Часть 5

Обилие сладкого на столе внушало некоторые подозрения. То ли это ради меня так расстарались, то ли Его Темнейшество отмечал какой-то праздник. Ну или просто любил сладкое, этот вариант тоже был. Я вот сладкое не просто любил, а обожал, поэтому осуждать никого не собирался. Немного поколебавшись, я сел за стол. Повертел головой. Никакого живого мной замечено не было. Здраво рассудив, что вряд ли кто будет осуждать меня за отсутствие манер, я задумчиво пододвинул к себе супницу. Пахло просто божественно. Я уже потянулся за половником, когда заметил, что в столовой я не один. Даже вздрогнул от неожиданности. В дальнем конце огромного стола сидел Герпиус. Сидел он не во главе — почётное место пустовало, а по правую сторону, причём сидел так, что моих тётушек хватил бы удар, если бы они увидели это: весь скрученный, как креветка, одна нога прижата к груди, в правой руке книжка непонятного происхождения, а в левой он держал печенье, то и дело макая его в чай. — Доброе утро, — немного ошалело поздоровался я. — Угу, — буркнул Герпиус, ненадолго оторвавшись от чтения и кинув на меня мрачный взгляд. Под глазами у него обнаружились чёрные круги, которых вчера явно не было. — Доброе. От его взъерошенного вида у меня возникали разного рода сомнения. Например, сомнения в том, знал ли он о существовании такой замечательной вещи, как расчёска, или хотя бы о банальных чарах гламура. Волосы, вчера идеально уложенные, сейчас топорщились самым невероятным образом. Создавалось ощущение, что он всю ночь занимался тёмными злодейскими делами. Интересно, что такого злодейского он мог делать всю ночь? Или не всю? Вопросы, вопросы... — А вы, — я запнулся, пытаясь сформулировать вопрос деликатно, — вы вообще ложились? Герпиус перевернул страницу, даже не взглянув на меня. Печенье в его руке совершило очередное погружение в чашку, откуда было извлечено уже с заметно обвисшим боком. — Это лишнее, — философски заметил он, доедая печенье, — сон — переоценённый процесс. Вот, например, Великий Магистр Сардуук Третий спал раз в столетие и создал империю. — И умер в двести тридцать семь лет от истощения, — машинально возразил я, припоминая лекции по истории. Герпиус поднял на меня взгляд. В нём читалась глубокая обида, но испугаться мне как-то не случилось. В своё оправдание могу сказать, что в таком расхристаном виде страха он не внушал совсем, и выглядел... Ну, даже ректор Академии выглядел страшнее него, а ведь он человеком был практически беззлобным! — Вы портите мою мотивационную речь, — сообщил Тёмный Лорд и откусил сразу полпеченья. Я решил не развивать опасную тему и наконец-то налил себе супа. Аромат поплыл такой, что у меня даже мысли о мёртвых императорах выветрились. Я сделал глоток и чуть не заурчал. Кормят здесь явно лучше, чем в студенческой общаге. Этот факт как-то подозрительно быстро примирил меня с моим нынешним положением, и в течение следующих десяти минут я молча поглощал всё, до чего мог дотянуться. — А вы всегда завтракаете один? — спросил я, тоскливым взглядом окидывая клубничные тарталетки. К сожалению, еды в меня больше не помещалось. — Обычно да, — буркнул Герпиус, не отрываясь от книги, — Моргрима нет. Он всегда занят. — А-а-а, — глубокомысленно протянул я. Ну да, особенно после того, что произошло. Не удивлюсь, если Сальховы уже устроили ему выволочку. Это они умели: недаром об их мстительности ходили преинтереснейшие слухи. Впрочем, вину за похищение было очень легко свалить на ректора, а вот у того вряд ли бы получилось отвертеться... Интересно, кому поручили официальное расследование? А было ли оно вообще? Или Канцлер всё спустил на тормозах? Нет, вряд ли даже у него бы получилось. Я вздохнул. Весьма печально осознавать, что мои способности к анализу вообще ни к гворкам. Ни додумать события, ни предсказать... Интересно, как там Одри? Может, Сальховы даже ничего и не знают, вдруг её выкинуло где-нибудь над озером или и того хуже — на другом континенте? Оттуда было бы затруднительно не то что домой вернуться, а даже весточку послать. Только этого не хватало! Я раздражённо тряхнул головой, старательно запихивая лишние мысли в глубину разума. Не то чтобы я не волновался об Одри, но гадать можно было вечность и так и не угадать, а травить себя бессмысленными «если бы» я не любил. Лучше уж просто не думать об этом. Для того чтобы качественнее не думать о неприятном, я решил отвлечься на наблюдение за Тёмным Лордом. Предполагаемое Великое Зло вело себя совершенно не по-злодейски: он продолжал увлечённо читать какой-то научный трактат и совершенно не обращал на меня внимания. Даже редкого и вскользь брошенного взгляда не удостаивал. И кто так за пленниками следит, спрашивается? — Вообще-то, — не выдержал я, — за пленными полагается следить. Интересоваться, не сбежал ли кто, не наложил ли на себя руки от ужаса плена. — Вот именно, — неожиданно поддержал меня чужой голос. Да чтоб его! Нигде нет покоя! Я вздрогнул и попытался сползти под стол. Герпиус брата тоже не ждал — вон как подпрыгнул! И торопливо попытался принять подобающее положение, то есть выпрямиться и убрать ноги со стула. Книга исчезла в неизвестном направлении, горка печенья — тоже. Метаморфоза заняла примерно полторы секунды и была бы идеальной, если бы не волосы, которые продолжали торчать во все стороны, и чёрные круги под глазами, что придавало ему вид взъерошенной вороны. — Доброе утро, брат, — произнёс Герпиус голосом, который стал на октаву ниже и на порядок увереннее. Ну надо же! Я подавил желание мерзко захихикать, не испытывая ни капли сочувствия. Теперь Герпиус больше напоминал себя вчерашнего, но я, честно говоря, теперь вряд ли бы когда-нибудь смог начать его бояться. — Доброе, — благодушно отозвался Моргрим и привычно сел во главе стола. — Как спалось? Судя по тому, как нахохлился Герпиус, не одному мне почудилось ехидство в этом вопросе. — Просто прекрасно. — Рад слышать, — Моргрим потянулся к чайнику. Движения у него были плавные, неторопливые, и от этой неторопливости почему-то делалось не по себе. — Полагаю, вой из твоих лабораторий мне послышался. Так вот что это было. А я грешным делом успел подумать, что у меня на нервной почве и галлюцинации начались: где это видано, чтобы посреди ночи что-то бухало и завывало... Привидений-то здесь нет, я успел проверить! — Это был контролируемый эксперимент. — Разумеется. Повисла пауза. Моргрим невозмутимо налил себе чай, добавил сливки — меня передёрнуло от такого извращения — и повернулся ко мне. Взгляд у него был такой, словно он только что вспомнил о моём существовании, хотя я был абсолютно уверен, что он заметил меня ещё до того, как вошёл. — А вам как спалось, юный Регнус? — Э-э... Неплохо, спасибо. Кровать удобная. И подушки. Подушки очень... пушистые. Боги, что я несу? Моргрим чуть приподнял бровь — всего на миллиметр, но этого хватило, чтобы я почувствовал себя идиотом. — Рад, что подушки пришлись вам по вкусу, — сказал он совершенно серьёзно, и именно эта серьёзность заставила меня заподозрить, что надо мной издеваются. — Герпиус, ты показал нашему гостю замок? — Он не гость, — буркнул Герпиус, — он пленник. — Тем более, — Моргрим отпил чая, — не дай магия заблудится по пути в собственную спальню и мне придётся снимать его с крыши. Итак? И он выжидательно уставился на Тёмного Лорда. Минуты через две — как жаль, что благословенное молчание продлилось так недолго, ну кто мешал им ещё поиграть в гляделки, а? — Тёмный Лорд нехотя нарушил молчание. — Я собирался, — Герпиус скрестил руки на груди. — После завтрака. — После завтрака ты пойдёшь спать, — ровным тоном произнёс Моргрим. — Я не устал. Моргрим даже не стал спорить, а продолжил молча смотреть: вложи он в этот взгляд хоть каплю магии, то макушка Тёмного Лорда начала бы дымиться. А так просто задрожал пол. Я торопливо подхватил свою чашку (с нормальным чаем, а не той молочной гадостью, которую пил Канцлер) и уже не так торопливо её осушил. Приподнялся на цыпочках, нагло пользуясь тем, что за мной никто не следит, и заглянул в кувшин: там подозрительно близко к краям плескалось что-то алкогольное. Интересно... Эти двое продолжали играть в гляделки, но Герпиус снова сдался первым. — Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Может быть, я немного устал. — Немного, — эхом повторил Моргрим. — Самую малость. — Разумеется. Герпиус шумно выдохнул, откинулся на спинку стула и, кажется, забыл, что пытался выглядеть величественно, потому что снова подтянул колено к груди. — Два часа, — сказал он тоном человека, идущего на невероятную жертву. — Четыре. — Три. — Четыре, — повторил Моргрим тем же тоном, и я понял, что торг здесь был чистой формальностью. Герпиус, судя по выражению лица, тоже это понял. Он бросил на брата взгляд, полный вселенской тоски, но промолчал. Потом перевёл этот же взгляд на меня — видимо, в поисках сочувствия. Я старательно изучал напиток в своей чашке. На вино не похоже, но запах был интригующий... — Экскурсию проведу я, — сказал Моргрим, и от этих слов у меня что-то неприятно ёкнуло в животе. Одно дело — завтракать в компании растрёпанного Герпиуса. И совсем другое — бродить по тёмному замку в компании старшего из братьев, который, в отличие от младшего, действительно внушал нечто среднее между уважением и желанием оказаться в другом полушарии. — Чудесно, — выдавил я, — обожаю экскурсии. Герпиус фыркнул в свою чашку. Потом зевнул — широко, отчаянно, как кот, — и тут же попытался сделать вид, что ничего не было. — Иди спать, — сказал Моргрим, не оборачиваясь. — Я не доел пе... — Потом доешь, никто его не отбирает. Герпиус предпринял последнюю попытку сохранить лицо: медленно, с достоинством поднялся из-за стола, поправил рукава рубашки (будто это могло компенсировать полный разгром на голове) и направился к двери. Величественность походки слегка подпортило то, что он на секунду задержался у стола, цапнул с блюда пригоршню печенья и только потом направился к выходу. У самых дверей он замер. — Не показывай ему библиотеку. — Почему? — одновременно спросили мы с Моргримом. Герпиус замялся. На его лице промелькнуло нечто подозрительно похожее на смущение. — Там беспорядок, — буркнул он и исчез за дверью прежде, чем кто-то из нас успел это прокомментировать. Мы с Канцлером остались одни. Я вдруг очень остро осознал, что сижу за одним столом с человеком, которого половина Империи считала воплощением зла (опционально: иногда добра, в зависимости от того, насколько сильно говоривший поддерживал нынешнего Императора), а вторая половина предпочитала вообще не упоминать вслух. Моргрим допил кофе. Поставил чашку. Промокнул губы салфеткой — и даже в этом простом жесте было что-то пугающе элегантное. Титул Великого Зла подходил ему гораздо больше, чем брату. Может, Герпиус вообще не Тёмный Лорд? Я же так и не уточнил этот момент... А сейчас даже неприлично почти. — Итак, — сказал Канцлер, поднимаясь, — начнём, пожалуй, с западного крыла. Там меньше всего шансов на что-нибудь наткнуться. — На что-нибудь? — переспросил я, тоже вставая. — Иногда у Герпиуса случаются приливы творческого вдохновения,— весьма туманно пояснил Моргрим. Коридор за дверью столовой оказался длинным и — какое разочарование! — светлым. Никаких мрачных факелов с синим пламенем, поросших мхом чёрных камней... Ничего примечательного, обычный замок, даже Академия была пострашней. В первые пару месяцев, конечно: потом я привык и перестал шугаться всего подряд. А вот повисшее молчание меня угнетало. Моргрим шёл молча, никак не комментируя места, по которым мы проходили. И это называется экскурсия? Ужасно, одна звезда. Мы прошли мимо ряда портретов, на которых были изображены существа, которых я предпочёл бы не рассматривать близко, и свернули в более широкий коридор с высокими стрельчатыми окнами. За окнами обнаружился пейзаж, от которого у меня перехватило дыхание — и не в хорошем смысле. Серое небо, чёрные скалы, и где-то далеко внизу — бурлящее море цвета расплавленного свинца. — Западное крыло, — наконец объявил Моргрим. — Здесь расположены гостевые комнаты, малая библиотека — не та, в которой беспорядок, — и оранжерея. Восточное крыло — личные покои, туда без приглашения лучше не заходить. Северная башня — лаборатория Герпиуса, и туда не стоит заходить вообще, если вам дорога ваша нынешняя физическая форма. — А южная башня? — Ваши покои и прилегающие к ним помещения. — Целая башня? — не поверил я. — Вы предпочли бы подземелье? — Нет-нет, меня всё устраивает, — торопливо согласился я. Ужасно хотелось спросить, сколько меня планируют держать в этом замке, раз уж выделили целую башню, но спрашивать было боязно. Вдруг окажется, что навсегда? А так хоть надежда на лучшее остаётся. Ещё хотелось узнать, что со мной собираются делать, но по той же причине я этот вопрос не задавал. В том же неприятном молчании мы прошли ещё несколько коридоров. Стоило отойти от окон, я сразу же пожалел об этом — вспоминалось море, и меня странно влекло к этим серым волнам. Море здесь очень отличалось от того, что я видел раньше. В отличие от замка, оно было под стать Великому Злу, и от этого становилось не по себе. Невольно отметилось, что ни за время нашей экскурсии, ни до этого я не увидел слуг. Здесь словно не было других живых, кроме меня и двух братьев. И никакой особой магии я тоже не чувствовал. Но так же не могло быть. Значит, я что-то упускал, причём капитально. Надо бы вечером походить по замку. Моргрим же не будет за мной хвостиком ходить всё время, значит, в какой-то момент я смогу ускользнуть и разобраться в происходящем. Может, в библиотеку заверну, посмотрю, что там за беспорядок.

***

Первое, что Одри почувствовала — удар. Не о землю, о нет! Землю она ощутила уже потом, когда перекатилась по чему-то мокрому и колючему и замерла лицом вниз, вцепившись пальцами в траву. Удар был другой, гораздо более сильный: из неё словно выдернули позвоночник и вставили обратно, но не совсем правильно. Связь с Регнусом оборвалась. Пустота на её месте была такой оглушительной, что Одри на несколько секунд забыла, как дышать. Вспоминать это было тяжело. Вдох. Выдох. Ещё раз. Рёбра протестовали, в горле стоял привкус меди и чего-то горелого. Магический резерв был выпит почти досуха — на дне плескалось что-то жалкое, едва хватало на то, чтобы не перекинуться. Одри разжала пальцы. Под ногтями была земля. Мокрая, чёрная, пахнущая прелой листвой и грибами. Лес. Она в лесу. Это хорошо. Лес — это укрытие, это пища, это... Добыча. Мысль пришла и ушла, скользкая, привычная. Одри стиснула зубы и заставила себя сесть. Не добыча. Ресурсы. Она всё-таки человек, она мыслит как человек, она использует человеческие слова. Ресурсы, укрытие, ориентиры. Вот так. Хорошо. Её трясло. Мелко, противно, остановить это усилием воли не получалось. Тело реагировало на истощение единственным известным ему способом — требовало тепла. Много тепла. Того жара, что поднимается из самого нутра, расходится по венам, плавит кости и... Нет. Нет, нет, нет. Одри с силой прикусила внутреннюю сторону щеки. Боль — острая, человеческая, совершенно неправильная — немного прояснила голову. Она огляделась. Лес был незнакомым. Высокие деревья, покрытые серебристым лишайником, извивались корявыми стволами. Между ними стелился туман, густой и низкий, едва доходивший до колен. Света было мало: то ли раннее утро, то ли поздний вечер, то ли здесь всегда так. Пахло сыростью, хвоей и — она втянула воздух глубже, прежде чем успела себя остановить — чем-то живым. Тёплым. Бум-бум-бум... Здесь было много жизни: где-то вдали вышагивали олени, под ногами, совсем-совсем близко, бегали грызуны... У них была горячая, вкусная кровь... Одри зажмурилась. Прекрати. Она медленно поднялась на ноги. Колени подгибались, голова кружилась, но она стояла. Нельзя падать, нельзя поддаваться, нельзя перекидываться... Ты — человек, ты — маг, ты — Сальхов, а потому веди себя подобающе. Мальгус. То есть Регнус. Мысль о нём ударила неожиданно, и Одри замерла, прислушиваясь к себе. Что это было? Вина? Нет, решение было правильным. Единственно правильным. Он сам сказал — бросить. Она бросила. Логично, рационально, эффективно. Один спасшийся лучше, чем ноль. Элементарная арифметика. Так почему же ей так паршиво? Остатки связи работают, это точно не её чувства, верно? Отец рассказывал ей о Регнусах и о их магии, проклятые паразиты, слабаки, хорошо, что вымерли... Сейчас остатки связи исчезнут, и ей снова расхочется его защищать. — Он мне не стая, — прошептала Одри вслух и тут же оглянулась, проверяя, не слышал ли кто. Никого. Только лес, туман и далёкий крик какой-то птицы. Одри выдохнула, провела ладонями по лицу: пальцы были ледяными и мелко дрожали. На левой ладони всё ещё виднелись следы рун, которые нарисовал Маль... Регнус. Кровь Первородного. Она до сих пор слабо мерцала, золотистая, неправильная, и от неё исходило тепло. Одри должна была догадаться раньше: слишком много знаний для студента из народа, слишком наигранное поведение, слишком... Слишком много «слишком». Но она не догадалась, потому что кто в здравом уме будет искать наследника свергнутых Регнусов в столице? Да ещё и в Академии, в самом её сердце. Ладно. Потом. Сейчас надо подумать о том, как добраться домой. Одри оценила своё состояние. Магический резерв почти пуст, восстановится через несколько часов, если не тратить. Физическое состояние терпимое. Ничего не сломано, серьёзных ран нет. Из полезного только три из четырёх серебряных браслетов, и где только потеряла четвёртый? Наверное, при телепортации... Ну и ладно, заберёт потом из аудитории. Она снова вздохнула, на этот раз позволяя себе то, что обычно давила. Запахи хлынули потоком: земля, вода, древесная смола, мох, грибы, мелкая живность в подлеске, что-то крупнее — олень? — далеко на западе. И ещё — дым. Слабый, почти неуловимый, но определённо дым. Очаг. Жильё. Юго-запад. Далеко — может, час пешком, может, больше. Но направление есть, осталось дойти. Желательно не сорвавшись по дороге в совершенно дикую и не подобающую людям погоню за мышами. Одри двинулась вперёд, стараясь ступать осторожно. Получалось плохо: ноги проваливались в мягкую почву, ветки цеплялись за подол платья, а туман делал каждый шаг неуверенным. Ужасно неудобно: как легко было бы, если бы она могла взлететь или хотя бы перекинуться... Одри остановилась и с силой ущипнула себя за предплечье. — Ноги, — сказала она вслух, твёрдо, — это называется ноги. У меня две ноги и две руки. Я хожу вертикально. Я — человек. Обычно ей удавалось обходиться без слов. Но сейчас вокруг было слишком много соблазнительных запахов, слишком много ощущений, и она была слишком уставшей, слишком вымотанной и ей хотелось, так хотелось!.. Минуты складывались в десятки минут, туман не редел, но запах дыма становился отчётливее. К нему примешивались другие — животный жир, что-то варёное, мокрая шерсть. Деревня или хутор. Интересно, где она? В какой части Империи? Или вообще за её пределами? Нестабильный портал мог выбросить куда угодно — от соседнего графства до другого континента. Регнус сам сказал, что не знает точку выхода. Мог бы и промолчать, между прочим. Было бы не так страшно прыгать. Хотя нет. Она бы прыгнула в любом случае. Деревья начали редеть. Между стволами замелькали просветы, и вскоре Одри вышла на опушку. Перед ней расстилался пологий склон, покрытый жухлой травой, а внизу — десяток приземистых домов с соломенными крышами, окружённых покосившимися заборами. Из труб поднимался дым — тот самый, который она учуяла ещё в лесу. На окраине деревни паслись козы. Обычные, ничем не примечательные козы. Бум-бум-бум... К горлу поднялось горячее, едкое, требуя зарычать и выпустить клыки, зарыться в шерсть и забрать эту жизнь себе... Одри закрыла глаза. Сосчитала до десяти. Открыла. Потом она расправила плечи, пригладила волосы — насколько это было возможно — и начала спускаться по склону. Походка у неё была ровная, спина прямая. Настоящая Сальхов — даже в грязном платье, с пустым резервом и после нестабильного портала. Идеальная осанка, идеальное самообладание. Первым человеком, которого Одри встретила, была пожилая женщина, тащившая ведро воды от колодца. Очевидно, чужаков здесь видели редко или просто Одри выглядела слишком плохо, потому что женщина, увидев её, охнула и едва не выронила ведро. — Милая! Да на тебе лица нет! Что случилось? Откуда ты? Одри открыла рот, но слова не шли. В голове шумело образами, мыслечувствами, а вместо слов в голове крутилось: опасность-нет-не-опасность, старая-слабая-не-угроза, помощь-тепло-еда-укрытие. И ей потребовалось несколько мучительных секунд, чтобы перевести всё это на человеческий язык. — Я... заблудилась, — выдавила она наконец, и голос прозвучал почти нормально. — Не подскажете, где я нахожусь? Женщина поставила ведро и подошла ближе. Одри заставила себя не отступать. Чужие руки — тёплые, шершавые, пахнущие мылом и луком — легли ей на плечи. — Бедняжка, да ты вся дрожишь! Пойдём-ка в дом, согреешься. Это Выселки, милая. Графство Тирренское. Графство Тирренское. Одри мысленно развернула карту Империи. Север. Далёкий север, почти у границы с Пустошами. До столицы — недели две верхом, до Академии — ещё дальше. До ближайшего крупного города с телепортационным узлом... — А до Тиррена далеко? — спросила она, позволяя женщине вести себя к дому. — Ох, далеко, милая. Дня три, если по тракту. А ты одна, что ли? Без лошади? — Без всего, — честно ответила Одри. Женщина зацокала языком, запричитала что-то о разбойниках и лихих людях, и Одри позволила ей. Пусть думает, что хочет. Разбойники — прекрасная легенда, правдоподобная... Может, она так и скажет, когда вернётся. Смешно. Дом оказался маленьким, тёплым и невыносимо уютным: низкие потолки, закопчённые стены, запах хлеба и сушёных трав. Одри усадили у печи, сунули в руки кружку с чем-то горячим. Она обхватила её обеими ладонями и наконец позволила себе перестать дрожать. Тепло. Настоящее, живое тепло, не от магии и не от того, другого источника. Одри сделала глоток. Отвар был горьковатый, с какими-то травками. Не вовремя пришла мысль, что её могли отравить, что нельзя принимать чужую пищу, не проверив... На этот раз обошлось, напряжение понемногу отпускало. Не до конца — до конца оно не отпускало никогда — но достаточно, чтобы мысли перестали метаться и выстроились в подобие порядка. Итак. Что она имеет. Она жива. Это раз. Она на территории Империи. Это два. Она знает, где находится. Это три. Регнус остался в подземелье Тёмного Лорда. Это... Одри поставила кружку. Руки снова начали дрожать, но на этот раз не от холода. Она его бросила. Он сказал — бросить, и она бросила. Правильное решение. Единственно правильное. Рациональное. Логичное. Так поступил бы любой нормальный человек. Бросила красоту-хрупкость-тепло. Одри стиснула зубы так, что заныли челюсти. Он сам предложил план. Он сам сказал: бросить. Он трус, паразит, обманщик, все Регнусы такие, им верить нельзя, завлекут, бросят... Принятие-сила-хрупкость. Хитрость-красота-золото. Сияние-мягкость-вечность. Мыслеобразы шли совсем спутанные. Если бы она была чуть постарше, если бы получше знала, как работать с этим, то, наверное, поняла бы, что это значит. А так — одни противоречия. Женщина — Марта, кажется, она назвала своё имя, но Одри не была уверена — что-то говорила. Про еду, про ночлег, про то, что утром можно будет отправить весточку в Тиррен с торговым обозом. Одри кивала, улыбалась — правильной, человеческой улыбкой, которую отрабатывала перед зеркалом с восьми лет — и думала. Ей нужно добраться до Тиррена. Оттуда — связаться с отцом. У них есть ресурсы, связи, влияние. Выяснят, кем был похититель, почему так похож на Канцлера — просто одно лицо... Или ей привиделось? Нет, точно было, и ощущения похожие. Потом она расскажет про Мальг... Регнуса и... Мысль была неприятной, но Одри заставила себя её додумать. Очевидно, его убьют. Но эта логичная и правильная мысль вызывала в ней непонятное неудовольствие. Такое красивое-сияющее-золотое — и исчезнет? Нельзя... Такое драгоценное-тёплое-хрупкое надо беречь, положить рядом с другим золотым-красивым и... Нет, не думать! Это неправильная мысль, глупая: люди о таком не думают. Значит, ей тоже думать о таком не надо. Регнус — последний из императорского рода. Если об этом станет известно... Нет, не «если». Когда. Тёмный Лорд наверняка уже понял. Кровь Первородного невозможно скрыть в ритуальном круге, Регнус сам это знал. Именно поэтому он и решился на побег — потому что терять было нечего. А она его бросила. — Милая, ты меня слышишь? Одри моргнула. Марта стояла перед ней с тарелкой каши и смотрела обеспокоенно. — Простите, — Одри снова улыбнулась, — задумалась. Спасибо вам. Вы очень добры. Она взяла тарелку. Каша была простая — на воде, с маслом и щепоткой соли. Одри съела всё, подавив желание вылизать тарелку. Потом съела ещё одну порцию. От третьей пришлось отказаться: не стоит лишний раз привлекать внимание, да и объедать хозяйку не хочется. После еды стало лучше. Не хорошо — до «хорошо» было как до столицы пешком — но терпимо. Резерв начал медленно восстанавливаться: по капле, по крупице. К утру, если повезёт, она сможет хотя бы послать магический сигнал. Не до столицы — слишком далеко — но до Тиррена, может быть, дотянется. Марта постелила ей на лавке у печи. Одри легла, накрылась тяжёлым шерстяным одеялом и уставилась в потолок. Доски были старые, потемневшие от копоти, с трещинами, в которых наверняка жили пауки. Где-то рядом копошились маленькие-тёплые-защищать — дети, надо думать словами, не мыслеобразами, — и то и дело шептались, пока на них не шикнут взрослые. Интересно, как она смогла пропустить и не сразу осознать, что в доме не только Марта? Мысли в последнее время формировались с трудом, сказывалось отсутствие магии. Без неё сразу хотелось вернуться в привычное состояние, но нельзя было... Отец сказал, что она человек, поэтому надо им быть. Сон не шёл. Вспоминался Дерек. Он, конечно, был раздражающим и громким, но всё-таки смерти не заслужил. И Тайрус, и Тиан, они все не заслужили... Одри старательно повторила это несколько раз, но положенного сочувствия не почувствовала. Плохо. А вот к Мальгусу — нет, он Регнус — отнюдь не чувствовалась положенная ненависть. Было, конечно, раздражение, потому что — ну кто так шутит, кто шутит, когда его вот-вот убьют? — и всё, если не считать совсем не понятного чувства вины. Одри перевернулась на бок. За окном стрекотали сверчки, рядом раздавалось чьё-то дыхание, биение сердец — мирные, домашние звуки. Она должна была чувствовать себя в безопасности. Не чувствовала. Чудилось чьё-то внимание. Злое, раздражённое, несоизмеримо могущественное. Это могла быть игра утомлённого разума — а могла и не быть. Если Канцлер и впрямь был родственником похитителю, то он её искал. Хотелось верить, что не нашёл и не найдёт, но всё равно было страшно. Пришлось накрыться одеялом с головой. Это было совершенно глупо и нерационально, но почему-то помогало.