Дневник II. Саломея

1980 год Они всё еще вопят про моих идиотов, по-местному, по BBC Radio Oxford. Больно кому в большом городе-то интересно, у них там таких по пучку в рыночный день. Что взять с мелких засранцев — половина сторчалась, половина независимость свою доказывает. Только определиться дикторы не могли никак — то ли идиоты сбежали, то ли — страшное слово — похитили их. Сообразил кто-то наконец, что имена-то с одной буквы начинаются. Это-то сообразили, а смысл-то — тю-тю — потеряли. И вроде говорят — вы не бойтесь, всё нормально, но одни тоже не ходите. Смешные. Всё в кучу свалили: и как их якобы любит мать, и как скорбит по ним отец, и возвращайтесь, детишки дорогие, если не сдохли, ублюдки мелкие. Выглядит, должен вам признаться, невразумительно. Я как раз радио-то привернул — надоело, — когда пришел посетитель. Старушка, миссис Эйдгар, явилась, клюкой своей трясла, как припадочная, и снова шамкала про то, что дети воруют сливы. Как минимум двое уже не воруют — ха. Я улыбнулся и старательно сделал вид, что мне очень жаль. Но, конечно же, жаль мне не было, надеюсь, читатель понимает, что сочувствовать сопливым малолетним говнюкам и старым перечницам не стоит. Миссис Эйдгар точно никогда не испытывала настоящего чувства, только что-то примитивное, навроде дребезжания разбитой садовой тачки. Миссис Эйдгар тупее канарейки. У детишек-то, конечно, шанс еще есть, я погляжу, как ублюдочки себя проявят. А вот мистер Абрамсон — потом пришел — меня заинтриговал. У него под ногтями была грязь, а пальцы были узловатые и в мозолях. Мистер Абрамсон часто прикладывал вонючий обхарканный платок к губам, как бы промокая — мистер Абрамсон алкоголик в завязке. А еще мистер Абрамсон сказал, что кое-что видел. Я убедил его поделиться: оказывается, вспомнил, что видел проезжающую мимо его поля машину, серый форд, примерно в то время, когда был похищен — предположительно похищен — один из подростков. Я уже забыл, кто именно — несущественно, имена несущественны теперь, теперь они просто смешные буквы. Да и были смешными буквами, потому что обозначали смешных тупых людей. Я убедил мистера Абрамсона, что это очень значимо. Я хороший человек, я никогда не вру. Я тут же пошёл и доложил начальству о воспоминаниях мистера Абрамсона. Я никогда не ездил на сером форде, я хороший человек, я никогда не вру. * Я ужасный человек. У меня глаза иногда выпучиваются. Я смотрю на себя в зеркало и испытываю неприятное чувство внутреннего… Как бы ты назвал это, дорогой читатель моего дневника? Было ли у дорогого читателя моего дневника чувство недовольства собой? Мой читатель способен испытывать хотя бы мелкие чувства? Умеет ли мой читатель петь, как канарейка, звонко и… Китти, конечно, дура, но она хорошая девочка. Китти думает, что любит меня, но я смотрю в тупые ее глазенки и вижу в них ничего. Совершенное посредственное ничего — спесивый серый. Я как-то подслушал, как Китти говорила своим подружкам, как ей повезло, но Китти — лживая сука, потому что когда я попросил ее сделать то, что я хотел — чуть поиграть, подыграть, всего-то немножечко охотничьего ножа, она сперва согласилась, а потом заорала, как резаная. Но я ее остановил, я честно посмотрел в ее глаза и сказал, что это чудовищная ошибка, гнетущая мою совесть ошибка. И Китти повсхлипывала немножко и счастливо заткнулась, а когда я намекнул — без удовольствия, — что, возможно, скоро куплю колечко, Китти заткнулась окончательно и бесповоротно. Я пытаюсь воспитывать Китти изо всех сил, но это так тяжко, кто бы знал! Хочу разбудить в ней прекрасное пение, ну хотя бы намек, но Китти — плохая ученица, и мне приходится наказывать ее так, как она привыкла. Она же без этого никуда, моя Китти, без хорошей зуботычины. У Китти был папанька, но папанька пропал, потому что слишком много языком трепал. Всё ходил, присматривался, принюхивался. Ко мне! Это ко мне! Уебок! В деревне говорят, что он пьяный утонул в реке, ах, как это грустно, ах, как это печально, когда пьяные зимой тонут в реке. * Я дал им «Саломею», они плакали и утомляли меня. Они испачкали книгу, мне пришлось объяснить им, что пачкать книги — плохо. Надеюсь, мой читатель хорошо воспитан и не пачкает книги. * Я думаю, у каждого человека есть стиль. Например, моя Китти имеет определенный стиль нарываться, она специально ждет мое плохое настроение, чтобы начать мямлить. Я говорил ей, но она всё равно так делает — ей, очевидно, нравится от меня получать. Так вот, я умнее Китти, хоть и не кончал ваших университетов, но я стараюсь делать так, чтобы у меня не было стиля. А у Оскара Уальда вот, например, есть стиль, но ему можно, он уже умер. Когда они читают Оскара Уальда, мне хочется плакать, так плохо они читают Оскара Уальда, они не понимают, как читать Оскара Уальда. Но я щедрый, я дал им еще один шанс, я сказал им хорошенько подготовиться. Я решил помочь, я показал им, что такое настоящее чувство, особенно мальчику, я ему хорошенько объяснил, что такое настоящее чувство, я постарался провести аналогию (! это слово можно посмотреть в словаре, читатель) с болью, но он даже кричал так некрасиво, что я расстроился, боюсь, ничегошеньки не получится, но не стоит отчаиваться так быстро! * Маменька была неправа, что убила птичку. Неправа. Но я сделал, как она хотела, потому что я хороший сын. * Да, она была мертва. Неудачная моя Саломея, мертвее не придумаешь и совсем ты не как луна, и совсем ты не как царица Содомская, что бы это, сука, ни значило. Ту смяли щитами, а тебе и нож хорош, жалкое ты зрелище, сладострастно я в тебя его втыкал и наконец-то понял, наконец-то дошло, что чувствует рука, держащая нож, втыкающая нож, как нож режет плоть, как нож режет мясо, твое вонючее мясо, да ведь, Саломея, ты все же поцелуешь его в губы, Саломея, я только отделю твою тупую сучью башку, Саломея, что ты пялишься, Саломея, ты что, жива, Саломея?! Ты жива, моя лунная девочка?! Муха ползла по глазу, перебирая ножками, вот так, Саломея, ты слишком дура, чтобы жить. Я ножом вниз, он что-то цеплял и двигался плохо, но он рассекал, распускал живот. И что же я увидел? Ничего, ни черта, в тебе были только говно и кишки, Саломея, я в них испачкал руки, дерьмовокишочная ты, сука, Саломея, сладострастно. Как прекрасно кровь наполняла живот, как он был похож на маленькое озерцо. Мой смех был очень искренний, ты рассмешила меня, Саломея. Твоя гортань была такая эластичная, я запустил в нее два пальца и нащупал холмики миндалин. Ты не укусила меня, Саломея, у тебя удалили миндалины, Саломея, может, из-за этого ты тупая дура и не ведаешь чистого чувства, а? У тебя тело подрагивало, у тебя мышцы растягивались, я разминал между пальцами жир, так много жира, ай-ай, столько жира и говна, Саломея. Но я не хотел уродовать Саломею, я хотел лишь осмотреть Саломею, что же пошло не так, что не так в твоем недоканареечном теле, я не получил удовольствия, я получил разочарование — то, что снаружи казалось бутылкой с налитым сильным крепким чувством, оказалось мешаниной из крови и дерьма, и кишок длинных, как рождественская гирлянда, отвратительная, должен сказать, она была такая… мясистая… и в складку-сборку, очень длинная, отмыть бы ее, замочить бы ее в отбеливателе, сделать идеально чистой, сияющей, а потом порезать на маленькие флажочки и встречать Рождество… Только на это и сгодится тупая сука, я всадил нож ей в глаза, чтобы не пялилась, потом еще, чтобы никто больше никогда не увидел, что глаза не лунные, чтобы никто не увидел, что я ошибся, я просчитался, я просчитался, маменька, снова! Тупая сука. У меня хороший нож, у меня специальный нож, у меня нож обмотан тряпками, чтобы я не порезал руки, втыкая его, я знаю, что нож, когда его втыкают в тело, может порезать. Я насмотрелся на работе на таких идиотов, которые втыкали, а потом прятали руки. А потом я посмотрел на Пророка. И Пророк выглядел… будто он чем-то наполнен… и как будто бы даже не дерьмом, и как будто бы даже не кровью, а пением, и у меня что-то сладострастно трепыхнулось в желудке, вытянулось в струну, вибрирующую жилу, и я приступил к поиску, уже без копошения, уже без спешки. Я приступил к поиску, как взрослый и умный, а не как алчущий чувства зверь. Тебе нравится, мой маленький сладенький читатель? Нравится?! Как я разобрал мелкую девку?! Может, тебе мало, мой маленький гаденький вуайерист? Может, ты хочешь представить, как стоишь рядом, как ты ведешь мой нож, как ты чувствуешь трепетное сопротивление плотных тугих сухожилий? Хочешь услышать громкий хрескь отделяющейся от тела тупой малолетней башки?! Ничего. Я смотрел на кучу воняющего сучьего мяса, на гуляш, на кожу, стянутую лоскутами. Даже кожа с этих кусков дерьма отходила с таким трудом — никакой элегантности, никакого изящества, только заляпали весь подвал вонючей грязью, идиотические, ни на что не годные школьники, которые даже не в состоянии понять самого Оскара Уальда. Прости, Саломея, я пытался найти для твоих настоящих чувств дом, но… ты сама видишь. Пока всё зря, но, возможно, повезет в следующий раз. Или в через следующий. Только надо убрать это недоразвитое мясо, только надо отмыться, стать чистеньким, я так устал разделывать тупое мясо, резать тупое мясо, и все мои руки в блядском говне, как я устал. Хочу, чтобы охотничий домик снова стал сух и свеж, чтобы охотничий домик снова был готов принимать новых гостей. Я не удовлетворён, читатель, маменька, я не удовлетворён этими детьми, они показали мне так мало, они должны были показать мне больше, они должны были показать мне танец с семью платками, а показали мне только свои кожаные ублюдские платки-куски, которыми и лица-то не прикроешь. Но я найду правильных детей, я найду хороших детей, не сомневайся. Читатель. Тебе ведь нравится, нравится это, как нравится это мне. Как мне понравилось давить эту мерзкую птичку, ты тоже делал такое, читатель, ты тоже ссался в кровать, а мать била и била, и била тебя, пока не выбивала из тебя все дерьмо. Только между нами разница, о, какая большая разница, ты — ничтожный трупоед, а я веду поиск, бесконечный поиск, ты въедаешься в странички моего дневника, смакуешь подробности и оцениваешь, оцениваешь, представляешь, представляешь, а я это вижу, я это устраиваю, и единственное, что мне мешает стать великим исследователем — бездарные трупоедливые детишки. Но однажды я найду. Их. Нумерологически дивных, нумерологически одаренных. Идеальную Саломею. Я найду тебя, Саломея.