Двадцать четыре

Кажется, она впервые оказывается в Мэноре вооруженной. Стены приветливо укутывают теплом, заслоняя от ветра. Обычно яркий свет будто подстраивается под сетчатку глаза, становясь идеально комфортным. Без объяснений следовать за врагом — вот, что теперь абсолютная норма без отклонений. Слепо верить в ясность глаз. Догадок. Теорий. Ладонь сползает с его предплечья после хлопка аппарации. Желваки выделяющейся челюсти хаотично напрягаются от внутренней злобы. — В чем дело? — спрашивает ведьма, останавливаясь почти вплотную. Малфой не опускает глаз. Терпеливо сверлит ступени позади, обдумывая вопросы или ответы. Или что угодно, что ей не дано распознать. — Я использовал столько ресурсов, чтобы снова услышать это слово. И не догадался просто спросить у той, что так случайно всегда была перед моими глазами, — Драко опускает голову, усмехаясь так, как умеет только он. — Когда нужно что-то спрятать, положи на видное место. И, блять, ты стала самым видном местом, где мне не пришло в голову искать. Нервно сглатывая скопившуюся слюну, она не готова прервать разочарование звучащих слов. — Та таблетка, — Гермиона прижимает ладонь к груди, где лежит неприметная копия. — Мне уже доводилось слышать ее название. Лорд действительно собирает провидцев. Но все они слишком много раз видели будущее, чтобы согласиться встать на темную сторону. На сторону проигравшего. "Верда передает привет". Так сказал тот старик, — идеально уложенная челка хаотично распадается от ленивого движения пальцев. — Никто не смог найти информацию о нем. Будто этого алхимика никогда не существовало. — Но, Малфой, Верда — не его имя. Так звали женщину, которую он любил и потерял. И назвал смерть, помещенную в капсулу, ее именем. Разочарование идеи странным образом действует на него. Будто любовь слишком банальный ответ. — Я перебрал столько вариантов решения. И ни в одном уравнении не учел человеческие чувства, подчиняющие разум. Неустойчивый каблук праздничных туфель мешает телу расслабиться, чтобы направить всю силу на мыслительный процесс. Гермиона сбрасывает неудобную обувь возле лестницы, присаживаясь на холодные ступени. — Люпин рассказывал, что она любила музыку. Какую-то конкретную мелодию. Наверное, значимую для них. В голове вновь играет беззвучный ритм не грациозных движений в пустом холле. Драко присаживается перед ней, коленями касаясь мрамора. Он красив. Пьяными глазами хочется влюбляться. — Дамблдор что-нибудь завещал Поттеру? Посмертные реликвии директора это личное, связывающее только их троих с фоновой историей войны и веры. Только вопросы больше не звучат без причины. — Снитч, который он поймал на первом курсе. — Для чего? Девушка отводит плечи назад в немом ответе. — Только Рону повезло воспользоваться подарком профессора, — сталь в его глазах сменяется искрой интереса. — Делюминатор. Он будто служит лишь для того, чтобы включать и выключать свет. Но тогда, летом, когда Рон ушел, мы с Гарри впервые упомянули его имя, и он услышал наши голоса в делюминаторе. Тогда он щелкнул им. Возник светящийся шар, переместившийся внутрь. Это некий навигатор. Будто Альбус знал, что так случится, — совсем тихо заканчивает гриффиндорка. Дамблдор не мог предугадать расстояния, что образуется между трио позже. Как и предотвратить появление в их жизни четвертого человека. — Что он завещал тебе? — Экземпляр «Сказок барда Билля». Я перечитала его несколько раз в надежде найти подсказку. Рассказы поучительные, но не более. Дары смерти самая жестокая. .. — Расскажи, — ультимативно просит парень, не разрывая зрительный контакт. Секунда сомнений, чтобы повиноваться строгому голосу. — Однажды три брата отправились путешествовать, но повстречали по дороге реку, возле которой Смерть собирала обычно обильный «урожай». Однако, им удалось переправиться через бурные воды, соорудив с помощью волшебных палочек мост. В награду за это братья получили от Смерти три дара: старший — непобедимую волшебную палочку, средний — камень, воскрешающий умерших, а младший — плащ-невидимку. Зрачки расширяются от новой искры. — Это просто сказка. Пусть плащ-невидимка и существует, считать воскрешающий камень реальным — безумие. — Как и философский, — роняет Малфой, обходя собеседницу. Гарри на непродолжительный период смог стать обладателем сокровища, принятое считать мифом. Так кто в состоянии найти воскрешающий, если не он? — Куда ты? — Избавляться от Реддла. Одновременный выброс эндорфинов от нового шага и тонкая нота тоски от приближения неизвестности. Каково оставаться таким спокойным на краю бездны? Переходит на бег, чтобы догнать быстро удаляющуюся фигуру. Вновь хозяйский кабинет. Вновь воспоминания, так и оставшиеся непонятными обладательницей. Он торопливо открывает ящик, доставая небольшую шкатулку. Память устроена специфически. Мы можем надолго забыть важный фрагмент, и тут же ярко прокрутить его в голове, получив напоминание. — Еще один пункт завещания, — ведьма зачарованно выхватывает хрупкую вещицу. Шкатулка — это не просто коробка с предметами. В ней хранится частица обладателя. Ее темный оттенок и разнообразные вырезы в деревянной поверхности напоминают о каких-то далеких временах. Щелчок. И по комнате разливается плавная и одновременно тревожная мелодия. Драпированная бархатом внутренняя часть приятно скользит под пальцами. Нетронутая годами ценность. Ведьма делает несколько взмахов палочкой, проверяя подарок на защиту. — Никаких чар. Я проверял. Коробочка суетливо вращается в нетерпеливых руках. На нижней панели неосторожно начерчена латинская буква "V". Слово пометку оставляли второпях. — Ты раньше не пытался связать эти события? Драко поджимает губы, признавая очевидный промах. — Завет полоумного старика. Я не ждал от безделушки прока. — Она пустая. В ней что-то лежало? Отрицательный взмах головой. Молчание опускается с тембром ожидания. — И что теперь? — вкрадчиво интересуется девушка, передавая предмет обратно. Загоревшаяся искра монотонно тухнет в его взгляде. Знаний, что она имеет, не хватило на решение загадки. — Ты ждал, что когда я увижу ее... — ...то прольешь свет там, где я вижу тень. Разочарованный выдох вырывается из ее губ. Глупая надежда опять затуманила рассудок, позволив поверить, что они вдвоем способны вершить судьбы.

***

Каждый циник в прошлом — разочарованный альтруист. Воздух, спертый от духоты собравшихся, с лишним торжеством наполняет маленькую комнатку. Недовольные замечания Аластора, который находится одной деревянной ногой в могиле. Писклявые крики Тонкс, которой давно пора признаться, что вопросы феминизма стоят для нее на первом месте. Живот метаморфа округлился за предательски убежавшее вперед время. Люпин предложил Гарри быть крестным. И это, как последняя капля, уничтожило зреющую мечту о собственном ребенке. Круг имеет лимитированную прочность. Невозможно постоянно растягивать его, добавляя новые любимые лица. Размеренный тон рассуждений Артура. Спокойствие — непоколебимая тактика, об которую бьется страх, истерика и злость. Его кандидатура вдруг кажется исключительно подходящей на роль главаря. — Он уже не придет в себя. Его место в Мунго, — Грюм вновь делает глоток из фляги, словно это все еще сын Крауча, маскирующий безумие за оборотным зельем. — Но в Мунго небезопасно! Лорд снова доберется до него. Идея прокинуть в больницу еще теплится на подкорках сознания. Впитать знания, дарованные ясновидящим, стоит дорого. Она готова платить. — Тогда мы проголосуем, — растягивая слова, елейно произносит он. — Зеленый столп искр за то, чтобы оставить старика здесь, и несмышленные женщины смогли и дальше помогать ему волочить жалкое существование. Красный — за вторжение в его память. Охи восклицания заполняют воздух. Гермиона заинтересованно поднимает взгляд. — Реддл искал ответы и, вероятно, получил их. В то время как мы гуманно не знаем даже самого вопроса. Стена непонимания между ними рушится все сильнее. Страх перед бывшим мракоборцем, пытавшим сотни людей, сменяется частичным согласием. — Я не буду в этом участвовать! Дверь за Нимфадорой хлопает с силой женской обиды. И с ее уходом собрание только по-настоящему начинается. Гарри, на удивление, лишь неодобрительно кивает головой, продолжая сосредоточенно слушать профессора. — Я напомню. Но сделаю это лишь один раз, поэтому постарайтесь слушать внимательно, — глаз суетливо вращается по сторонам. — Мы поклялись уважать сказанные здесь слова. И никогда не произносить вслух, если слова не имеют веса. Если девчонка забыла, что стоит на кону ее сердоболия, то я здесь для того, чтобы напомнить. Она помнят. Они знают, что чаша все больше кренится к попыткам сохранить любую жизнь, потому что каждый день чувствуют на языке вкус потери. Когда на другой стороне весов победа цепляется за металлический край. Пройденный бок о бок путь давно начал становиться тупиковым. Сила, приобретенная в улыбках друг друга, смягчила жесткие сердца, сделав кооператив неэффективным. Гарри спрашивает в последней стадии разочарования: "Как бы развернулась ситуация, останься мы в тех лесах?" Гермиона отвечает с беззащитной маской: "Мы бы уже выиграли". — Если ради смерти Тома нам понадобится перерезать друг другу глотки под Империо — значит, мы перережем. Если необходимо расстелить красный ковер из трупов — значит, мы расстелем. Если все это означает перешагнуть через вшивую доброту, сострадание и прочую ересь, то пора шагать, господа и дамы. Время идет. Мы давно прячемся здесь, слово крысы под полом. Молли выращивает в саду цветы, будто это место может стать домом. Хватит делать вид, что мир в порядке! — они вздрагивают от стука кулака, бьющего по столу. — Мир гниет. А мы даже не смотрим. Мы спрятались, — с крика он переходит на шепот. Тренировки. Холодный душ. Укоризненные взгляды в сторону сумасшедшей в здоровом обществе. Рейды. Убийства и спасения. Ночные кошмары. Губящие душу руки на теле. Поцелуи, убивающее привычное мнение. И спасение в объятиях друг друга. День за днем. Тысяча шагов в сторону за месяцы сражений. Но так мало вперед. Малфой спрашивает с нарочитой небрежностью: "Ты ведь понимаешь, что со смертью Грюма Орден ждет вакханалия?" Гермиона отвечает с напускным спокойствием: "Если я не займу его место". — Мотивационные речи не панацея, дорогой друг. Чары спадают, и последний участник встречи раскрывает свое лицо. Рука Гарри дергается к палочке. Но лишь по инерции, вбиваемой в голову годами. Северус проходит вглубь комнаты, занимая пустующий стул Тонкс, и прячет перебинтованную ладонь полами мантии. Присутствие Снейпа лишь подтверждает теорию: больше нет четкой границы между лагерями. Медаль просто имеет две стороны. — Если ступени к достижению цели состоят из человеческих жизней, не ошиблись ли мы со своим выбором? — Люпин изящно изгибает запястье, направляя палочку на закрытое окно. Весенняя свежесть действует, как трезвящая настойка из аптечки. — Мы так иллюзорны в возможности выбора, Ремус, — Кингсли откидывается на спинку стула. — Потому что "мы" по умолчанию лишает привелегий, — сухо отзывается зельевар. — Я допускаю, что сплочение действует на вас, как религия для отчаявшегося. Так что молитесь. Вдруг Мерлин услышит многоликое "я". Появление признанного мастера легилименции говорит об одном: Грозный Глаз уже решил, что проникнет в воспоминания Олливандера. Разыгрывающийся фарс нужен лишь для иллюзии участия приближенных членов Ордена. Кристально чистая ложь для общего спокойствия. — На счет три, — командует экс-мракоборец, поднимая палочку. Как в детстве, играя в камень-ножницы-бумага, стараешься подглядеть за соперником и предугадать его движения. Камень. Свет преломляется в потемках человеческой души. Человечность, подобно деффекту, склоняет вправо на нужном повороте налево. Ножницы. Заблудившись в темных переулках мы ищем спасительный фонарь. Тянемся к его сиянию, как мотыльки. Мы так устроены от природы. Бумага. Чтобы сохранить равновесие, ты должен двигаться. Искры из палочки тянутся к потолку. Разноцветные точки слепят уставшие глаза. Зеленые лучи стоят в шеренгу с красными. Гарри не способен причинять боль кому-то, кроме себе. Люпин знает, что стоит на кону. Артур опекает обитателей штаба, как собственных детей. Разделившиеся мнения предопределены. До банального предсказуемы. Как и красный столп из ее палочки. Тишина ощущается по-разному. Бывает, давление молчания сгибает пополам. Орден обменивается участливыми взглядами, говоря сидящему напротив "Я прощаю тебя". Хотя никто уже не сможет до конца простить себя даже если война когда-нибудь закончится. Слишком много обещаний было нарушено. Слишком мало осталось от прежней личности. Один за один они покидают место проигранной битвы. Гермиона смотрит вслед и не чувствует, что победила. — Любопытно, как устроен человеческий мозг, — Северус отвлекает девушку от разрушительного потока мыслей. — Стоит заострить его внимание на незначительной детали, как все важное пройдет мимо. Он поднимает рукав мантии и кладет уже здоровую ладонь на стол. — Вы исказили результаты, — она упирается руками по обе стороны от себя, пытаясь сдержать гневный поток своей новой магии. — Подправил, — уточняет Грюм, помогая себе встать с помощью посоха. — Но не нужно притворяться, что ты мечтала об ином исходе. Ведьма обессиленно опускает голову. — За что проголосовали на самом деле? — Почти единогласно, — смеется предводитель, не поворачиваясь на несогласных. Черные глаза слизеринца сосредоточенно рассматривают накопленный в уголках ее рта яд. — Мисс Грейнджер, гриффиндорский цвет выбрали только вы. Нож, собственной рукой всаженный в спину, проворачивается на шесть часов. Ни одна жизнь не стоит построенного жертвенного алтаря. Ни одна цель не оправдывает средства. Так почему общее стремление разделилось, оставив ее наедине с обломками? Ящики с огне-виски, как назло, опустошены. Пустота внутри ноет, ее нужно чем-то заглушить. Приступ бессердечия режет наивные глаза. Девушка прижимает ладонь к груди. Но не чувствует толчков своего сердца. Там действительно ничего больше нет. Лишь дыра, которую требуется прижечь спиртом. Солью. Правдой. Тем, отчего боль усилится, позволив прожить себя. — Дорогая, захвати шкатулку из моей комнаты! Молли спускается по лестнице. На ней темно-бордовое платье, что она надевает на праздники. Хотя сегодня самый обычный день. Мы радуемся только в специально отведенные даты. Джинни неразборчиво отвечает со второго этажа, после чего недовольно выходит следом. На лице дочери мелькает ленивая необходимость выполнить просьбу. Пританцовывая, довольная волшебница прихорашивается перед зеркалом. И она точь-в-точь молодая девушка перед первым свиданием. Светло-бежевая коробочка, покрытая лаком, так подходит уютно-домашнему образу обладательницы. Она подцепляет крышку и с довольным видом оглядывает скромные богатства. После чего тянет за белую подложку, отклеивая от дна, где хранится настоящее богатство. — Молли, почему вы храните серьги под основной частью?.. Гермиона готова бежать прямо сейчас, чтобы поделиться с Драко открытием. Но нужно немного подождать, чтобы получить второй козырь, спрятанный под первым. — Я так привыкла. Во времена молодости моей мамы так делали все, защищая по-настоящему ценные вещи. Сверху лежит только фурнитура. Обман. А ниже — самое дорогое, — пожилая волшебница с важным трепетом вертит сияющие гвоздики в руках.

***

Аппарировать не получается. Разум знает путь к его дому только через страх смерти. Во многих ситуациях бывает такая минута — единственная, — когда от принятого решения будет зависеть дальнейший ход жизни. Бенефис настал. Гермиона обхватывает ладонью рукоятку кинжала, который теперь не снимает, создавая иллюзорную защиту. Медлит, рассматривая изящную резьбу, инкрустированную матовыми камнями. Видит вновь неизвестные символы, значение которых закрыто. Лезвие переваливается перламутром от световых лучей: отличительный знак работы гоблинов, которую не подделать. Безымянный палец тут же загорается пламенем боли от соприкосновения с острием. Так точат только боевое оружие. Ее цель — тоже своеобразный бой с тенью загаданных желаний. Слабый порез на левом запястье, и драгоценные торопливые секунды, чтобы привыкнуть к ощущению. Мозг должен поверить, что смерть на пороге, и пора бы открыть запертую на тысячи замков дверь. Глаза падают на полные склянки спасения на полке. Обезболивающие зелья только уменьшат шансы. Лезвие рассекает кожу, выпуская тонкие струи алой крови, крупными каплями оседающие по полу. Бледное и такое родное отражение наблюдает из зеркала чужим взглядом. Укоризненно обличающей нотой бьет в диссонанс звуков, заглушая шум вокруг. Ватная тишина опускается плотным куполом. Остается лишь глубокое редкое дыхание из вечно не насыщенных кислородом легких, стремящееся к молчанию. Нервные окончания поврежденных тканей подают сигнал, что все не хорошо. Нужна поддержка. Мозг посылает судорожное онемение в ответ на запрос. Сознание испуганно подчиняется. Болезненное предчувствие ускоряет толчки сердца в груди. Быстрее. Быстрее. И неожиданно слишком медленно, чтобы оставаться в реальности. Это единственный шанс вернуться в Мэнор. Слезы доверчиво стекают на предплечья, расплываясь дорожками по запястьям. Соль кусает поврежденные ткани, заставляю ведьму зашипеть. Ложь впитывается в матрицу человека. Это пагубная привычка, не покидающая даже наедине с собой. Но кто сказал, что только одно лицо истинно? Их стало много. И новое готово обмануть даже себя. Сознание все еще слишком ощутимо. Нужно шагнуть через невидимый рубеж, чтобы приблизиться к цели. Прочерчивает длинную линию по вздувшейся вене. Порез получается неровным от дрожи. Не так страшно получать шрамы в бою, захлебываясь алой жидкостью. Страшно калечить себя и наблюдать, как красно-бурые разводы покрывают кожу. Так себя чувствует Гарри? Сидя на том же полу в выбранном одиночестве. С похожим лезвием в руках. Убеждая себя, что так лучше. Температура падает. Ей кажется, что кто-то забыл закрыть окно, впуская морозный воздух в горячие легкие. Струи стекаются в лужу, пачкая белый кафель в ванной. Это не может закончиться так. Не может? Чьи-то руки с силой трясут за плечи, пытаясь вернуть в сознание. Теплые пальцы властно опускаются на шею, проверяя пульс. Тело откликается на знакомые прикосновения. Ведьма открывает глаза в ответ на взволнованный взгляд. И так безопасно выдыхает. Чувство опасной безопасности в его присутствии ласково опускается, укутывая своим плащом. Смерть отступает перед Малфоем. Это пока что проигранный бой. Бадьян щиплет свежие раны, Гермиона пытается отдернуть руку от взрывной волны боли, но та крепко зажата в тисках. Все туманно, но зрение может быть лишним, когда осязание способно заменить другие органы. — Дура, — проговаривает слизеринец, прежде чем наложить заживляющее. Губы безуспешно складываются в улыбку. — За все историю прорицания еще никто не использовал этот талант так бездарно, — скалится Малфой. Он злится на знаменитое гриффиндорское безрассудство. На первый взгляд бездумные решения. — Я не знала, как с тобой связаться… — шепчет ведьма, ощущая усталость даже от короткой речи. — Я мог не увидеть, — он поднимает женскую руку, показывая последствия ее желаний. Она вновь закрывает глаза, отказываясь видеть себя в выбранном положении. — Ты хоть иногда думаешь о последствиях? — Ты же пришел за мной. Слова теряются в крике Джинни, появившейся на пороге. Глаза впиваются в окровавленную руку подруги и молнией пронзают заляпанную белую водолазку мужчины. Мы навсегда останется в глазах людей в том амплуа, в котором прославились изначально. Малфой убийца для Ордена. Никакие поступки не изменят устоявшуюся точку зрения сложившегося общества. Если на его одежде кровь — значит, он снова заносит косу. Змея всегда остается змеей. Человек же многообразнее. Младшая девушка выхватывает из кармана палочку, задерживая учащенное дыхание перед тем, как ударить заклинанием на поражение. Убей десяток — и ты сумасшедший. Убей сотни — и ты герой войны, если находишься на верной стороне. — Джинни, нет! — Гермионе кажется, что она кричит, но получается лишь хриплый шепот. Так принято: видишь метку и стреляешь. Уже после вспоминая, что чары Забини спасли добрую дюжину товарищей по несчастью. Зелья Снейпа защитили Флер от потери. Но осознание приходит только после содеянного. В момент опасности ты лишь действуешь. — Ступефай! Драко рукой рассеивает выпущенное проклятье. Усмехается слабой попытке. Будто это игра, в которой нет достойных соперников. — Драко, не надо! — снова стонет волшебница, ощущая темную магию на кончиках его пальцев. Злость на самого себя сильнее прочих эмоций, поэтому человек и стремится как можно скорее направить её на кого-то другого. Ладонь зависает в воздухе, подчиняясь просьбе. — Просто потрясающе, — ворчит слизеринец, снова присаживаясь перед ведьмой и обеззараживая порезы. — Я думал, генератор глупых идей у вас Поттер. Но как же я ошибался. Приятно видеть, что традиция вашей компании — принимать худшие из всех возможных решений в любых ситуациях. Джинни напряженно следит за его действиями, больше не вмешиваясь. Переводит взгляд между лицом Гермионы, на котором плещется немая мольба, и горящими злостью глазами Пожирателя. Нам привычно решать: друг или враг. Разум не привык к не стыковкам, когда нет точного определения. — Гермиона… — неуверенно начинает Джинни, все еще целясь палочкой в широкую спину. У нее теперь будет много вопросов. Отсутствие ответов создает тянущуюся из раза в раз недоговоренность, которая обычно прогрессирует в большую проблему. — Уизли, — Малфой обрывает шестикурсницу, — если умеешь зашивать раны безмозглых гриффиндорок, то начинай. Если нет, то не мешай мне. Он не хочет упустить время, чтобы у нее не осталось новых шрамов. Джинни открывает рот, чтобы возразить, но лишь также недоуменно смотрит на него. Ведь у нее нет подходящего определения его роли. — Все в порядке, — пытается придать голосу твердости. — Он не навредит мне. — Ты прекрасно справляешься с этим без меня, — хмыкает Драко и зубами обрывает нить, бегло осматривая ровные линии сшитых тканей. Чужая необходимость почувствовать тепло в невыносимом холоде заставляет пальцами обвить его запястье. Почувствовать равномерное постукивание пульса. Держаться за спасителя, будто так он сможет остаться подольше. Прилипшие к лицу пряди оказываются заправлены за ухо двумя уверенными движениями. Блондин выходит из ванной, толкая рыжеволосую девушку плечом. — Джинни… — Ты назвала его Драко. «Почему?» — вопрос, об который разбивается наука, искусство и религия. У нее есть много ответов. На все вопросы, кроме этого. — Как называю Забини Блейзом. Ведь его так зовут, — как учитель наставляет на проверку над ошибками. С кухни доносится звон чашек. Уизли инстинктивно выбегает на шум. То ли избегая разговора, то ли придумывая фразы диалога, что помогут избежать. Бодроперцовое зелье частично восстанавливает потраченный впустую запас сил. С ощутимым головокружением гриффиндорка поднимается, цепляясь за раковину. Последствия всегда уродливы. Грязные пятна крови шепчут что-то о свободе. Палочкой рисует символ чистоты в воздухе, затыкая смрадное дыхание Дьявола. — Дни почти сочтены, а вы так и не решились купить кофе получше, — кривится Драко, отпивая из кружки. Они так часто виделись на злосчастной кухне штаба, что его ленивое постукивание ногтями по столешнице, — классический пейзаж. Чего явно не разделяет шестикурсница, ожидающая хоть каких-то объяснений. Лучше дать их, чем ожидать извращенных догадок. Слова так ярко крутятся на языке, что та упорно маскирует, часто сглатывая слюну вместе с невысказанными фразами. — Ты уже пыталась напасть на меня. Это бесполезно. Так что опусти палочку, — строго проговаривает блондин, занимая стул напротив. Вязкое напряжение в комнате почти можно потрогать. Гермиона нервно ждёт, что кто-то из собеседников сорвется, устроив Гражданскую войну. Предплечья покалывает мелкой дробью собственной магии, так некстати реагирующей на эмоции. — Я не опущу палочку, пока ты не объяснишь, зачем пришел, — по слогам произносит Джинни. Она колеблется. Завеса правды, что Пожиратель не синоним слова враг, приоткрыта для нее. Но требуется полностью снять занавес, чтобы укоренить новое чувство. Посуда на полке дребезжит. Ложки торопливо стучат друг по другу. Безучастный взгляд Драко становится сосредоточенным. Уизли испуганно хватается ладонью за стенку шкафа, будто это движение способно успокоить всплеск стихии. — Ты должен уйти! — выкрикивает она сквозь шум, целясь в районе ребер. Проходящий по телу поток разрывает свежие швы. Семикурсница простанывает от боли, хватаясь за поврежденный участок. — Что ты с ней сделал? — продолжает лишнее разбирательство подруга. Не зная, что делает только хуже. Наэлектризованная чашка бьет Драко током, заставляя неожиданно разжать пальцы. Осколки рассыпаются по залитым кофе полу. Настольная лампа взмывает в воздух и с размаху разбивается о светлую стену, образуя столп искр. Повинуясь примеру, кухонные тумбы приподнимаются над землей, сбивая свои весом стулья. — Гермиона, что происходит? — подбегает Джинни, впиваясь ногтями в плечо. Тело, как проводник, тут же принимает разряд тока. Но разжать ладонь, чтобы остановить телесный контакт, не получается. Лицо Уизли вытягивается от коротких не прекращающихся замыканий. Губы бледнеют. Слизеринец уворачивается от очередного ножа, что пытается ударить в спину. Остановить заклинаниями поток стихии невозможно. Он замедляет быстро надвигающиеся предметы, защищаясь, но не в состоянии усмирить их. — Гермиона… — тихо проговаривает девушка на пороге отключки. Та лишь испуганно смотрит в ответ. Тонкое запястье обвивают длинные пальцы. Малфой с шумом задерживает дыхание, разделяя с рыжеволосой ведьмой проклятье. С покорной легкостью разжимает скованную ладонь, высвобождая из плена молнии. Стук тела, осевшего на пол. Хриплое дыхание жизни. И хриплое спасибо. — Грейнджер, — сдерживая маску хладнокровности вызывает вечно знакомый голос, — если ты не остановишься, — воздушный магический поток выбивает кусок стены, образовывая зияющую дыру, — нас обоих разорвет пополам следующим случайным выстрелом, — спокойно заканчивает он, уворачиваясь от пролетевшей вазы. Младшая гриффиндорка разрезает диван на две части, борясь с кружащей вокруг мебелью. Шатенка болезненно осматривает комнату. Или то, что от нее осталось. Бесконтрольный всплеск поглощает все сильнее, отрезая связь с самообладанием. — Сделай больно мне. На щеке теплая ладонь. Напротив — извращенные негуманностью глаза, от боли меняющие свой цвет. Сила отвечает на вызов. Тело парня покрывается мелкими порезами. Как предупреждение. Запах железа. И тенью — шлейф мяты. Маска на лице пропускает отголоски боли, причиненной когда-то золотыми руками. Физические страдания забываются быстро. Как снимок моментальной фото-камеры. Щелк. И кадр в прошлом. Звери любят ласковые пальцы на своей шее. Приручающие касания, приносящие удовольствие. И острую необходимость заслужить еще хотя бы одно доброе слово. Она смотрит на Малфоя. И неизвестно, кто кого приручает. И кто из них на самом деле подчиняется. Воздушный парад с треском разбивается. Дверца холодильника слетает с петель, выливая томатный суп на обивку дивана. Стулья ножками путаются в книжном стеллаже, одной грудой падая на не уцелевшую лестницу. Гермиона устало падает вперед, утыкаясь лбом в пропитанную общей кровью водолазку. Уже совсем не белую. Прижиматься к его груди, когда страшно, не панацея. Путающиеся в непослушных кудрях пальцы, не панацея. Слизеринец резко отшатывается, прислоняясь к полуразрушенной стене. Тянется в карман, доставая три склянки. — Лови, Поттер. Джинни молча принимает помощь из отмеченных рук. Вливает в рот содержимое, не находя сил, чтобы поморщиться от вкуса. Когда человек встречается с изнанкой привычной жизни, он больше не оборачивается к ней спиной. Не притворится, что ее не существует, чей приказ бы не прозвучал над ухом, вынужденный смотреть правде в лицо. — И давно… это у тебя? — неуверенно спрашивает рыжеволосая девушка. — С тех пор, как я вернулась из поместья Лестрейндж, — поникшим голосом отвечает разрушительница спокойствия, сползая со стула. Бережным движением подносит палочку к лицу Пожирателя, залечивая царапины. — Заточение не только забирает… — произносит Малфой, позволяя смыть с себя последствия бесконтрольности. — Но и отдает, — заканчивает за него Гермиона. Насквозь пропитанный кровью рукав с треском расходится. Драко наощупь находит ее левую руку, помогая снова стянуть кожу в единое целое. Ранить друг друга, чтобы иметь возможность исцелить. — Ты стихийный маг? — удивлённо уточняет ведьма напротив, прижимая колени к себе. Уголки его губ изгибаются в презрительной усмешке, вторя сказанным вслух словам. Они не знают ее. Не замечают важных изменений, что никогда не ускользают от его глаз. — И твоя стихия — воздух, — продолжает слизеринец, прикуривая сигарету посреди обломков. Уизли морщится от дыма. И внезапно оборачивается на Гермиону, застывая в понимании. Пропитанные табаком волосы предали секрет. Этот запах так давно въелся. — Но как… — запинается она в попытках сформулировать вопрос. — Ты ведь не удивляешься, когда костьми ложишься под бой за едва знакомые лица, — Драко стряхивает пепел в осколок тарелки, — так что странного в моем желании сохранить Грейнджер жизнь? — Все, кто приходит под защиту штаба, перестают быть чужими для нас. Это безмолвная договоренность. — На рейдах вы часто спасаете гражданских. В чем тогда их особенность? — Они не выбирали участвовать в этой войне. Он вновь усмехается, бросая красноречивый взгляд. — Мы все не выбирали. Они молча поднимаются с пола и направляют вперед палочки, восстанавливая штаб-квартиру. Магия девушек возвращает разломанные деревянные рамы в цельные шкафы, левитируя их на кухню. Томатный суп исчезает с мягкой ткани дивана. Расколотая керамика без швов исцеления рядами встает на резные полки. Малфой залатывает кофеварку и одну чашку, вновь наливая себя горячий напиток. Молли застывает с пакетами на пороге. Но осадок бедствия плещется лишь в глазах троицы. Улики хаоса надежно спрятаны в их памяти, отражаясь в блеске начищенного кафеля. — Я все объясню, — вскакивает шатенка, закрывая собой незванного гостя. Женщина занимает свободный стул, жестом останавливая оправдательный поток. — Я соболезную твоей утрате, — неожиданно для всех произносит она с искрящейся тоской. — Нарцисса никогда не была похожа на Люциуса. И ты не его копия, Драко. Взгляд серых глаз опускается на испещренное морщинами лицо. Без злости. Без сожаления. С почти доверительным согласием. Это новый ответ на вопрос, что позволило ему посмотреть вокруг с другого ракурса, а после соединить концепцию воедино. Его мать никогда не была слепым последователем. Она вела за собой иной дорогой. Мысль приятно греет. Теперь розы, однозначно, ее любимые цветы. — Она так боялась, что не успеет сказать этого. И я не знаю, смогла ли... — чуть тише заканчивает пожилая волшебница, выдыхая чувство выполненного долга. Чашка со стуком опускается на столешницу. — Она говорила о Вас, — отвечает блондин, пододвигаясь на несколько шагов. — На удивление, только хорошее. Слова ностальгически ранят ее сердце. Горькая улыбка говорит больше слов. Для этой женщины юное поколение штаба — лишь дети, которым требуется опека, забота и поддержка. Будь у нее возможность защитить и детей Пожирателей — она бы взялась за задачу с завидным упорством. Нельзя быть матерью только своему ребенку. Нельзя отказать в защите другим заблудшим душам. — На заднем дворе растут цветы. Положи их на ее могилу от моего имени, — просит мисисс Уизли, открывая забытую на столе шкатулку. Вынимает из ушей серьги-гвоздики и отклеивает бархатную подушечку с выемками для украшений, пряча ценность там, где никто не будет искать. Гермиона оборачивается на неизменного спутника. И видит, как он кивает уже общей догадке. Или просьбе почтить память матери. Дверь на заднее крыльцо ходит взад-вперед, поскуливая от порывов ветра. — Мама никогда не рассказывала, что общалась с мисисс Малфой. — Кажется, мы запоздали с очевидными выводами. Все уже успели понять истину человеческой природы. А мы только идем к этому, — задумчиво комментирует в ответ. — Он действительно пошел за цветами? Кивок головы в знак согласия с утраченной ценностью чужой скорби, которую он сумел сохранить. Что-то очень трепетное кусает изнутри от этой мысли. И что-то сладкое, кричащее о мести. Поскуливание дверцы щекочет нервы. Просит оказаться по другую сторону и отгородиться от непонимающих глаз напротив. — Я должна идти. Не должна, но хочет, в несколько шагов преодолевая расстояние до сада. — В следующий раз позови Фрейни, — срывая очередной нарцисс, произносит он. — Паркинсон выбирала нож не для того, чтобы ты стала вторым Поттером. — Так ты знаешь… — Он так нервно одергивает рукав, что не нужно быть Трелони. Пальцы неловко заламывают друг друга. Нельзя просить его остаться. Даже если присутствие действует лучше любого успокоительного. Он самодовольно хмыкает, поднимая голову. — Стихия блокирует твои навыки окклюменции. Щеки, будто в первую встречу, загораются розовым оттенком смущения. Защитные стены упорно не возводятся, чтобы скрыть поток честных мыслей. Эта нагота интимнее физической. — Люди так эгоистичны, Грейнджер. Особенно те, которые нравятся тебе больше других. Знаешь, о чем думала Уизли во время твоего припадка? — тяжелая мантия величественно тянется за ним по мокрой от дождя земле. — Что будет, если убить тебя. Чтобы уберечь новоиспеченного мужа, если тот неожиданно вернется. Те ли руки заносят меч правосудия? — ехидно спрашивает Драко, связывая букет серебряной лентой, сотворенной магией. Разве она смогла бы также? Едкая горечь разъедает язык. — Брось свое осуждение. Мы оба делаем также. И никогда не сможем поставить справедливость выше личных предпочтений. — Разве мы не способны пожертвовать собой? Из любви. Из сострадания. Даже из мести… Иногда я думаю, что конечный выбор не оправдает моих ожиданий. — Боишься умереть не ради Поттера? — смеется слизеринец, стягивая края в узел. — Почему-то девять жизней меньше, чем одна. Снова так нелепо делать вид, что их жизни не крутятся вокруг друг друга. И нет ничего странного в том, с какой нежностью он собирает цветы во дворе штаба. Можно посмотреть вокруг и увидеть театр абсурда. Людей, что непрестанно совершают непонятные поступки, которые другие умудряются не замечать. Но перед его взглядом не скрыть пороки. Так пусть они лежат на видном месте. Красный столп искр. Глухая боль отсутствия принадлежности к обоим лагерям. Одиночество. А в перерывах — возможность забыться, когда он злится, что она перетягивает на себя одеяло ночью. Бессловесное признание нужности. Неправильной близости, ставшей ценностью, что хочется спрятать на дне шкатулки. Пусть все это продиктовано войной, без нее не было шанса стать почти друзьями между угнетенными сторонами. Малфой усмехается на ее доверие и трансгрессирует, чтобы поставить букет перед портретом матери. Могила еще не забрала ее тело.