Дневник I. Канарейка

1975 год В темной тишине выбитых зубов мне мерещится шорох. Я выдумал это предложение, пока мыл чашку. Оно пришло в голову резко и как мозги прострелило. Красиво, правда? Завораживает. Потому что тут отсылки сразу к трем органам чувств. Заставляет задуматься. Я ковырялся зубочисткой в зубах, рассказывая про предложение маменьке. Маменька слушала меня плохо — её мозги поглотили новости об убийстве этих двух безмозглых дурнев — парня и парня — я уже забыл их имена, потому что даже их имена безмозглые, хоть и начинаются на одну букву. Бесполезные куски дерьма, как и тот, алкаш, громче всех орал про туннели, так орал, что попался. Это я. Всё придумал. Это я самый умный. Теперь они уже уволить меня не хотят. Я не ору о своих успехах в пабах, потому что я умный. А они нет. Даже не заметили, что имена начинаются на одну букву. Маменька увлекалась нумерологией, она бы оценила. Но маменька уже исчезла. Почему исчезла, спросите меня вы, безусловно внимательные читатели моего маленького звучного дневничка? Не может же другой человек взять и исчезнуть — если речь, конечно, не идет о мистике. Дело в том, что маменька умерла давно, а то, что я вижу маменьку, лишь работа моего богатого воображения. Некоторые люди, глупые люди, примут маменьку за болезнь, шизафрентию, к примеру, обзовут меня грубо психом, но я-то в своем сознании разбираюсь, поэтому маменька — плод моего воображения. Возможно, чуть больного. Но не шизафрентия. Нет. Ведь я различаю очень хорошо, что реально, а что нет, но иногда всё же обманываюсь, как с двумя дурнями. Однажды я выпросил у маменьки купить птичку. Канарейка сидела на жордочке в клетке и пела отрывисто, мелодично. Мне нравилось смотреть, как она поворачивает головку и чистит свои маленькие желтые пёрышки. Маменьку раздражал ее трёп, и она сказала избавиться от канареечки. Я достал канареечку. Она была ломкая. Я сжал пальцы так сильно, что желтые перья полезли сквозь оконные щели кулака, кровь и мясо как желе просочились, и трели стихли. Я разжал кулак и всмотрелся в месиво. Оно было некрасивым, как говяжий гуляш, ее косточка впилась в ладонь и к канареечной крови добавилась ещё и моя, мне не было особенно больно, я был задумчив и уклончиво угрюм. Я думал, где же в этой канареечной фрикадели прячется птичье пение? Откуда оно порождается? Сомневаюсь, что у канарейки есть душа, для души канарея слишком маленькая. И тогда я в первый раз задумался о чувствах. О настоящих чувствах, тогда я ещё, конечно, был ещё маленький — что-то около семи — и не мог так хорошо сформулировать термин «настоящие чувства». Наверное, настоящее чувство порождает в канарейке пение. А люди так могут? Испытывать такое чувство, чтобы даже, возможно, запеть? Тогда я подумал, что да, тогда же я любил маменьку, но она разочаровала меня, как и другие, и я так уже не думаю. Последние вот не смогли. Жалкие, грязные, совсем не желтые, они испуганно выли там, в туннелях, не пели, — они не смогли стать канареечками. Возможно, я сделал неправильно, возможно, не стоило заострять свое внимание на подростках… Но об этом я подумаю потом, сейчас мне пора на работу. Мою скучную, но важную работу, будем надеяться, дорогой читатель, что всё пройдет успешно. А чуть позже, когда все успокоятся, я попробую ещё. Возможно, человеку, чтобы петь, нужна пара. Я подумаю, читатель. Подумаю. И ты подумай. * Оскар Уайльд очень интересный. Я прочел «Саломею» пятнадцать раз. Мне нравится Саломея. Но она тупая сука.