Часть 2. Lost in the Supermarket

2007 год Дом молчал. Марк посмотрел на часы. Начало восьмого. Марта должна быть уже дома. По их негласному расписанию. Он снял ботинки и поставил их на полку для обуви. Чёрных лоферов Марты там не было. А в раковине не было привычного развала посуды, который Марта устраивала, стоило ей лишь зайти на кухню. Марк аккуратно положил пакет со свежей рыбой в раковину — совещание закончилось сегодня раньше обычного, и он успел заехать на рынок Биллингсгейт, купил морской язык, Марте он нравился под сметанным соусом… Марк вымыл руки и проверил телефон, вдруг пропустил сообщение — ничего. Набрал номер. Выключен. Набрал ещё раз. Всё ещё выключен. Говорил с Мартой в обед, и она не упоминала, что собирается куда-то, собиралась рисовать по заказам. Он набрал ещё раз десять, потом, наконец, справился с собой. Убрал рыбу в холодильник. Помыл раковину. Поменял полотенца. Посмотрел на телефон. Понял, что даже не переоделся. Он пытался вспомнить — может, Марта всё же говорила о делах вечером, может, она, к примеру, собиралась к Тамаре? Но Марку нечего было вспоминать, потому что о таких важных вещах он не забывал. Внутри сжалось до боли, он судорожно начал дышать ртом, как какая-нибудь придурошная форель. Форель. Придурошная форель. Марк подумал о скользкой рыбьей чешуе, которую счищают ножом, которая летит по всей кухне, падает на пол, на плиту, и его передернуло. Марта просто задерживается. Такое бывает. Она могла поехать… Она говорила, с планшетом что-то не так. Она вполне могла собраться и поехать в сервисный центр. И ей, например, сказали, что она может подождать пару часов, а телефон, как нарочно, разрядился. Это нормально. Нормально, когда человек выходит из дома. Марк сел на стул и расслабил узел галстука. Он пытался заставить себя успокоиться, он пытался заставить себя перестать представлять тысячу ужасных, катастрофических вещей в секунду, но не мог. Если выпить еще таблеток? Психиатр упоминал, что можно принять одну лишнюю. Оранжевую. VaLLergan. Или половину. Марк проглотил две за две минуты. Марту сбила машина и она умерла. Её убили. Она поехала на метро и упала под поезд. Она поскользнулась и ударилась об бордюр головой. Кровь. Кровь. Кровь. Течёт. Течёт. Течёт. Двадцать засеченных минут прошло, таблетки не подействовали. Перед глазами стояли эти тупые медитативные шарики из кабинета психиатра. Марк никогда не понимал, зачем люди покупают эту тупую херню. Тупая херня вроде как отсчитывала секунды, сейчас тупая херня отсчитывала секунды прямо в нём, где-то под правым ребром — мышца спазмировалась и дергалась. Тук-тук-тук. Сердце стучало в горле. Ещё таблетку? Он ломанулся наверх по лестнице, в ванную. Распахнул шкаф, достал средство для мытья душевых кабин, такое приятное, с приятной фиолетовой этикеткой. Разбрызгал, в нос ударил едкий химический запах. Он тёр специальной губкой стенки душевой кабинки, забрался внутрь. Он, наверное, испортил брюки, он тёр с такой силой, что стёр какую-то белую прокладку в правом углу. Потом он тёр ребристые дверцы. Потом он протёр матовое стекло сухой салфеткой, чтобы не осталось капель. На всё ушел где-то час. Он всасывал воздух через сжатые зубы. Зрение стало туннельным. Он позвонил Марте ещё шесть раз и в последний, шестой, почти разрыдался — наверное, только тут и помог VaLLergan, закрыл слезы в банку, банку поставил в желудок, и теперь Марку хотелось блевать, а не плакать. Нет. Нет. Нет. У него был номер Тамары, Марк искал его в записной книжке минут пять, буквы расплывались. Тамара взяла трубку на третьем гудке. — Марта с тобой? — выпалил без приветствия. Выпалил и не узнал свой голос, буквы звучали как-то неправильно, каждая застыла в истерике. — Марк? — Говорила с ним аккуратно, как с сумасшедшим. — Нет, я с Мартой только утром говорила. Что-то случилось? Марк замер и уставился в зеркало. На секунду ему показалось, что на заднем фоне прошёлся чёрный силуэт. Его шарахнуло в сторону, он обернулся. Никого. — Она не берет трубку, мобильный выключен, она должна была быть дома два часа назад, я не знаю, где она. — О черт. Давай, погоди, я Мелиссе звякну, они вроде за туфлями собирались, может, у неё телефон сел. Погоди. Я быстро. Тамара отключилась. Марк снова оглядел комнату. В рамочках висели их с Мартой фотографии. На комоде стояли цветочки в вазе. Их туда поставила Марта вчера. Как же. Гипсофилы. Гипсохрень купил Марк. Она больше не поставит гипсофилы в воду. Марка повело, он привалился плечом к косяку. У него билось сердце в горле, а руки тряслись. Он был в пяти секундах от панической атаки, но её не было, потому что умереть он не боялся. Сам умереть. В коридоре кто-то прошёл. Марк взвыл. Вибрирующий телефон заставил его вернуться в реальность. — Марк, ну нет её с Мелиссой. Я… Марк даже не смог дослушать, сбросил звонок, начал набирать Стивена. Заставил себя собраться, заставил себя говорить спокойно, чтобы не испугать. Всё зря — с родителями Марта разговаривала вчера. Сегодня даже не звонила. Когда Марк закончил разговор, то понял, что бегает кругами. В комнате пахло химией. От мокрых брюк. Запах немного успокаивал. Марк почувствовал, как дергался глаз. Она не вернётся. Не вернётся она. Вернётся не она. Он перережет себе яремную вену. Перережет яремную вену себе. Марта может быть у психотерапевта. Психотерапевт мог перенести приём. Но у него не было её телефона. Личные границы. Слияние. Марта говорила что-то про слияние. Но он пару раз подвозил её на машине. Он помнил. Марк едва заставил себя переодеть испорченные брюки.

***

Да, наверное, она… Она… наверное, приём перенесли, Марта обычно ходит по пятницам, а тут перенесли на среду. Бывает. Марк чуть не въехал в притормозившую перед ним машину, тут же сзади засигналили. Всё в порядке. Он приедет и встретит её там и отвезет домой. Как всегда. Как обычно. Дом психотерапевта был легко узнаваем по огромной старой вишне у входа. Шел десятый час, но свет в окнах горел. Марк остановился и сжал руль. Не назначают встречи с психотерапевтами так поздно. Её там нет. Нет. Нет. Нет. Марк заставил себя остановиться: он приехал, значит, он встанет и пойдёт к двери. Психотерапевт открыла почти сразу, словно стояла у двери и ждала его. Именно его. Она оказалась невысокой пожилой женщиной в очках, от дужек которых шла нить с фиолетовыми бусинами. Очки не были смешными, но на ней смотрелись отчего-то забавно. Слишком большие для маленького сосредоточенного лица. Марк сглотнул. — Здравствуйте, меня зовут Марк, я муж вашей пациентки Марты. Скажите, она у вас? Психотерапевт поправила очки, хотя те сидели идеально ровно. — К сожалению, нет. Я не назначаю приёмы так поздно. — Она не вернулась домой, может, вы знаете, где она может быть? Психотерапевт чуть посторонилась и взмахнула рукой, приглашая войти. Марк послушался. Ноги стали ватными. Ладони стали влажными. — Джесс, это доставка?! — Ральф, нет, это по работе. — Она снова посмотрела на Марка. Он привалился к столику, оперся на него и из последних сил старался держать себя в руках. Психотерапевт изобразила какой-то странный жест, словно хотела дотронуться до его локтя, но в последний момент передумала. — Вы звонили её подруге? Тамаре? Она не в курсе? Он помотал головой. Он не мог выдавить из сухой глотки ни слова. — Родителям? У них могло что-то произойти. Снова помотал головой. Психотерапевт снова поправила очки. Она была собрана, без тени тревоги на строгом лице. Строгое лицо без тревоги помогало Марку держать себя в рамках и не начать орать. Очень хотелось — «а-а-а-а» от ужаса. На одной ноте. Может быть, хотелось плакать. Он не был уверен. — Думаю, надо дождаться утра. Возможно, Марта решила… я не знаю что. Я бы дождалась утра и позвонила в полицию. — Я… Я… — Я знаю, Марк. Вы можете остаться у нас, если хотите. Марк хихикнул. Очень глупо хихикнул. Потом ещё раз. И ещё. Он вспомнил телефон, записанный в черный записной книжке. А потом вспомнил тень, которой не было, но которую он видел в коридоре. А потом он вспомнил, как Марта бросала в мойку ложку, когда мыл посуду и игриво толкала его бедром. Вспомнил и всё-таки разрыдался.

***

Он не спал и ждал до пяти утра. Сидел в гостиной. Один раз Марк даже представил, как бы отругал её, наверное, первый раз в жизни, и как бы, может, даже… жахнул что-нибудь об пол. И обязательно выкрикнул — почти до могилы почти довела! От таких мыслей становилось легче, появлялось ощущение, что с Мартой всё нормально. Записная книжка лежала на столике перед ним: старая и потертая, углы у книжки были заломлены — дешёвый картон. Марк выпил ещё таблетку. Сперва он решил позвонить Додсону и отпроситься. А если тот не отпустит — уволиться. Но тогда нечем будет платить ипотеку. Марк запустил пальцы в волосы, сжал руку в кулак и дернул изо всех сил. Зачем ему дом, если Марта пропала. Всё казалось абсолютно бессмысленным. Даже тогда… Марк резко запрокинул голову — так резко, что шейные позвонки хрустнули. А потом резко опустил голову вниз. Нет. Он не будет думать про это. Ещё и про это. Хотя. Он же видел около дома с неделю назад. Мужчину, в слишком тёплой для середины лета куртке. Седые волосы. Но тот показался Марку слишком низким. Но… Марк мог неправильно оценить рост, потому что… Он, Марк, был ниже. У Марка затряслись руки, но он собрался, выпил таблетку — пил уже? Или нет? Не вспомнить — и набрал Додсону. Звонить Додсону — самоубийство, все знали в «Барклайс». За десять лет Марк не пользовался этим номером ни разу, хотя Додсон стоял на карьерной лестнице всего лишь на ступеньку выше. Трубку взяли сразу же, не удивительно, в «Барклайс» все знали — Додсон не спит. — Мистер Додсон, это Марк Флемминг. — Самый умный думаешь, что думаешь, твой номер у меня не записан?! — Додсон говорил, как лаял, обычно Марка это раздражало. Сейчас Марку было совершенно, глубоко насрать на то, как именно говорил Додсон. — У меня пропала жена. Я хочу взять отгул. На том конце раздался громкий вдох, громкий выдох, а потом шелестящая тишина. — Сбежала, сука? Бери два. Эти суки вечно сбегают. Со счетов общих всё сними, если она ещё не, понял, Флемминг? Дети есть? — Нет. — Повезло. Вали, разбирайся, жду через два дня веселым. Додсон сбросил звонок. Марк уставился на горевший экран телефона. На заставке они с Мартой в Монако. Себя Марк обрезал, оставил только Марту, в простом белом льняном платье, в ажурной косынке… Про то, что Марта могла от него уйти, Марк не думал. Марк не думал, что Марта может счесть его… плохим. Да, он до сих пор думал о себе в таких категориях, дихотомичных, плохой-хороший, как будто касаемо себя у него мозгов на большее не хватало. Как будто не он был начальником аналитического отдела из тридцати человек, а кто-то другой, кто-то взрослый. Марк не мог представить, что настолько разочаровал Марту. Это просто невозможно. Но она же устала. Кричала, как устала от… Марк не хотел повторять это слово — бросила слово в сердцах и попросила потом забыть. ЗАЕБ. Я устала от твоих заебов! А ещё он Марту пугал и ничего не мог с этим поделать, иногда накатывало так мощно, как цунами, волна то ли гнева, то ли омерзения, то ли страха, что Марк запирался в ванной. Марк открыл дверцы платяного шкафа и начал разглядывать сторону Марты. Ему показалось, что не хватает двух платьев. Одно он в итоге всё же нашёл, потом принялся перебирать джинсы. Проблема была в том, что Марк понятия не имел, сколько именно было у Марты джинсов. Ещё же лосины… Помнил только одни, оранжевые в цветах, абсолютно ужасные лосины, которые он очень любил. Ужасные лосины оказались на месте. Футболок так вообще был миллион. Но платье точно исчезло — наверное, Марта надела его сегодня, серое, как мешок. Модное. Да, Марта говорила, что оно модное, а Марк ей верил. Марта не была трусихой. В отличие от него. А ещё Марта ходила к психотерапевту. И обязательно бы нашла в себе силы лично расстаться. Или нет? Додсон плеснул в огонь масла, как любил и умел делать. Было уже семь часов, дальше терпеть не было сил — Марк открыл книжечку на нужной странице, на единственной заполненной его подростковым нервным почерком — с возрастом почерк стал ещё более нервным и ещё менее разборчивым — и скользнул взглядом по номеру. Главным был не он, а добавочный 1072-46. Ответил ему мужской голос. — Скотленд-Ярд, чем могу помочь? — Здравствуйте, соедините с десять-семьдесят два-сорок шесть. — Голос дрожал и получался заискивающим. На том конце помолчали с секунду, в растерянности, но потом, видимо, испугались последствий и сдались: — Соединяю. Но я не знаю, на месте ли он. Он всегда был на месте, Марк помнил. Помнил помнил, как он сказал: «Если что увидишь или случится, звони, не стесняйся, замётано?» Замётано. Он вроде какое-то время жил в Америке. Так там говорили. «Замётано». Очень много гудков. Марк начал грызть ноготь на указательном пальце, пока клык не сорвался и не попал под пластину. Удивительно больно. — Да? — Ответили молодо и раскатисто, совсем иначе, но Марк надеялся до последнего. — Комиссар Харлон? — Нет, комиссар Полснер. Харлон умер два года назад. С кем я говорю? — Марк Флемминг, — звучало жалко. — Комиссар Харлон разрешил мне позвонить, если что-то случится. — Какой Марк? Вы… — У нового комиссара был валлийский акцент, который обычно смягчает слова, но не в этот раз — Полснер говорил глухо и отрывисто. Он был раздражен. — … из помощников? — Нет, я последний, кто видел Оксфордширского бога. Молчание было молчанием пустого жестяного ведра. Гулким. — Понятно. Что у вас случилось? — Моя жена Марта Флемминг пропала, не вернулась вчера домой. Её девичья фамилия Харрэдс, как универмаг. — Так. — Марк почти услышал, с какой скоростью комиссар вспоминает. С космической. — Вы… Она… О. Так. Вам надо подойти в ближайший полицейский участок и сообщить о пропаже. Вы обзванивали друзей, родителей? — Да. — Хорошо. — Он тяжело вздохнул. У Марка не было сил тяжело вздыхать. Вообще с дыханием были проблемы — то больно, то очень больно. — Точнее, ничего хорошего. Не забудьте свежие фотографии. Мне очень жаль, мистер Флемминг, но лично я ничем помочь вам не могу. Скажите спасибо, что трубку взял. — Спасибо. — Он ёбнулся?! За что «спасибо»?! — Будем надеяться, что это недоразумение. — Комиссар Полснер, судя по звуку, отхлебнул из чашки. Марка замутило. — И, мистер Флемминг, я не поддерживаю привычку моего предшественника разбрасываться номерами, понимаете? — Да. Конечно. До свидания. И никто снова ему не поможет. Марк закрыл на секунду глаза, в темноте под веками была Марта, и ему стало так плохо, что захотелось уйти в ванную. Но он не мог бросить Марту, даже если она решила бросить его.