Двадцать пять

Концентрация требует маленьких атрибутов, на которые можно опереться. Пальцы переплетены в замок на коленях. В нагрудном кармане зеленый шелковый платок, который осторожно выглядывает, не привлекая внимания. Часы на правой руке вместе левой. Все это лишь образ лжи, помогающий помнить правила и свое положение внутри них. Изможденное пытками тело грудой падает на центр стола, за которым собраны приближенные. Лорд безуспешно мучает пленников в поисках предателя, сидящего напротив. Ближе, чем нужно. И дальше, чем стоит. Фенрир тащит за собой свежую полумертвую тушу под довольные возгласы упивающихся. Можно задать вопрос, чему они так радуются? Они не смогут ответить, потому что не знают. — Молчать! — змеиный вопль усмиряет вольные голоса. Страх сильнее желания показать его отсутствие. Непослушные пряди волос неестественно цепляются за когтистые пальцы оборотня. Темные плотные кудри не идут уродливым рукам. Лживый образ раскачивается от лишнего удара в грудной клетке. Лишь на секунду, которую он успевает спрятать. — Ах, мой скользкий друг. Ты ведь теперь молчаливый собеседник, — псы улюлюкают под шутку предводителя. Драко снисходительно приподнимает уголки губ. Без возможности говорить он стал куда приятнее. Сивый оттягивает девчонку за волосы, обнажая искусанную гнилыми зубами шею. Она красива даже со шрамами. Но не той красотой. Сердце ударяет снова, и замок на коленях разваливается к чертям. Лишние мысли мигом выскальзывают из шкатулки и вальсируют перед глазами: смешная нежность матери Уизли, ставшая подсказкой к тому, с чем он пока не готов разбираться. Карман жжет от скомканного клочка бумаги – талона с открытой датой на посещение Мунго. Таких у него десятки с тех пор, как Нарцисса сошла с ума, став тайной узницей больницы. Но все они датированы. И только этот – как счастливый билет. Как приглашение на смертельный карнавал, куда вовсе не тянет. Боковым зрением замечает на себе липкий взгляд. Очередная мечтающая разбить себе сердце. Стать очередной не единственной. Встать на колени в желании подняться. Женщины в их рядах потеряли чувство собственного достоинства. Их так старательно обучали этикету, что забыли рассказать, как нужно относиться к себе. Или шпильки, поддерживающие идеальную прическу, мешают притоку крови в голове, атрофируя ненужный атрибут. Широко распахнутые глаза блуждают по его лицу, останавливаясь на губах. Девочка приоткрывает рот и облизывает губы, не стыдясь желаний. Это отправная точка всех достижений. В детстве Паркинсон заставляла Блейза носить подол белоснежной занавески, которая служила свадебным платьем. Мать наказывала дочери "стать хорошей женой", обучая бесполезному набору навыков. Пэнси шутила, что окольцует друга, как только им стукнет по восемнадцать, кокетливо-правильно опуская ресницы. Так, как это делают истинные леди с приданным. Богачки с заложенной с рождения миссией от родителей: быть несчастными. Они путались в складках импровизированного платья, петляя в догонялки по коридорам Мэнора. Подруга злилась на несерьезное отношение к даже не своей мечте. Совершеннолетие наступило. Только оковы оказались другими. Громкие крики стенаний переходят в жалобный шепот. Девчонка молится, обращаясь ко всем богам сразу. Не знает, что высшие силы не совершают ошибок. Они преднамеренно посылают страдания, которые не всегда заслужены. Люди спрашивают, как ты можешь спать по ночам? Стоны заменяют тишину, к ним он привык сильнее. Театральные пытки стали ежедневной рутиной. Болезненный узор круциатуса в воздухе. Судороги пленных. И вечное ожидание конца представления с бесплатными билетами в первом ряду. Ждать финала, чтобы после вновь оказаться лицом к лицу с несправедливым убийством. Чтобы начертить молнию и отправить зеленый луч в полет до препятствия. Лишь бы не разводить смехотворный фарс, присущий Реддлу. — Пожалуйста, хватит! — хрипло произносит молодая ведьма и тянется рукой ко рту, размазывая по лицу кровь, смешавшуюся со слюной. Сетка синяков по телу расползается на глазах. Зрачки расширяются и сужаются от вспышек боли, давая импульс хаотичным судорогам. Том учит послушанию. Показывает, что будет с теми, кто пойдет против него. Воспитывает своих щенков, взращивая церберов. Три жестоких пасти вместо одной. Три пустые головы. И, может быть, хоть в одной способны прорости семена сомнений. Драко присматривается к красной ленте на пухлом запястье, окрасившейся в насыщенный бордовый. Что бы он сделал, оказавшись сейчас на ее месте Грейнджер? Снова. Будто миновало тысячу лет с момента ее заточения. С момента, когда он еще мог занести плеть над ее телом, чтобы смягчить боль, которую не избежать. Грейнджер, о которой непозволительно думать. Вынужденное общение привело к непредвиденным последствиям. Невозможно опекать живое существо и не почувствовать безнадежной привязки. Неправильной привычки, ставящей под угрозу фундаментальные цели. Только фундамент оказался вырытой ямой под могилу. — Монтегю, займись этим. Они чествуют незаслуженные жизни слишком долго. Пора показать им истинный путь, — шепчет Том, мерзко улыбаясь. Малфой возвращает внимание к собранию, восстанавливая в памяти упущенные фрагменты, позволив себе держать в голове дурманящий образ гриффиндорки. Штаб. Ирландия. Ритуал. Имея кусочки пазла, легко восстановить цельную картину. Погрузиться в поток сознания и увидеть будущее, которому суждено случиться. Маги со всех концов мира мечтают иметь дар, от которого слизеринец отказался бы, заплатив сверху. Незнание оказалось спасительным. Возможность увидеть лишь все испортила. Смех. Мольба. Смерть. Следующий. И снова. Время меняет свою траекторию в подземельях поместья Лестрейндж. Замыкается в тягостную бесконечность. Хвост жалобно вжимается в стул, пытаясь слиться с пространством. Проведя столько дней наедине с Лордом, он стал еще более забитым и испуганным. В нем не осталось цвета жизни. Лишь белое полотно с крысиными глазами-бусинками. Бывший однокурсник, Маркус Флинт, старательно держит спину ровно, то и дело кладет локти на стол, но тут же осекается, вспоминая об аристократичных корнях. Обычно радостная от цирка уродов Белла сидит тихо. Бросает косые взгляды на женщину напротив. Драко не помнит ее имени. Но безошибочно угадывает женскую ревность. Это уже интересно. Фанатичная влюбленность тетки известна каждому. Грязная даже в его понимании любовь сочится в телячьей нежности, с которой она восхваляет Тома. Русые волосы, убранные в прическу. Кожаные перчатки из драконьей кожи. Кольцо на безымянном пальце очерчивается под тонкой тканью. Женщина не смотрит по сторонам, изредка одергивая мантию, плотно скрывающую тело. Вздрагивает от очередного крика новой мученицы. Голос совсем детский. Глаза устремляется навстречу детскому плачу. Это действительно ребенок. Которого пытает Реддл. Смесь жалости и отвращения отражается на тыльной стороне лица. Под маской, что принято показывать для окружающих. Можно ли пасть ниже, если ты уже на дне? Ведьма инстинктивно кладет руку на живот и зажмуривается от следующего всхлипа. Беллатриса вновь бросает яростный взгляд на соперницу. Блять. Еще один темный наследник. Лестрейндж не единственная. Сколько же их на самом деле? Нравственная часть мира развалилась. Жалкие остатки морали погасли вместе с ясными голубыми глазами этой девочки. Не первой. И не последней. Что бы сказала Грейнджер, оказавшись на его месте? Мысленно чертыхается очередной слабости. Дверь сознания, ведущая к ней, никак не закроется. Нужно поменять замки. Пора избавить себя и ее от выдуманной связи.

***

Угрюмая облицовка фасада неприветливо встречает тянущиеся цепи гостей. Тусклый свет уличных фонарей ненадолго подсвечивает вечно темные фигуры, но они тут же поглощают свет. Поместье Долохова не уступает по мрачности затхлым коридорам в резиденции Тома. Забини в шутку прозвал это местом обителью порока после красноречиво-раскрепощенных застолий. Название удачно прижилось. Мы знаем слово "праздник" с детства. Это громкая музыка. Вкусная еда. Звон бокалов. Улыбки людей вокруг. Но только, пока ты ребенок. С возрастом приходит понимание, что мероприятие имеет политические корни. Уважение завоевывается через публичность. Посещение балов является неотъемлемой частью образа. Пусть и отвратительной. Сделать шаг, чтобы стать заложником духоты. Еще два, чтобы оскалиться в изысканной улыбке. Третий, чтобы поприветствовать старую подругу. Паркинсон заботливо поправляет ему галстук-бабочку. Для хозяйки без права выбора она держится неплохо. Ведь помимо искусства послушной жены на ровне с Блейзом и Драко она обучалась хитрости, стойкости и спокойствию, за которым прячется боль. А после — месть. — Где твоя спутница? — Пэнси поднимается на цыпочки, чтобы заглянуть за его плечо. От нее пахнет дорогим парфюмом модного дома в магическом Лондоне. Отталкивающе сладко. — Астория уже внутри. Обворожительная Гринграсс, которая ждет предложения руки и сердца. Не зная, что сердце лишь орган, гоняющий кровь по организму. Идеальное пустоголовое прикрытие, ослепляющее неискушенных мужчин своей кукольной красотой. Она ослепила и его в Хогвартсе. Но чары оказались одноразовыми. Отношения не способны удержаться на привлекательности женского тела, если за ним не кроется личность. Когда за влажными стонами оказывается пустота, от которой не избавиться. Парадный зал увешан изящными украшениями в золотых оттенках. Роскошь подписи новоиспеченной госпожи приема. Длинные столы по периметру, уставленные закусками. И самым важным элементом, который портит внешний лоск: бокалы с амортеницей. Спутница не имеет права отказаться от напитка из рук своего хозяина. За пару тысяч галеонов мужчины охотно делятся аперитивом, передавая товар по кругу. Ладонь Антонина вальяжно ложится на бедра жены. И вместо отвращения девушка ласково улыбается в ответ. Вместо ненависти игриво поднимает плечо. Мужской волос растворяется в протянутом бокале, заканчивая рецепт снадобья. Пэнси вежливо благодарит за оказанную честь. И как только он отворачивается, магией осушает содержимое. Она не сильна в колдовстве без использования палочки. Но знает приемы, способные облегчить жизнь. Странная смесь ароматов напоминает о Рождестве. Малфой разглядывает украшения вокруг, отсчитывая минуты до побега. — Драко, милый, — Астория робко протягивает бокал с зельем, призывая сделать себя его рабыней на эту ночь. От обращения "милый" во рту привкус кислоты. Слизеринец забирает подарок из рук девушки и повинуясь неосознанному порыву интереса подносит его ближе. Сраный Мерлин. С каких пор амортенция пахнет ненавистной корицей? Мягкой, с нотками гвоздики. Желая доказать самому себе, что это лишь плод воспаленной фантазии, он бросает в кубок светлый волос. Жидкость из перламутрово-розовой превращается в кроваво-красную. И больше не напоминает о том, что под запретом. Жадными глотками брюнетка опрокидывает в себя путь, который не должна принимать. Робость в мимике лица меняется на блаженство. Грудью прижимается к парню и забрасывает руки на шею. Тепло ее тела отдается в паху приятным тянущим ощущением. И таким искусственным. Будто он заставляет себя почувствовать то, чего нет. Темные кудри щекочут лицо в фантомном удовольствии. В правильной близости, которая строится на чистоте крови. В рамках одной стороны. В обстоятельствах, созданных для наслаждения. Где-то пролегла граница, очертившая разницу потребностей и способы их удовлетворения. Можно утолить физическую жажду, отвернув девушку лицом к стене и раздвинув ей ноги. Получив при этом еще большее желание закрыть пустоту внутри. От которой заученные стоны Астории не помогут. Но попытаться можно. Нарисованные красной помадой губы оставляют след на его щеке. Горячее дыхание скользит вдоль подбородка. Рефлексы работают быстрее мозга, и мужская ладонь сминает кожу на ее спине, обтянутую легким шелком. Подсознание смеется над ним, и вместо жадных прикосновений в голове глупое воспоминание: золотые нити, скрепляющие обещание с гриффиндорской принцессой. Малфой усмехается иронии собственной жизни. Гринграсс отдала бы многое за то, чтобы получить статус, за который Грейнджер бы его убила. Или скоро убьет.

***

Приготовленное по рецепту Блейза зелье действительно оказывается действенным. Гермиона будто впервые просыпается в своей постели, небрежно шаря рукой по пустующему месту рядом. Но вторая половина кровати холодная, ведь там никого не было. Тот же цвет стен. То же мягкое покрывало. И только она другая. Товарищи шепчутся за ее спиной: игра в молчанку не прошла бесследно. Теплые улыбки таят в себе осторожность. Взгляды наполнены недоверием. Вздохи облегчения, когда она покидает комнату, догоняют и больно бьют по мягкому сердцу. Для нее больше нет здесь места. Годами создаваемый образ разлетелся на мелкие осколки. Острый ум, доброе начало и ободряющий тон стали обузой для общества. Теперь чужого общества. Гермиона штудирует план нового рейда, красным маркером оставляет заметки. Грюм молча наблюдает, одобрительно кивая. Когда их взгляды пересекаются, больше не хочется отвернуться. Ведь он стал одним из немногих, кто способен увидеть силу там, где другим доступна лишь сломленность. Быть лидером значит отличаться. И теперь на ней предостаточно знаков отличия. — Сколько пленных в этом лагере? — Около десяти, — коротко отвечает Аластор, отпивая из фляги. Поражение кожи заметно все больше, зелья перестали помогать, как раньше. Мракоборец стал передвигаться по штабу все реже, не желая демонстрировать слабость, равносильную потере уважения. Девушка тайно приносит ему еду в кабинет. Заваривает кофе крепче, чем привыкла пить. Путает кружки и морщится от горечи. Сегодня они должны отправиться в небольшую деревню в районе Новой Англии. Прошлый отряд угодил в ловушку по неопытности. Но ей куда приятнее руководить процессом отсюда. Лишь бы не делать вид, что все в порядке, встречаясь лицом к лицу с бывшими друзьями. Где-то в глубине души лелея сокровенную мысль о встрече с новым другом. — Ты быстро учишься, — замечает профессор и тянется к посоху. — И выбираешь топить свою тоску в деятельности. Гермиона задумчиво поднимает голову и несколько раз кивает. — Иначе я сойду с ума. Тихий голос наполнен честной грустью. Неконтролируемой, если на нее есть время. — Ты не можешь прятаться вечно. И для него эти слова равносильны приказу. Инструкции, которую нельзя нарушить. — Аластор, я... — Ты не овечка. Пора на охоту. Даже если выслеживать нужно своих. Она понимает его. Иносказательные формы слов, что призывают вернуться в свет. Вновь стать частью людей, которые не готовы принять ее. Но вернуться, даже если они не готовы. Потому что это нужно для самой себя.

***

Она видит платиновые волосы на очередной битве, но при первом же шаге он растворяется, словно избегая встречи. Чувство досады сидит на соседнем стуле, уничтожая придуманные сказки. Все же необходимость не синоним привязанности. Пора распутывать узлы на шее. Джинни тоже избегает когда-то близкую подругу. Она все еще обдумывает увиденное, которому не можем подобрать удачное объяснение. Его просто не существует. Но к этому девушка придет позже, сейчас нужно справиться с первой стадией шока. Гарри ведет себя по-особенному тихо. Ведьма гадает, известно ли ему о случившемся? Зеленые глаза спокойны. Или прячут осуждение за нелюбимым цветом, который ей так идет. Пытливый ум непрестанно строит догадки о содержимом шкатулки. Но Малфой снова не появляется. А вместе с ним не появляются и ответы. — Пойдем, пташка. Теперь нормальное проявление чудаковатой нежности. Утраченное доверие возродилось из пепла без помощи слез Феникса. Без помощи магии. — Такое чувство, что приговорены мы, а не он, — освобождение сковывающих мыслей тет-а-тет по старому холсту коммуникации. — Такова доля палача. Никто не говорил, что она завидная. Ведьма скупо хмыкает на замечание, вяло переставляя ноги. Видеть в чужих глазах беззаботность странно. Теперь люди вокруг чувствуют себя в постоянном давлении. Олливандер переставляет фигурки на столе, восторженно рассматривая расписанные одеяния. Морщины на лице стали глубже. Щеки впали. Немолодой мужчина вдруг постарел на десяток лет, что забрал у него Том. Грузное тело Аластора присаживается на стул напротив. Взгляд, полный бессознательного, на секунду поднимается на шум. — Здравствуйте, — Гермиона участливо склоняет голову. Он не смотрит на гостью, отворачиваясь в другую сторону. — Это должно было закончиться, — на плечо старика ложится ладонь, сплошь покрытая шрамами. От прикосновения он весь напрягается, словно это предшествует дальнейшей боли. И он прав. — Леггилименс! Тело тут же изгибается в судорогах. Немой крик запечатывается на сухих губах. Ему не пережить вторжение в ослабленный разум. Мы часто слышим фразу «зверски жестокий человек». Не задумываясь, что животное действует по наитию. Люди же тщательно взвешивают решение, прежде чем переступить через нравственность. Мысли не подсказывают, почему она не отворачивается. Почему не пытается остановить бесчеловечность, которую мало кто признает. Смерть умеет завораживать. Завлекать. Заставлять обращать на себя внимание. Тщеславная старуха, тлеющая углем во тьме, когда гаснет свет. Гермиона делает глубокий вдох. Олливандер выдыхает в последний раз. Воспоминания голубыми нитями опускаются в прозрачную колбу. Закупоренный кусочек жизни. Губы безмолвно шепчут слова прощания, не надеясь на прощение: чувство вины можно утопить в бокалах вина. — Том ищет волшебную палочку, — голос старика возвышается над ватной тишиной. Но взгляд собеседницы прикован к обмякшему телу. Смерть может выглядеть по-разному. Иногда ей присуща холодная красота бархатной обивки и красных роз на длинных ножках. Иногда она выглядит вымученной, как сегодня. — Бузина… — шепчет в ответ, вспоминая бессвязные слова продавца в темницах. Палочка. Камень. Плащ. Возможно, Малфой был прав: не стоит недооценивать мир магии. Здесь случается невозможное. Если Реддл верит в существование непобедимого оружия, глупо сомневаться в способностях воскрешения. Это не сказка. Не плод фантазии безумного автора. Это волшебная реальность, в которую нужно поверить. — Я должна идти, — на бегу кричит шатенка, плечом врезаясь в дверной проем. Забавно, что новостями желанно делиться не с Гарри. Не с Роном. Хочется смотреть в жестокие глаза, пересказывая, как на самом деле удивителен мир, в котором они оказались. Резкий тон настигает ее перед аппарацией. В каждом затишье своя истерика. Проще играть в молчанку, чем придумывать ответы там, где они причинят лишь вред. Капюшон спадает с каштановых волос, когда волшебница оборачивается и встречается с глазами, полными решимости понять. Но любую ли точку зрения? — Малфой на нашей стороне? — голос становится неувереннее от упоминания его фамилии. Будто она само по себе заключает в себе смертельное течение Стикса. — Скорее, на своей стороне. Уизли не понимает. Как можно выбрать третье, когда шахматная доска вмещает лишь черные и белые фигуры? — Ты доверяешь ему? Столько надежды услышать «нет». И ни единого шанса на успех. — В чем-то да. В чем-то нет, — почти с жалостью отвечает она, пытаясь подстроиться под тембр сожаления, которого не чувствует. — Он спас меня, Джинни. Он постоянно спасает ее. Гарри. Их всех. Но нельзя рассказать всей правды, рискуя потерять будущее и подвергнуть друзей опасности. Шестикурсница задумчиво сдвигает брови на переносице. — Я знаю, что не должна относиться к человеку плохо, не зная его истории. Но сейчас нет времени, чтобы выслушать каждого. И он опасен, Гермиона. Он спас тебя из-за Блейза, это не повод относиться к нему по-товарищески. Усмешка искажает молодое лицо. Губы шепчут фразу «по-товарищески», смакуя вкус не верного суждения. Рыжеволосая девушка приоткрывает рот, чтобы продолжить, но лишь молча всматривается в карие глаза напротив, окаймленные кольцами гнева. Люди быстро забывают добро, что другие совершили. Позабыв, что помощь — всегда обуза, которую нужно водрузить на плечи. Можно рассказать, как Малфой перенес ее за секунду до взрыва. Как он залечил порезы сектумсемпры, не вовремя брошенной Гарри. Или как он мстил людям, что мучили ее. Можно показать воспоминания, которым собеседница не поверит. Стена между ними выросла до высоты, что не перелезть, как обычный забор. Непонимание пустило корни, с которыми не справятся садовые ножницы из сада Нарциссы. Тайны работают одинаково. Стоит сундуку лжи захлопнуться, как его будет не вскрыть. — О чем ты думала, когда у меня был приступ? — неожиданно для самой себя спрашивает шатенка. Вранье отражается в мимике, как в зеркале. Уизли бегло передергивает плечами и опускает взгляд на гнилые половицы. Гниют не только они. — Я испугалась… Она шепчет что-то об инстинкте, что призывает защищаться. О том, что не знала, что делать. И что-то, что Гермиона уже не пытается разобрать. Стук в висках выбивает слова Малфоя, в которые было так приятно не верить. — К чему теперь вопросы о доверии, — семикурсница прерывает длинный поток слов. Накидывает капюшон, закрывая лицо от мира, и трансгрессирует в магическую часть Лондона. Уизли плачет, сжимая ладонью оборванную нить, соединявшую их раньше. Но здесь слишком тихо, чтобы заглушить беседу голосов в голове. Яркий удар молнии в пасмурное небо, что окрашивает серый в кислотно-зеленый. Змея выскальзывает из черепа и ползет вдоль облаков. Это привычка юного поколения ПСов. Спесивые послания в духе Лорда, сообщающие об их присутствии. Уже нужно бояться? Ведь страха больше нет. Она осторожно выглядывает из-за угла. Трое. Два парня и девушка. Звонкий смех молодых ребят эхом проносится по безлюдной аллее. Крики с проклятьям в адрес грязнокровок. Глупые шутки про их родителей. В ее венах теперь разная кровь. И какая-то из них бурлит от злости, напитывая воздух вокруг заряженными частицами. Злоба просит не только наказания. Но чего-то еще. Прятаться надоело до такой степени, что безрассудство говорит с ней. Убеждает, что один против троих — вполне себе успешная схватка. Глухие шаги под тусклый свет фонарей. Оконные ставни спешно захлопываются по обе стороны. Будто так люди спасутся от ребяческой жажды смерти. Игривые пальцы вскидывают палочку, выпуская бомбарду на дома в жилом квартале. Фанатичные улыбки. Снова смех в обломках чужого дома. У нее тоже был дом. Брюнетка первой замечает присутствие четвертого. Неумело кидает Аваду, промахиваясь сантиметров на тридцать. Гермиона усмехается боевой неопытности, продолжая приближаться. — Хочешь поиграть с нами? Империо! Его прицел работает лучше. Но не лучше рефлексов врага. Ведьма останавливается и скидывает капюшон. Ей хочется быть узнанной. Хочется доказать самой себе, что она справляется без помощи. Что она значит многое сама по себе. В глазах трио мелькает тень страха. Малфой говорил, что она отмечена красным в их лагере. Опьянение собственной силой заставляет губы изогнуться в неприятной приветственной улыбке. Точно такой же, что она видела на лице Драко в день, когда все изменилось. Темноволосый парень сплевывает под ноги, показывая пренебрежение. Которое на самом деле притворно прячет за собой испуг. — Грязнокровка! Она давно не слышала этого обращения из уст ровесников. Как и перестала принимать слова за оскорбления. Ее кровь действительно не чистая. Не до конца. — Сдохни! Зеленый луч летит в область сердца. Ведьма успевает заметить, что сгусток магии на самом деле имеет в себе разные оттенки. Невербальное Протего рассеивает проклятье, мелкой крошкой разбрасывая в стороны. Страх навевает суету. Поглощенные этим чувством, противники делают необдуманные выпады. Не успевают увернуться от режущих, застывая в неудобных позах. Они не бойцы. Они глупые дети, решившие, что им дозволено быть сильнее. Но все это иллюзия, просачивающаяся в реальность под темные заклинания из ее палочки. Ненависть приводит к ошибкам. Умение осознаться, замедлиться приближает к цели, даже если ситуация патовая. Вовремя остановиться – это искусство останавливать время, доступное только сильным личностям. Древко в руке нагревается. Огонь оставляет цепь болезненных ожогов на теле девчонки. Она кричит от боли и валится на землю, отползая под защиту груды бетона и деревянных балок. Война увеличивает болевой порок. Ожог даже не считается за увечье. Ничего не считается, пока ты в сознании. Ты обязан бороться. Воздушный поток бьет молнией второго парня. Он падает на колени и пытается сдержать судороги. Но ее злость сильнее его желания жить. Вены на лбу противно надуваются от напряжения. Запитанное электричеством сердце бьется слишком быстро, чтобы не сдаться. — Сука! Девушка пропускает удар в челюсть. Влажный хруст. Темнота на несколько взмахов ресниц. И холодящую ладонь прохлада рукоятки кинжала. Помимо магии у них есть грубая сила. о которой все забывают. А ее стоит опасаться. Свирепый и безумный в борьбе за жизнь он сжимает горло волшебницы. Где же потерялась граница самосохранения? Ей слишком хорошо известно, что смерть не придет сегодня. — Грязнокровная тварь! Темный Лорд всех вас уничтожит! Хватка слабых от дрожи рук ослабевает, давая возможность сориентироваться. — Ты до этого не доживешь, — хрипит Гермиона, выхватывая нож из кабуры на бедре. Сложно предугадать действия соперника без опыта за плечами. К сожалению, его случай таков. Брызги крови стекают по женскому лицу. Он перекатывается вбок и ладонью зажимает рану. Тянется к палочке, но так боится, что будущее не наступит, что лишь нервно шарит по своему телу. Суета. Лишние движения, на которых нет время. Гриффиндорка садится на сырую брущатку и внимательно наблюдает за борьбой. Ведь ей заранее известен победитель. Язык тянется к красным каплям, стекающим по губам. Забавно. Кровь на вкус у всех одинаковая. Небо рассеивается и сбрасывает с себя остатки грязных отпечатков ПСов. С крыши соседнего дома взлетает черный ворон, изящно взмахивая крыльями. — Сукин сын, — шепчет Грейнджер, наблюдая за очередным побегом. Малфой действительно избегает ее. От этого хочется сойти с ума. Первый признак безумия — видеть то, чего нет. Второй — говорить об этом. Третий — скучать по слизеринцу. Вязкий всхлип. Она вновь оборачивается на утопающего, для которого не бросит спасательный круг.