мстить за врага. — Но почему?.. — Они не нравятся мне даже больше, чем тебе. Цитировать нравственный кодекс в ответ на аморальные поступки. Осуждать за неверную точку зрения. Злиться на обесценивание человеческой жизни. Все разрушилось под небрежный шепот ухмыляющихся губ. Становится не важно, почему. По каким причинам палач вновь занес орудие. Ценен факт мести. За нее. Простую девочку с Гриффиндорка. Маглоржденую ведьму, увлекающуюся чтением. Без сочувствия, к которому она так привыкла. С холодным спокойствием, разбивающим все на своем пути. Не замечает, как его лицо оказывается слишком близко. Ладонь забирается под край свитера, отлаживая шрамы на спине. Она ждёт отвращения. Ждёт мерзкой жалости в глазах. Но это Малфой. И в нам нет глупых чувств сожаления. Руки оглаживают мужские предплечья. И ткань здесь явно лишняя. Тянет вверх, освобождая желанное тело от тесной одежды. Магические руны после ритуала так и не зажили, отпечатавшись на груди. Она проводит пальцами по символам, ощущая его напряжения от каждого касания. Его поцелуи вовсе не обреченные на вкус. А ласки убийцы способны сделать живой. — Знал бы раньше, что тебя это так заводит, убил бы всех, кто к тебе прикасался, — рычит Драко в изгибы шеи. Но он хочет не ее. Жизнь азартна на новое и неприрученное. Пазл неприятно складывается, умоляя стереть память. — Ты ведь хотел трахнуть гриффиндорку. Едко отвечает девушка и тут же жалеет: что на секунду позволила принять желаемое за действительное. Что жажда Малфоя осуществить задуманный план стоит для него на первом месте, и ей суждено жить ровно до этого момента. А рядом гуляют кратковременные акции, поднимающие ставки на запретный плод ее близости. Он отстраняется, рассматривая блеск медовых глаз. По-мятежному притягательных. Щурится, угадывая эмоции. И видит то, от чего хочется отвернуться. Без его рук в комнате становится холодно. Но болезненно приятно отказать тому, кто не терпит неповиновения. Сломать стереотипы. Не прыгать в омут чертей. Драко поворачивается спиной, поднимая свитер с пола. Волшебница замечает полосы, так похожие на ее собственные. — У тебя не останется таких, — хрипло отвечает он на вопрос в ее глазах. — Кто их оставил? Слизеринец садится на подоконник напротив и прикуривает, пряча выражение глаз за табачным дымом. — Все они мертвы. Она коротко кивает, уже не удивляясь обстоятельствам, что окружают его жизнь. Облизывает губы, смакуя ненавистное сигаретное послевкусие. — Тебе придется переночевать здесь, — сообщает он, выбрасывая окурок в окно. — Фрейни проводит тебя в гостевую комнату и снабдит отваром. Он поможет контролировать перемещения. Не сразу, но со временем. Противоречия царапают изнутри. Не хотеть оставаться одной и не желать ввериться воле случая. Защищаться от притворного, выискивая крупицы надежды. И не знать, зачем они нужны. — Предпочитаю бодрствовать ночью, — произносит ведьма, аппарируя домой. Не замечая, как двусмысленна фраза, отраженная в усмешке слизеринца.