Двадцать два

Вновь войти в круг, что в абсолютной степени доверенный, сложнее, чем предстать перед незнакомцами. Осуждение, выливающееся из глаз близких людей, обжигает сильнее огня. Лекарство от ожога — терпение. — Доброе утро, — громко здоровается Гермиона, спускаясь на завтрак. Шум вилок об тарелки тут же стихает, забирая с собой звонкие голоса домочадцев. Но лучше один раз оказаться перед всеми, чем терпеть реакцию от каждого по отдельности. Ведьма проходит к свободному стулу рядом с Невиллом, который от удивления разделывает ножом пустое пространство. Поместье Лестрейндж действительно воспитало в ней выдержку. — Доброе утро… — в разнобой шепчут они. Рон и Гарри напряженно переглядываются. Общее сомнение вопросительным знаком над столом: все ли с ней в порядке? Девушка позволяет себе прикрыть глаза на секунду, чтобы оказаться в безопасном месте. Но золотое трио больше не оплот спокойствия. Она будто убегает от друзей, что пытаются догнать. — Как ты себя чувствуешь, Гермиона? — медленно, почти по слогам спрашивает Джинни. Вложенная осторожность застревает между зубов, как липкая конфета. Все смотрят в ожидании театра одного актера. С беспокойством не за нее, а за спонтанность действий сошедшей с ума. Они уже поставили свое клеймо. — Джинни, я чувствую себя… я чувствую себя не так, как раньше. Хлеб на столе. Так вкусите зрелищ. Кто-то тяжело вздыхает, будто огласили приговор. — Это не значит лучше или хуже. Просто иначе. И мне пока трудно объяснить. Но, — девушка обводит товарищей взглядом, — я благодарна всем, кто участвовал в операции в тот день. — Тебе нужно поблагодарить… — Гарри осекается. Не все за столом понимают, что мир не делится на добро и зло. Представить им на фоне душевнобольной сокомандицы и двух спасателей-слизеринцев — все покажется одной большой чушью. Она знает, что Поттер имеет ввиду Малфоя. И у того лежит в кармане противоречивое невысказанное «спасибо». Сложно оставаться благодарным тому, кто не скрывает отсутствия добродетели. Люпин одобрительно кивает девушке. И кажется единственным, кто верит в сохраненную чистоту сознания. Молодые ребята осторожно осматривают ее лицо и тело. Исподлобья. Не в открытую. Гермиона закатывает глаза в ответ. Молли появляется в дверях столовой. Она все еще носит траурный черный. Пожилая волшебница ставит перед девушкой чистую тарелку, тут же наполняя до краев вареным картофелем, кукурузой и рыбными фрикадельками. — Дорогая, как хорошо, что мы снова ужинаем вместе, — показательно проговаривает Уизли. Напоминает окружающим, что выздоровление — к лучшему. Вести себя как обычно — правильно. Под ее взглядом осуждающий шепот планомерно стихает. Ведьма задумывается: сколько скрытой власти имеет эта женщина. Джинни нарушает молчаливый протест, меняя тему на свежий выпуск девчачьего журнала. Лаванда и Парвати радостно поддерживают ее. Парни уныло переглядываются и возвращаются к планированию домашнего матча по квиддичу перед домом. Стул остро впивается пружинами в ягодицы. Кресла Мэнора не в пример удобнее. Особенно в джинсах. Вынужденное покровительство фамилии Малфой. Родовое поместье, что укрывает ее своей защитой. Фаталистичная связь, что кажется нереальной. Девушка вновь оглядывает запястья, где кровь смешивается с родом вейлы, не оставляя следов за собой. Страх манипулирует сознанием, заставляет искать укрытия. Гермиона закусывает нижнюю губу, чтобы скрыть истерический смех. Она так долго искала ответ, где находится безопасное место. Потратила столько времени, чтобы заставить разум поверить в созданную картинку счастливого Хогвартса. Вопрос изначально был задан неверно. Ведь ответом стала крепость изо льда и камня. И холодные глаза хозяина, которые уверенно обещают дать то, чего раньше не хотелось: наказания виновных. Рукоятка кинжала на бедре впивается в кожу, заставляет ерзать в поисках удобного положения. Но удобно уже не будет. Мир, казалось, уже изменился до неузнаваемости. Встал с ног на ноги столько раз, что не сосчитать. Только вот все снова стало другим. Кровная близость врага окрасила окружающее в новый тон. И пока неясно, что это за цвет. Чужие оттенки действий, которые так сложно занести в правильную колонку: заботы, что сквозит в обещаниях; желания, что скользит по губам; помощи, что базируется на силе воли. Когда это успело стать важным? — Гермиона, ты будешь участвовать? Невилл старательно сохраняет спокойствие в диалоге. Глаза выдают его напряжение. — Я не умею летать, — с улыбкой признается девушка. Глупо, что иногда так приятно признавать свои маленькие слабости. — Я бы сказал, — вмешивается Рон, — что ты ужасно летаешь. — Прости, Гермиона, но последний раз, когда ты пыталась взлететь, метла под тобой почти взвыла, — поддерживает его Гарри. Громкий смех озаряет помещение. Она и забыла, как приятно он звучит. — Не всем дано быть ловцами. Тонкс придерживает Фреда за плечи, помогая сесть. Дыхание застревает в горле. Последний раз они виделись на коленях перед Реддлом. И Том не позволил отдать жизнь за друга. Она так и осталась без цены. Гермиона вскакивает из-за стола и присаживается перед Уизли, обхватывая изнуренные щеки ладонями. Чтобы физически почувствовать: он тоже здесь. Они оба выбрались из гниющих стен, покрытых скользким налетом. Они дома. Парень сжимает ее пальцы, сильнее прижимаясь к теплым рукам. — Я помню, — шепчет гриффиндорец, целуя ее в лоб. — Я все помню. У них общая болезнь. Им не нужны лишние слова, чтобы понять друг друга. Недуг наделяет невербальной формой общения. Глаза говорят честнее. — Фред, — выдыхает волшебница, все еще не веря, что боль осталась позади. Впереди будет новая. Но та, старая, обязана изжить себя. Что-то должно стать точкой страха, убивающего разум. Чтобы в конце концов уступить место другой боязни. Мужские руки крепко стискивают ее в объятиях. Она чувствует ободряющие прикосновения на своем теле. Поддерживающие сигналы от команды. Картофель остывает в миске на обеденном столе. Их сплоченность еще не остыла.

***

Кружка горячего шоколада греет замерзшие ладони. Гарри прижимает к себе Джинни, будто та исчезнет, если он посмеет опустить руку. Рон разминает затекшую после тренировок шею, избегая прямого взгляда на брата. Ощущает вину. Нелепая тишина нападает. Хорошо бы наколдовать протего, чтобы избавиться от нее… но ни у кого нет сил. — Какого это? — слабым голосом задаёт вопрос младший Уизли. Это попытка стать участником перенесенных страданий. Бывшие узники переглядываются. — Утомительно, — коротко отвечает Гермиона. — Скучно, — поддерживает ее друг. Они вновь смотрят друг на друга и резко начинают смеяться. Взахлеб. Оставаясь непонятыми. — Если честно, то это… сложно. Ты всегда ждешь, сам не зная чего. Томишься мыслями, что если подождать еще, то произойдет что-то важное. Но… ничего не происходит, — он грустно усмехается. — Раз в день, иногда реже, приносят кашу и воду. С той же частотой приходят ПСы. Просто чтобы было больно. Они ничего не спрашивают. Не просят. Просто пытают. Думаю, частота зависит от состояния организма. На волоске ты или еще нет. Когда плох — присылают лекаря. — Тебя лечил Забини? — интересуется Джинни, успевшая принять колдомедика в роли всегда желанного гостя. — Не помню, если говорить о физических ранах, — он становится очень серьезным и оборачивается на сокамеринцу, отдавая ответ одними глазами. — Но Блейз единственный, кто разговаривал со мной… и нет ничего ценнее в одиночке, чем чужой голос. Это как маяк для корабля. Я понятия не имею, какой из него телесный медик. Но сохранять рассудок пленника — больший подарок, что можно получить от судьбы через человеческий рот. Ей хорошо известно, о чем он говорит. Верить во что-угодно, в кого-угодно, лишь бы нить сознания с реальностью не оборвалась. Им досталось зеленое мулене. — Когда ты не вернулась спустя сутки, началось просто сумасшествие, — совсем тихо начинает Рон, все еще не способный посмотреть на вернувшихся с того света. — Забини все еще не пришел в себя, и Грюм отправился за Северусом, чтобы узнать, где ты, — Гарри крепко сжимает плечо друга, им нелегко далось ее исчезновение. — А когда вернулся, лишь сообщил, что нужно ждать. Ждать, понимаешь? Сесть и сложить руки перед собой, — ей так знакомо ожидание. — Мы пытались проникнуть в поместье Малфоя, — осторожно продолжает Джинни, освобождаясь от рук возлюбленного. — Но даже не смогли попасть в ворота. Мы просто искали его. Нам нужна была информация. — Кретин, — выплевывает гриффиндорец, погружаясь в воспоминания. — Нас только и отбрасывало магией по одиночке. На третий раз появился эльф и сказал, что Лорд может узнать о нападении на замок, и нам лучше уйти. — С этой эльфийкой невозможно спорить, — хмурится Гарри. «Фрейни…» — проговаривает про себя Гермиона. — Но Малфой пришел тем же вечером в штаб. Волшебница привычно реагирует на его фамилию, вскидывая голову слишком резко. — Сказал, что даже собака знает команду «ждать», — Уизли пытается повторить его манеру речи, выбрасывая змеиный яд. Гермиона усмехается типичному поведению. — Через неделю Грюм отдал приказ об операции в поместье Лестрейндж. Когда мы трансгрессировали, Малфой просто курил посреди трупов. Он убил всю охрану. Я даже не знаю, зачем мы были нужны ему… он все сделал сам, чтобы мы смогли забрать вас, — в глазах шестикурсницы страх и непонимание. — Клянусь, у меня цепенеют руки в его присутствии. Папа сказал, что он завоевал Иран быстрее, чем кто-либо в истории. Это невозможно. — Да он сумасшедший! — захлебывается Рон. — Вы же видели, как он сражается. Не знаю, что с ним сделал Том, но мы самоубийцы, что пустили его в штаб на кофе. Он опасен! — И он помог нам. Без него мы бы не вытащили Гермиону и Фреда. Я не говорю, что доверяю ему… но и не могу отрицать того, что уже произошло. — Он же и привел Гермиону к Реддлу! — Достаточно, — примирительно поднимает руки Грейнджер. — Он приходил ко мне, — задумчиво вспоминает Фред, массируя виски. — Он приходил ко мне в камеру. — Он пытал тебя?.. — взволнованно подается вперед его сестра. Уизли кладет ладони на колени и слегка изгибает губы, будто бы только что пришел к важному выводу. — Кажется, он что-то сделал с моей памятью. Не стер… но спрятал какие-то части. Видимо, от Реддла… дьявол, я начал понимать только сейчас. Грейнджер напряженно закусывает губу. А в голове — лишь сладкое обещание. Лишь понимание, что только она в этой комнате видит Драко иначе. — Он сказал: «Тебя еще здесь не хватало», — улыбается Фред то ли от радости, что вспомнил, то ли от неуместной в той ситуации фразы. — Говорю же, ненормальный, — Рон закатывает глаза и продолжает ворчать себе под нос. Обсуждение вслух создает эффект присутствия. Будто он где-то рядом и наблюдает за смешными рассказами о себе, выдыхая мятный дым. Лица друзей не выражают понимания его поступков. Ей кажется, что она знает ответ, отраженный в шраме в виде молнии. Что немного знает непонятного человека в сломанной маске, которую сама же расколола. Маска со временем прирастает к лицу, помогая забыть, кто находится под ней. Когда приходить время снять вторую кожу — боли не избежать. — Я долго думал, — сдержанно начинает рассуждение Гарри, — почему считаю его опасным. И в день, когда мы оказались в замке Лестрейндж, мне, наконец, стала понятна причина. Он убивает не из необходимости. Он получает удовольствие от своей силы. Перед подземельями мы встретили Сивого. Малфой так улыбнулся, я не сразу понял. А после Забини увидел, что оборотня лишили языка. Без помощи палочки, — голос переходит на шепот, словно история это секрет. — Это улыбка безумия, как у Беллы. Война сломала и его, пусть и без нервного тика или других очевидных сбоев. Но он другой, чем был в школе. И уже не будет прежним. В этом и скрыта опасность: некая крайняя степень призрачной свободы, от которой нельзя отказаться. Но единственная мысль в ее голове крутится, как заевшая пластинка. "Кто следующий в списке?" Слова выжигаются на тыльной стороне ладони, как от пера Амбридж. Так даже лучше. Поттер не узнает правды, спрятанной за безумной улыбкой. Не увидит мести за свою лучшую подругу руками ПСа. Не услышит ценности поступка, пропитанного кровью. Какао остается недопитым. До дна нужны другие напитки.

***

Повторится ли сегодня перемещение в место, названное домом? Или инстинкт самосохранения промолчит. Стеганое одеяло придавливает женское тело, сонно сбивающее простыню на пол. Ей снится Хогвартс. Крики. Мертвые тела вперемешку с живыми. Палочку выбивают из руки. Теперь она безоружна. И ласковый дождь подсказывает, что это ее финал. Поворот головы, чтобы увидеть, кто станет спасителем из теплых рук жизни. Серебристые волосы. Только одному в мире человеку может принадлежать этот цвет. Малфой вновь смотрит на нее с необычной тоской. Но ей не грустно в ответ. Она давно ждала, когда это случится. И принять смерть от него — не так уж и плохо. — Беги! — бесполезно кричит своей копии, раскрывающей крылья в последний полет. Идти на смерть — не геройство. Это последний глупый выбор, который ты успеваешь сделать. Она вновь кричит. Ей больно от того, как просто девушка из сна отдает свою жизнь на алтарь победы. Второй жизни не будет. Липкий пот стекает по спине в ожидании конца. И в скупой надежде, что он не наступит. Ночной кошмар заканчивается уже в другом месте. Гермиона несколько секунд усердно моргает, чтобы холл Мэнора обернулся комнатой штаба. — Твою мать! — кричит от злости, разбивая руками воздух. — Мне не нужна защита! Замок молчит в ответ, позволяя себе решать за нее, что будет лучше. Гермиона задумчиво прислоняется к перилам и кладет подбородок на гладкую лаковую поверхность, блуждая взглядом по высоким сводам. Искусная лепнина перебирается с потолка на стены, сливая пространство воедино. Геральдические линии изящно тянутся к родовому гербу семьи Малфоев, который поддерживают когтистые лапы драконов. — Sanctimonia vincet semper, — читает вслух девиз старинной фамилии. Поднимает руку, возводя параллель между надписью на себе и на импровизированном небе: грязнокровка на фоне чистоты, что всегда одержит победу. Девушка задорно усмехается. Как иронично, что чистокровный дворец выбрал принцессу с грязной кровью под защиту дракона-наследника. Оказывается, быть частью того, что не должно было случиться даже в самых смелых мечтах, — приятно. Быть отмеченной судьбой можно не только шрамами. Иногда она вешает непритязательный ярлык "не как все". Гермиона чувствует себя именно так, стоя босыми ногами на мраморных ступенях самого известного во всей Англии поместья. Сколько девушек мечтает попасть к Драко, не подтверждая визит сургучными печатями, получая в ответ отказ за отказом? У многих аристократок сердце выпрыгивает из груди, когда они фантазируют, как спускаются в шелковом халате по вековым изгибам главной лестницы? И пусть ее присутствие не отвечает классическим стандартам, на которые направлены женские мечты, конечные пункты очевидно совпадают. Ей вновь смешно от собственных размышлений, плотным кругом обвивающихся вокруг тонкой шеи. Глаза цепляются за отражение в стеклянных поверхностях: гриффиндорка с хитрой ухмылкой, слишком живой для переднего плана бездушных серых стен вокруг. Не отрывая взгляда, делает несколько шагов наверх, грациозно перекрещивая лодыжки в танцевальном па. Кружится вокруг своей оси, представляя, как поднимаются пышные юбки бального платья. Раскрывает руки, отдавая тело течению не звучащей мелодии. И не выдерживает красоты равновесия. Больно перекатывается вниз по камню, сдирая кожу с локтей, выкрикивая что-то на языке раненного лебедя. Вальс в голове обрывается смешком позади. Ведьма поднимает ладонь, останавливая предположительный поток комментариев над ее талантами. Над неуклюжей позой, в которой она распласталась. Над очередным появлением в чужом доме, где она даже не желанная гостья. — Я пойду спать, — коротко сообщает девушка, оттряхивая колени. Она знает путь только до одной комнаты, где так удачно проходит нравственная граница. Все же поворачивается, чтобы оглядеть молчаливого собеседника. Но встретиться с ним взглядом равносильно окунуться в предательские сдержанные обещания. В странную связь, которая не ложится ровно на мелодию необходимости. Сознание продолжает играть с ней: здесь никого нет. Лишь звук ее шагов в бесконечной тишине и эхо дыхания в ритм биения сердца стен. — Фрейни, — осторожно зовёт ведьма. Домовик не подчиняется. У него есть выбранный, а не названный хозяин. Оказаться одной в пустом Мэноре неуютно. Он будто высасывает жизнь, парадируя поцелуй дементора. Душа требует других поцелуев, от которых ограждает разум. Ей отчаянно хочется выдохнуть, услышав саркастичные замечания. Окунуться в нежданно безопасную иронию. И больше не пытаться ответить себе на мучающие вопросы, которые так часто проносятся в голове. Отношения всегда казались сложным процессом, требующим постройки фундамента, затем стен и крыши. Процессом, на организацию которого уходят годы. Первый секс на одну ночь оставил неприятный осадок, заставил чувствовать себя униженной. Второй раз был проще. Приятнее. И отчаянно нужным. Третий раз, на который она решилась, стал поворотным в руках Пожирателя смерти. И это были самые горячие прикосновения, что ощущала кожа. Но сама концепция одноразовой связи неканонична для ее мышления. Мозг говорит: ты обязана быть влюбленной. Он должен быть влюблён в ответ. Интимная связь порождает выдуманные чувства, как должно быть, заставляя сомневаться в реальных желаниях. Принуждает петлять в коридорах мыслей и сковывает свободу, только-только успевшую сойти на горизонт. Широкий подбородок. Тонкие бледные губы. Линия острых скул. Лениво брошенный взгляд ярких глаз. Серебристые волосы, зачесанные назад. Это красиво. И нормально хотеть красоту. — Гермиона Грейнджер. Голос пронзает затылок. Волшебница резко останавливается, впадая в ступор. Здесь есть кто-то еще. А она не планировала устраивать прием сегодня. Раз. Делает три коротких вдоха-выдоха, чтобы вывести тело из оцепенения. Два. Быстро разворачивается на звук и обхватывает ладонью рукоять кинжала. Три. Другой ладонью посылает рукой слабый разряд света вперед. Шар разбивается об портрет женщины, чье лицо ей знакомо. — Нарцисса… — неуважительно шепчет в ответ, позабыв о правилах вежливости, которыми пропитаны залы поместья. Ноги на автомате шагают к хозяйке замка. Серебряные пряди изящно обрамляют не по годам молодое лицо. Только черты мягче, чем у сына. Возраст выдает лишь строгость знакомого взгляда: глаза ему достались от матери. Женщина на портрете грациозно склоняет голову, осматривая собеседницу. Ощущение стыда красными пятнами покрывает голые плечи. Предстать перед ней в таком виде — позорно. — Драко всегда забывает пересадить розы в начале сезона. А домовикам я не доверяю, — Нарцисса сдержанно улыбается, откидываясь в кресле. — Они в южной теплице. Пожалуйста, позаботься о них. Гермиона приоткрывает губы от удивления. Медленно кивает в ответ, получая еще одну улыбку. Фигура с картинки отворачивается, давая понять, что разговор окончен. Диалог, в котором одна из участниц не проронила ни слова. Мир давно не в себе. Так почему бы не пересадить розы по просьбе миссис Малфой?

***

Спальня Малфоя расположена на восточной стороне. Блеклые лучи раннего утра мягко проходят сквозь полупрозрачные шторы. Гермиона морщится, плотнее кутаясь в черные шелковые простыни. Белая рубашка так контрастирует с постельным бельем. Трется щекой о скользящую ткань наволочки, подмечая, как хорошо высыпается здесь. И, в целом, в состоянии уснуть без кошмаров, которые будят несколько раз за ночь. Магия поместья умело блокирует потаенные страхи. Больше нет понятия "личные вещи". Штаб смыл из памяти, что значит иметь что-то свое. Рука уверенно тянется к теплой на вид рубашке в чужом шкафу. Шерсть щекочет отвыкшую от прикосновений кожу. Заклинанием уменьшает высокие сапоги на несколько размеров. Получается плохо. Магия для изменения внешнего вида одежды и обуви в высшей степени доступна Лаванде. Но не Гермионе, выбравшей изучение темной магии. Ткань почти прикрывает колени, защищая от раннего холода весны. Ведьма выходит из замка, словно делает это каждый день, и уверенно сворачивает к саду, чтобы исполнить просьбу Нарциссы. — Это так по-семейному, Грейнджер. Ты возишься с цветами в саду, пока я убиваю людей сотнями. Драко опускается рядом, поднимая перепачканную землей книгу об уходе за растениями. Гермиона ждёт, что правая рука Темного Лорда накажет глупую девчонку за измазанный землей фолиант из фамильной библиотеки. Но он лишь внимательно читает страницы с загнутыми краями. И не боится испачкаться, потому что точно знает, что такое настоящая грязь. Кожаные черные перчатки сменяются того же цвета резиновыми с уплотненными участками в районе подушечек пальцев, чтобы не уколоться о шипы. Драко подцепляет стебель и тянет вверх. Не спеша, не повреждая корневую систему. Подрезает молодые невызревшие побеги. Помещает растение в заранее подготовленную лунку, очищенную от вредных сорняков. Проливает капли воды, оживляя спасительной влагой. Девушка наблюдает за его работой. Огорченно поджимает губы: даже это у него получается лучше. Они молча опрыскивают бутоны, подготавливая их к обжигающему свету солнца. Иногда их пальцы ненадолго пересекаются, но никто не отдергивает руку. Будто тактильность – дополнение созревшего молчания. В мимике расслабленного на первый взгляд лица читается горечь. Хочется залезть в его голову и увидеть, о чем он думает сейчас. Ведь мысли будет занимать Нарцисса. Мать, любящая своего сына. Слова Снейпа материализуются: родные глаза — это рабство. Фраза оседает на слезных железах, пуская их в работу. — Какой она была? Это безусловное нарушение личных границ. Но скрываться на пороге смерти — самоубийство. Ножницы отрезают еще один сухой лист. Малфой не поднимает голову и не отвлекается от медитативного процесса. — Ненавидела правила, — недовольно отвечает он. Возмущение продиктовано поступком с того света. — Ты запретил ей со мной разговаривать. — Я запретил всем портретам. Но забыл, что для нее это равносильно красной тряпке для быка. Это вызывает короткую улыбку. И новое чувство, что холодом растекается по венам: она хочет разделить с ним месть. Даже если будет обузой. Ей хочется быть рядом с целью настолько близко, насколько позволят возможности. Он методично утрамбовывает неровные участки земли. И в этом кроется ответ, почему он готов предать всех ради победы Гарри. В этой победе заключено поражение Реддла. А Том цепляется лишь за свою жалкую недожизнь. Больше у него нечего забрать. Значит, Малфой заберёт последнее. Уходить неприятно. Место дарит забытое умиротворение в ярких клумбах. И слизеринец, что завтра убьет людей, которых она причисляет к понятию дома, синоним блаженного равновесия. Не палач и не судья. Не Пожиратель Смерти и не тайный член Ордена Феникса. Он где-то на грани непризнанного баланса. Хороший и плохой одновременно. Нечестный человек, что никогда не обманывает. Мужские шаги размеренно звучат в такт ее собственным. Молчание свербит под ложечкой, но на этот раз вопросов не осталось. Лишь тягучая усталость от попыток понять. Придумать. Придать смысл. — Скажи что-нибудь, — сдается Гермиона, поднимая голову навстречу ожиданию его голосу. — Разве не ты предпочитаешь молчание? — укоризненно спрашивает Драко, напоминая о собственном же выборе. Притворство требует усилий. Эти силы закончились. — Я изголодалась, — честно отвечает ведьма, действительно уставшая от безмолвия. Он пробует на вкус предложенную откровенность. Смакует. И ему нравится. — Удивительно, что Орден признал твое сумасшествие только сейчас. Хочет возмутиться, разозлиться на нелицеприятный комментарий. Но это ирония. Его манера шутить. И, кажется, она ей по душе. — Уверена, ты опередил меня в этом виде спорта. — Определенно, — хохочет парень, облокачиваясь о дерево. Стягивает мантию, показывая черный костюм-тройку. — Где ты был? Крутит сигарету в руках, не спешит подарить ответ. — В Албании. Девушка застывает. Мысли, отраженные на лице, красноречивее слов. — Я виделся с Крамом. Каркаров таскает его за собой как собачонку. Но пес слишком ярко показывает свое неподчинение. Удача, что Игорь пьет, как последний маггл, и не замечает, что происходит вокруг. — С Албанией случится то же, что и с Ираном? Голос неосознанно дрожит, что не ускользает от внимательного собеседника. — Любовь на расстоянии так тебе подходит, — зло усмехается Драко. Ее губы изгибаются в легком оскале. Так дикие двери проявляют нетипичное дружелюбие. — Какая же любовь подходит тебе? Он прикуривает, запрокидывая голову. Осматривает девушку тем взглядом, от которого приличные дамы краснеют. — Грязная. Они весело смотрят друг на друга, наслаждаясь словесной пикировкой. На долю секунды выходя усмешками из ада, что стал называться миром, в котором приходится адаптироваться. Она внезапно понимает, что розы — ее любимые цветы. Были всегда или стали сегодня — вовсе не важно. — Фрейни соберет тебе зелья. И будет подавать на завтрак. Будто завтракать в его доме — безусловная норма. Это история, которая ограничена во времени, как и все другие. — Когда мы умрем?.. Мы. Не ты и я. — В один день, Грейнджер, — улыбается слизеринец, отбрасывая окурок в сторону, — как во всех твоих любимых сказках. — Ты ли рыцарь без страха и упрека? — в тон отвечает девушка, складывая руки на груди. — Дракон, который вынужденно защищает глупую принцессу от внешнего мира. Тело почти ждёт, что он вновь сократит расстояние между ними, и прикоснется так, что выбьет все мысли из головы. Вместо этого он прикуривает снова, подставляя лицо слабым лучам солнца. У всего есть причина. И она почти уверена, что сама виновата в дистанции, что не нужна им обоим. — Я сбежала вчера. Взгляд хищно впивается чуть выше переносицы, и девушка ощущает короткую вспышку боли от попытки проникновения в разум. Он хочет узнать причину. Хочет обнажить ее перед собой иным способом. — Почему ты просто не можешь спросить? — в сердцах выкрикивает гриффиндорка. — Я и забыл, что ты теперь чувствуешь мое присутствие в своей голове, — морщится блондин. Но что она ответит? Что так плохо контролирует свои мысли? И в один день мечтает о его теле, а в другой боится стать очередной наивной девчонкой в его постели? Все это так не важно глобально. Все это так принципиально локально. — Тебя беспокоит, когда мы умрем, — парень стягивает ненавистный галстук с шеи. — Очень скоро, Гермиона, — от звука собственного имени на его губах по телу пробегают мурашки. — И я выбираю делать, пока на это есть время. Сомнения оставь на завтра, которое однажды не наступит. — Но я не хочу провести тот небольшой остаток жизни, что пока еще есть, придавая смысл тому, чего нет. — И как же ты хочешь провести его? Закусывает губу, готовясь впервые произнести вслух свой секрет. — Самой собой. Оказывается, признаваться Малфою в своих слабостях легко. Он не требует притворства. Он способен принять любой ответ без осуждения. — В Ордене? Который молится на змею в золотом обличье? Который никогда не видел азарта в твоих глазах от осознания, что любой, кто посмеет прикоснуться к тебе, умрет? Это означает быть собой? Тяжелое дыхание звучит неуместно на фоне раннего утра, наполненного пением птиц и шелестом взросшей травы. — Я не просила тебя… — Просила, когда сказала, что больше не выдержишь. Когда целовала его. В болезни и здравии. — Думаешь, залез ко мне в голову, и теперь знаешь меня? — Думаю, ты боишься. Боишься осуждения. Боишься потерять придурка Поттера, который никогда не видел тебя настоящей. Боишься быть собой, несмотря на то, как часто мечтаешь об этом. Вновь хочет возразить, разложив по полочкам несчастливую жизнь Малфоя. Так ли плоха его жизнь, как принято думать? У него есть друзья, которые любят его. И он, если способен, их в ответ. У него есть влияние и власть. Есть свои понятия нравственности и дозволенности. Есть цель. И есть средства. И нет жадного страха, что его поступки покажутся другим аморальными. У него есть своя мораль. — Это нормально — открывать глаза. Нельзя всю жизнь ходить незрячей, — продолжает Драко, убивая остатки ее гордости. — Почему ты так хочешь доказать мне свою правду? — Потому что эта правда не делится на «твою» и «мою». Ты так цепляешься за остатки того, что должно быть правильным своими словами. Но больше не действуешь, как завещал Орден. Ты спасаешь Забини, которого должна ненавидеть. Ведь он отмеченный. А на следующий день кончаешь в моих руках. И тебе это, блять, нравится. Нормально видеть людей за белыми масками. Как я научился видеть личность за разводами грязной крови. Гермиона устало запрокидывает голову, пуская шальной ветер в тяжёлые кудри. Его правота придавливает к земле. Откровенность тяжелая. И противно верная. — Мне было проще считать тебя врагом. — Так вернись к привычному клейму, — Драко закатывает рукав, показывая черную змею. — Ведь я все еще Пожиратель Смерти. — Шрамы никогда не определяли нас, — произносит ведьма, проводя подушечками пальцев по выпуклым буквам на запястье. — Шрамы и есть мы. Но человек состоит из множества шрамов. Просто не все видны невооруженным глазом. — Твои глаза вооружены, — она останавливает взгляд на трехцветном зрачке отличия. Всплеск злости спадает также быстро, как и появился. Опускает рукав и застегивает пуговицы на манжетах. Будто ему и самому неприятно носить это напоминание на теле. — Паркинсон сказала, что мне нужно во что-то верить, чтобы справиться, — ветер игриво забрасывает локоны на женские губы. — И я верила в твое обещание. Мне казалось, что я должна справиться, чтобы увидеть, как все они умрут. Я думала, это чувство испарится с течением времени. Исчезнет, когда все окажется сном из прошлого. Но ты прав, — грустная улыбка оседает на лице. — Как была права Пэнси: верить в тебя не так уж и плохо. И принимать твою помощь, пусть это и необходимость для будущей цели, словно всегда стоять за чьим-то плечом. — И какого гриффиндорке стоять за плечом слизеринца? — Безнадежно, — смеется в ответ. Небо вновь скрывается за облаками, и пейзаж окрашивается в сероватый оттенок. Это самый свободный в мире цвет. Сказанное вслух убеждает сильнее собственных догадок. И не так страшны сами слова, сколько тот, кто их произносит. Окончательно снимать розовые очки под хрипоту его голоса, как отрывать пластырь со свежей раны. Можно тянуть, пока клейкая часть не превратится в грязное месиво, и понемногу стягивать телесного цвета ткань, шипя на каждое движение. Можно причинить себе боль одним резким чистым движением. А после зализывать раны, как дикое животное. Топить свои чувства там, где топятся. — Не обязательно снова вешать ярлыки. Необходимости, цели. Иногда ты просто делаешь, потому что так хочешь, — Драко встает рядом, чуть впереди, но все еще соблюдает дистанцию. — Ты просто все еще завидуешь, — отрешенно переводит тему волшебница, боясь своего первого шага. Или последнего. Он мягко улыбается. Это бывшая ахиллесова пята из той, другой жизни, где главной проблемой был невкусный сок на завтрак и злая кошка Макгонагалл. Где не было ходьбы по острию заточенного ножа и взглядов в пропасть, что манит броситься в пучину. И ты всякий раз придумываешь причину остаться. Быть за его спиной безопасно даже наедине. Гермиона вспоминает слова друзей: он опасен. Он безумен в своей силе. И он же защита, которой у нее никогда не было. Может, в нем есть пассивная доброта. Просто потому, что он так хочет. Шаги в не подходящих по размеру ботинках подсвечивают неуклюжую походку. Правда прозвучала или ложь, она не может вернуться в Орден в таком виде. С землей, прилипшей к коленям, и темными разводами на шее. Она не слышит шагов позади. Преследователь оставил свою жертву. Не заботясь о чистоте, оставляет мокрые следы на светлой лестнице. Швыряет ненавистную зеленую рубашку на пол ванной комнаты. От беспокойных чувств не восторгается мрамором, которым отделаны стены. Теплая вода лениво опускается на тело. Волосы распрямляются под напором, избавляя ведьму от непослушных кудрей. Меняют каштановый цвет на насыщенный шоколадный. Она не удивляется, когда холодная ладонь перебрасывает пряди на одну сторону. — Видения показывали тебе, что мы будем стоять под одним душем? — Я постоянно путаю видения со своими эротическими фантазиями. — Врешь, — поворачивается волшебница, касаясь парня обнаженной грудью. — Вру, — просто признается он, растирая пальцами пятна на ее шее. — Но да, иногда я делаю что-то, потому что видел, что так должно быть. И только в процессе понимаю причину. Неосознанно хмурит брови. Что, если слабый оттенок близости — лишь часть того, что было нужно? Заранее придумано судьбой. Очередные попытки понять обрываются, когда Малфой присаживается перед ней, смывая черную землю с белой кожи на коленях. Вода из теплой становится слишком горячей. Пусть его рука окажется выше, иначе тело не выдержит высокой температуры. Но он лишь поднимается обратно, игнорируя ее внутреннюю молитву. И его холодность злит. — Мерлин, Драко! — простанывает Гермиона, прижимаясь к его губам. Со вкусом безмолвного протеста. Маленькая смерть от удовольствия. Он приоткрывает губы в ответ, смыкая мгновение. Проскальзывает языком в податливый рот. Дразнит. Играет. Подчиняет. Пульс стучит в районе живота. Руки обхватывают мужскую шею, притягивая ближе. Углубляя жадный в своей вседозволенности поцелуй. Животное желание затмевает рассудок. Важно только здесь и сейчас. Пока их тела прижаты друг к другу так крепко, что повторяют каждый изгиб. Она кусает его за нижнюю губу, вкладывая боль, что причинена не им. Желая отдать часть себя в этом моменте. Но в багаже — лишь безнадежность. — Я не хочу гриффиндорку, Грейнджер. Я хочу тебя, — шепчет Драко, опускаясь к шее. — Замолчи, — умоляет волшебница, затыкая рот очередным поцелуем. Считать его врагом действительно было проще. И все важные вопросы, томящиеся на задворках сознания, оказались лишь пищей для размышления. Они никогда не требовали ответов, что загонят в тупик. Слизеринец грубо разворачивает ее к стене, ударяя лицом о плиточную облицовку. Вспышка боли лишь подпитывает ощущения. Заламывает руку, сжимая в районе локтя. Пальцами тянет за подбородок. Она выгибается в спине, повинуясь его движениям. Болезненный стон от неожиданного толчка. Шлепок по ягодице, от которого ведьма ударяет ладонью по влажной стене. И снова сладкий поцелуй, смывающий боль. Ладонь властно обхватывает шею, сбивая дыхание. Ломанные стоны сжимают горло. Слизеринец ловит их в приоткрытые губы. Движения внутри становятся быстрее. Жестче. Как приятное наказание. И если бы не рука, придерживающая за бедра, она давно бы потеряла равновесие. Это не занятие любовью. Это грубый секс, высвобождающий эмоции, в которых не числится пресловутая любовь. — Малфой... — Гермиона выкрикивает его имя, царапая ногтями мраморную плитку перед собой. Колени дрожат. Она прижимается к стенке душевой, переключая кран на холодную воду. Чувствует тяжелое дыхание на своем плече. И где-то здесь прячется время, которое пока еще есть.