Часть 3. Should I Stay or Should I Go

2007 год Следующие дни были самыми ужасными в жизни Марка Флемминга. Марк перестал спать, Марк перестал есть, Марк взял отпуск без оплаты и первый его день провел в ванной. Он понимал, что занимается плохими вещами, но останавливаться не собирался. Он не знал, что с собой делать, он сходил с ума, он смотрел в точку, а потом бегал кругами. Звонила психотерапевт Марты — та самая, в смешных очках, — предлагала помощь, но Марк не понимал, как женщина в смешных очках может помочь. Она может найти Марту? Нет. Никто не может найти Марту. Приходил детектив-сержант — на нем была кожаная куртка, хотя на улице стояла жара — и долго выспрашивал об их отношениях, пытался выдвить признание, что Марк жену бил. Марк смотрел на него, как на идиота, и не мог поверить, что кто-то может спрашивать такое. Детектив-сержант знал о ссоре, о том, что Марк уходил из дома, и теперь намекал — ты затрахал жену. Хорошо, затрахал, но где тогда жена? Он действительно один раз ударил Марту. Мячом. Играли в волейбол. Из ее носа пошла кровь. Извинялся изо всех сил, он никогда в своей бесполезной жизни не тронул бы Марту. Марк предложил детективу осмотреть задний двор — тот осмотрел. На заднем дворе не было — Марты! — разрытой земли, как у этих, как в Доме ужасов, как у Уэстов. С ним пыталась поговорить Тамара, начала лепетать что-то жалобное, Марк не выдержал, сбросил звонок и больше трубку не брал. Марк просто не мог взять себя в руки в доме, где всё напоминало о Марте. Он смотрел на фотографии. Их было шесть, висели двумя рядами по три штуки, и Марк хотел при случае повесить еще один ряд, чтобы было симметрично, чтобы получался как бы квадрат, но теперь как бы совершенно по хрену, получается квадрат или не получается. На первой ему двадцать, Марте девятнадцать, они сидели в кафетерии на барных стульях и одновременно обернулись на камеру. Случайное хорошее фото. На второй… На второй… Марта в смешном джинсовом комбинезоне и его байковой рубашке… Где сфотографировано, Марк не помнил, не помнил, всё улетучилось… Всё… кроме… Он не сможет. Он не сможет жить здесь без Марты. Звонил Стивен, и даже Стивен был собран, он Марку предложил помощь — он Марку, его дочь пропала и даже он держался, — сказал, что, наверное, это женская придурь, они с женой, конечно, волнуются, но сестру Марты, Тильду, вообще однажды выколупывали из Боснии… Они не воспринимали ситуацию серьезно, возможно, они от нее защищались. Возможно. Но Марк каждую ночь представлял жену мертвой, изнасилованной и с пробитой головой. Каждую, сука, ночь. И в одну из ночей он решил уехать в Чарлбери. Он предупредил детектива-сержанта, он предупредил всех — все и детектив-сержант остались недовольны. Детектив-сержант пробурчал, что если Марк соберётся смотаться из страны, они узнают. Ага, конечно, пусть сперва узнают, где Марта. Все недовольные, кажется, забыли, с чего началась история. Все, кажется, забыли, что тот где-то ходит. Марк знал — тот вполне может решить доделать начатое. Тот хотел убить Марту. Хотел. Так что мешает тому сделать это сейчас? Да, через двадцать лет. Да, возможно, тому сейчас уже за шестьдесят. А, может, тот вообще умер. А если не умер, а если тот их нашел, они же не меняли фамилию. Марк ненавидел Чарлбери. Там жили его родители, там он встретил Марту, и именно потому он Чарлбери ненавидел, именно потому туда и стоило ехать. Потому что. Того так и не поймали.

***

Марк смотрел на курицу со сладостями. Она была белой, фарфоровой и напоминала о дне, когда Марк утянул из неё «Макс Бар» в последний раз. Больше он «Макс Бар» не ел — стоило посмотреть на черно-красную упаковку, как к горлу подступала тошнота и сразу же хотелось пить. Марк смотрел и смотрел на курицу, борясь с желанием спрятать её в кладовку, а может, и похуже, а может, и разбить. Он с усилием сморгнул и снова уставился в тарелку с фасолевым супом. Отец с матерью пытались поддержать беседу. Он с трудом в неё вникал. Говорили о чем угодно, но только не о Марте. Марк не мог понять почему. Мать была с ней близка. Почему?! Он не выдержал: — Я думаю нанять частного детектива. Нашёл несколько номеров, планировал… — Забыл слово. Самое простое слово. Закрыл глаза, выдохнул. — Позвонить. — Почему бы и нет, — мать едва подняла голову, бросила быстрый взгляд. Может, она так скорбит? Марк не помнил, как мать скорбела по бабушке с дедушкой, а рядом не было Марты — никто не объяснит, что происходит. Марта разбиралась во всем этом дерьме, в чувствах, она обычно ощущала его замешательство и шептала на ухо успокоительное «думаю, тебе надо просто посмеяться, они несерьёзно». Ложка выпала из ослабшей руки, ударилась о столешницу, дзинькнула по полу. Марк не нагнулся поднять. Он смотрел, как фрикадельки плавают в тёмном бульоне в окружении фасолин и крупных кусков картошки. Мать всегда резала крупно. Однажды призналась Марте, что ей просто не хочется напрягаться и шинковать овощи в труху. Как же она может не скорбеть, если рассказала про овощи?.. Отец не отрывал глаз от тарелки. Вторые глаза лежали рядом, по левую руку, с аккуратно сложенными дужками. Как будто специально снял, чтобы хуже различать Марка, сидящего напротив. — Самое странное, что она все заказы завершила. Перед. Тем. Перед тем. «Странное» повисло в воздухе. Новое «странное» в жизни Марка Флемминга. «Странное» разбавляло картинки окровавленной, изнасилованный Марты жгучей смесью стыда и ярости. А не бросила ли она тебя, Марк? Может, ты её всё же заебал по самые гланды своими заскоками, а? И тут же наваливалось то, о чем думать нельзя — а может, Оксфордширский бог всё же действительно бог, может, Оксфордширский бог вечен?! — Я пойду в магазин. Надо что-то сходить? То есть купить. Купить что-то надо? — Нет, всё есть. — Мать смерила его быстрым взглядом вверх-вниз-вверх и чуть поджала губы. Ложкой она зачерпывала суп от себя. Прочитала где-то, что так делают в высшем обществе. — Правда, я не знаю, что ты обычно ешь теперь на завтрак? Марк встал. Марк посмотрел на буфет в гостиной. Его было прекрасно видно из кухни. Он давал матери деньги на реставрацию пару лет назад. Антикварный. Девятнадцатый век. Резьба. Витые ножки. Марку он не нравился. Матери нравился очень. В маленькой застекленной витрине были выставлены стаффордширские синие тарелки, молочник. Марк не знал, что любил есть на завтрак. Марта покупала то, что он ел на завтрак. Плавленный сыр. Да. Она часто делала бутерброды с плавленным сыром. Он его вроде как любил. Марк зачем-то почесал нос и, не отвечая матери, вышел в прихожую. Постарался надеть кроссовки. Правый влез сразу же, левый никак. Марк пихал в него ногу, заламывая задник, но. — Слушай, это ни в какие ворота, посмотри на него, может… — Отец шептал слишком громко. — Не может. Ешь суп, Роджер. Может, дать Марку ещё таблеток, да? Так хотел сказать отец? Ещё сраных таблеток, которые не помогают! Марк швырнул рожок на пол и распрямился. На лбу выступил холодный пот. Марк вытер его рукавом. В прихожую вышел отец, поправил очки. А, то есть теперь он их надел. А, то есть теперь он захотел Марка увидеть. Отец внимательно посмотрел на кроссовок, который не желал надеваться. — Расшнуруй, дружок, просто расшнуруй. Марк снова почувствовал себя пятилетним. Странно, но это не взбесило, а успокоило. Он сделал так, как говорил отец, и нога наконец-то влезла. Марк посмотрел на свои найки, сморгнул и не смог понять, что с ним происходит.

***

Клайв верил в судьбу. Она жила у него в груди и иногда ныла. Маман говорила, что по отцовской линии все мужики были с приветом. Но последнее — «с приветом» — произносилось неизменно мечтательным голосом. Маман молодела, поправляла волосы и явно в глубине души гордилась тем, что сын пошел в отца, пусть и не внешне — нутром. Уильяма, конечно, высосала опухоль, но это меркло перед тем, кем являлся Уильям до. Уильям всегда знал, где должен находиться, Уильям знал свое место в жизни так четко, словно у него в голове была не опухоль, а карта, по которой он двигался с упорством потомственного военного. Но всё же где-то отец свернул не туда и судьба его не пощадила — иначе откуда взялась опухоль? Клайва пощадила, наверное, по малолетству, как закон, который к несовершеннолетним более мягок, но тут как посмотреть, верно ведь? Расплатился не Клайв, расплатился другой, и Клайв теперь вынужден был таскать в себе камень-вину. Он таскал ее в желудке и с трудом из-за нее жрал, а если и жрал, то страдал потом изжогой. Больше он против судьбы не шел, но и она молчала, лишь изредка трепыхалась, будто напоминая. «Привет, засранец, я всё еще здесь». В тот день он перебирал мотор, перебирал всю ночь, чтобы успеть к сроку. Жутко чесался нос и можно было бы конечно перчатку снять и нос почесать, но Клайв был немного мазохист — ему нравилось терпеть до последнего, чтобы потом как взять, как почесать, да так, чтоб от души, до кровавых полос… Из динамиков музыкального центра заиграл The Clash. Клайв был уверен, готов был поклясться, на диске никакого The Clash'a быть не могло, на диске ведь было написано маркером для тупых и забывчивых — A-ha. Но играл The Clash — Should I Stay or Should I Go. Клайв всё же стянул испачканную в масле перчатку и почесал нос. Он как раз собрался подпеть полузабытому куплету, когда вмешалась судьба. В груди запекло. Как сердечный приступ. Но нет, нет, не он, — Клайв узнал чувство, от чувства было нечем дышать и хотелось выбежать вон. Клайву захотелось «Ред Булла». Клайву так захотелось «Ред Булла», что желание пережало что-то в мозгу, останавливая ток мыслей. Клайв встал. Клайв развернулся. Клайв рванул из автомастерской, бросив разводной ключ прямо на пол, побежал по улице так быстро, как бегал последний раз лет двадцать назад. Клайв не мог понять, почему бежал не в магазин сирийца за углом, а в самый центр Чарлбери. Клайв просто бежал.

***

Марк долго стоял у витрины с йогуртами в маленьком магазине со странным названием «Еда для вашего курятника». Магазин появился, видимо, когда Марк уже окончательно переехал жить в Лондон. Такое название он бы точно запомнил. Хотел ли он йогурт? А если хотел, то какой? Взгляд наткнулся на банановый Onken. Банановый Onken заставил закашляться. Ему стоит, наверное, повеситься. Родители были англиканцами, а сам Марк никем не был и после смерти планировал ничего не чувствовать, что уже было само по себе избавлением. Да. В Лондоне, в кладовке лежала хорошая верёвка. Только куда её подвесить?.. Потолки в доме родителей были подходящим: выступающие балки с вкрученными крюками для люстр. В его доме на Лордшип-Лейн потолки были гладко отштукатурены. Глупо, наверное, ехать за верёвкой. Можно купить в магазине «Все за фунт»… Видел по дороге… Но если мать… — Спиди?! Марк не обернулся, решив, что ослышался. Но когда кулак влетел в плечо, оборачиваться всё же пришлось. — Мать твою, Спиди, это ты?! Сначала Марк не понял. Перед ним стоял кто-то. Какой-то мужчина. На мужчине был грязный комбинезон с коричневыми масляными разводами, будто руки вытирали прямо об него. Марк отошел на полшага. Мужчина улыбался как безумный, и черные волосы торчали во все стороны как у безумного. У него было красное, в поту лицо, будто только что пробежал марафон — сгибался от боли, упирал руку в правый бок. — Спиди, едрит, да это ж ты, чтоб тебя. — Он говорил с длинными паузами, стараясь восстановить дыхание. Получалось плохо — хватал ртом воздух. — Я уж думал, я башкой трехнулся. — Простите, я вас не узнаю. — Марк отступил еще на полшага. Он старался держаться подальше от сумасшедших. Он никогда не подходил слишком близко к бездомным — стоило вглядеться в лицо, как тут же внутри переворачивалось от омерзения. — Ты чего, совсем, что ль, в Лондоне своем охренел? Это ж я, блинский, Стручок, ну? — Мужчина крутнулся вокруг своей оси и раскинул руки, словно собираясь Марка обнять. И тут навалилось. Лето 1981 года навалилось и расплющило. Марк пытался проморгаться. Но не мог проморгаться. Марк вспомнил зеленый велосипед Scott, который отец с матерью подарили на день рождения за месяц до, и как было жарко в тот день, когда они сидели со Стручком на раскаленном солнцем бордюре. И как первый раз увидел Марту — она с семьей только переехала в Чарлбери из Эдинбурга. На Марте были оранжевые лосины, джинсовка, а рыжие волосы были убраны в высокий хвост, и… Марк стянул с головы наушники — в них играл, кажется, The Clash, кажется, Should I Stay or Should I Go… Он спросил Стручка, что за девчонка. Стручок пожал тогда плечами и сказал, что отец назвал их семейку шовинистами. Потом уже Марк сообразил, что отец Стручка перепутал «шовинистов» и «шотландцев», у отца Стручка была опухоль, она путала в голове слова. Марка затошнило. Он снова увидел Стручка, тридцатипятилетнего Стручка, которого на самом деле звали Клайв, и с трудом — через грязный комбинезон механика, морщины у глаз, черную щетину — различил того Стручка, четырнадцатилетнего, который как-то раз свистнул у маман сигареты. Они в шалаше скурили за час полпачки и потом блевали в кусты чертополоха. Марк почувствовал, как лицо покрылось горячими пятнами размером с пятицентовик. Он неловко улыбнулся левой половиной рта и едва-едва приподнял руку. — Привет, Клайв. Прости, не узнал. Клайв расплылся в довольной улыбке и, наконец, распрямился, но дышал всё так же тяжело: — Так бежал, блинский, чуть не сдох! Ну ты чего-как, надолго к нам?! К родакам?! Слушай, а давай по пиву дернем? Че ты у йогуртов завис, а? Ты че, йогурты жрешь? — Я вроде как не пью. — Марк растерялся в потоке вопросов и ответил на первый попавшийся. Клайв его пугал. Он говорил быстро, много и неуместно. Пожилая женщина рядом поспешила от них отойти, сокрушенно покачивая седой головой. — Пиздец, как Лондон портит людей. — Клайв закатил голова, осклабился и тяжело сквозь зубы втянул воздух. — Ну кофейку тогда, а? Ты кофейку, я пива, а? Чего? За встречу? Сто лет тебя не видал, а? Марк представил мучительное возвращение в родительский дом, в свою старую комнату. В ней обои переклеили. На нейтрально серые. Теперь это называется гостевая спальня. Он спит в гостевой спальне своих родителей и слушает гостевые разговоры своих родителей. Это пугало куда как больше говорливого Клайва. Марк кивнул, за что получил еще один удар в плечо и веселое «хей-хо» на сдачу. — Ща только «Ред Булла» жахну, а то помру. Марк молча поплелся следом за Клайвом, медленно скользя взглядом по полкам магазина. Ready Brek. Без разницы. Без Марты он не хотел есть.

***

Стручок — нет, глупо называть тридцатипятилетнего мужчину Стручком, — Клайв потащил его в «Быка» на Шепп-стрит. Он так и не снял испачканного маслом комбинезона, даже не пригладил волосы, отчего на Марка волнами накатывала неловкость. В «Быке» всё оставалось по-прежнему, даже, казалось, старый дед с желтыми на кончиках усами за последние пятнадцать лет так и не отлип от стула у барной стойки. Разница лишь в том, что теперь дед пялился в плоский, а не выпуклый экран телевизора. Показывали игру «Оксфорд Юнайтед», те под матерные крики немногочисленных посетителей в очередной раз проигрывали с разгромный счетом. Марк сидел на виндзорском стуле, проворачивал чашку за ручку по часовой стрелке, и пытался успокоиться. Иногда он косился на банку с маринованными яйцами. Те были странного цвета и, вероятно, стояли на стойке с основания «Быка» — скорее, иприт, чем яйца. На стене, у камина висела доска с результатами футбольной фэнтези-лиги. Марк подумал, что играть в нее — полная дурость и резко отвернулся. — Да, дела. И чего полиция говорит? — Ничего. — Марк судорожно сглотнул. Клайв пил уже вторую кружку Hooky, эля, которое тут выдавали за домашнее пиво. Марк вспомнил, как на это еще отец жаловался. Давно. — Намекают, что либо я ее убил, либо она от меня сбежала. — Пиздец вообще. — Клайв хмыкнул, достал из кармана мятую пачку Silk Cut с оторванным клапаном и зажигалку. — А ты ее убил? У Марка дернулся глаз. Он кивнул на сигареты. — Нельзя же теперь. Клайв снова хмыкнул, выбил одну и обернулся к стойке. — Эй, Моррис, покурить-то можно или ты меня выкинешь с позором? Моррис — хозяин — обернулся, он тоже смотрел матч и досадливо сморщился, махнув в сторону Клайва грязной тряпкой. — Пошел в задницу, сам будешь с констеблем разбираться. — Ну вот, проблема решена. — Клайв прикурил. — Если Мортимер распиздится, я у его ниссановской рухляди тормоза перережу. О чашку фарфорово ударилась ложка. Марк вздрогнул от звука и посмотрел исподлобья на Клайва. Тот улыбался. Марку не нравились шутки про смерть. Но буквально час назад он планировал повеситься. Вот это ему понравилось. Вот это сулило избавление от мыслей. Можно было не балансировать между паникой и отчаянием. Но он же обещал Марте. Только вот… — Прям так смотришь, как будто убить хочешь. Шучу я. У меня автомастерская. Ко мне все таскаются чахотки чинить. — Клайв гигантским глотком ополовинил кружку, поморщился. — Так ты ее убил или чего? Марк так сильно сжал ручку чашки, что пальцы свело. Ему не было понятно, с чего вдруг Клайв задает этот вопрос снова и снова. — Нет. — Ну я просто спросил, мало ли, вдруг достала. Он затянулся, и улыбка пропала. Марк надеялся, что этому поспособствовало его выражение лица. Мышцы одеревенели. — Слушай, мне жаль. Реально. Пиздец. — Клайв кивнул на кружку. — Может, пивка всё ж опрокинешь? — Я же сказал, я не пью. — Блинский, Спиди, ты прям как старый дед. — Клайв с удовольствием затянулся и скинул пепел в пиво. Он лег поверх тонкой белой шапки пены. А потом Клайв отпил. Марк резко опустил голову, уставился в свой чай. Чай тоже был мерзкий — вместо заварки просто бросили в кипяток пакетик. Мерзкий, но не настолько, как пиво с пеплом. — Не надо звать меня Спиди, хорошо? — Тот так его называл. Постоянно. Как заведенный. Спиди. Спиди. Спиди. Детская кличка превратилась в ругательство. Он просто быстро ездил на велосипеде. Вот и всё. Марк тряхнул головой. — Мне неприятно. — Да не вопрос, Марк, не вопрос. — Клайв пожал плечами, вроде как и правда без проблем. — А ты как вообще? — Я не знаю. — Так, ладненько, это ты не знаешь. Я знаю. — Он бросил недокуренную сигарету в пиво и хлопнул по столешнице ладонями. Чай плеснулся через край, прямо на блюдечко, где лежал сахар в пакетике. — Давай дохлебывай, пойдем. — Куда? — Секрет. — Клайв, послушай, я очень признателен за приглашение, но я не хочу никуда уйти. У меня сейчас… — Марк был рад, что договорить ему не дали. Потому что он понятия не имел, что у него сейчас. У него сейчас по расписанию — мысли повеситься. Но такое озвучивать не принято. — Слушь. Друган другана не бросает. — Звучало, как слоган. Такой можно и на бампер приклеить. Марк не знал, как себя вести, он нервничал и старался заставить себя не дергаться. Не оборачиваться и не дергать ногой. — Тем более ты мне торчишь еще за тот раз. Ну когда ты мне палку в колеса сунул, и я яйца себе отбил. Марк поперхнулся воздухом от неожиданности. — Мне было шесть. Как и тебе. — И что теперь? Шесть ему было, давай, поднимай задницу и двигай. Тем более моя девушка встретила другую мою девушку и если они нападут на меня, ты меня защитишь. Ты вон какой здоровый. И не пьешь, и не куришь. Прям спортсмен. А я вон того этого. — Клайв ткнул пальцем в кружку с плавающим окурком. У стойки надрывались местные. «Оксфорд Юнайтед» всех разочаровал. На улице заорала сигнализация. «Оксфорд Юнайтед» разочаровал даже ее. Марк не мог сосредоточиться. Девушки правда могут его побить? Звучит бредово. Как и две подружки. Марк ни с кем кроме Марты не встречался. Он провел рукой по лицу, как будто пытаясь что-то стереть. Не помогло. Начинала болеть голова. — Короче, если увидишь двух разъяренных блондинок, я прыгаю тебе на закорки и ты бежишь в сторону Ирландии. Ну? — Клайв стоял, уперев руки в бока, и выглядел чрезвычайно уверенным в себе, своих решения и будущем в целом. — Хорошо. Уговорил. Повеситься Марк в любом случае еще успеет.