Дневник ХI. Человек

1981 год И мне совсем не понравилось, что я увидел. В глазах было ярко-голубое, настолько пронзительно-синее, что почти белым стало. Я не понял! Спиди как собака бешеная защищал свою суку, хотя никто в природе не защищает сук, хотя в природе защищают только потомство. Он скалился и держался за прутья клетки СНАРУЖИ, а я был ВНУТРИ. Что это такое — белое. Оно совсем не как у канарейки. От такого не запоешь, от такого только завизжать можно, как… Кто может так завизжать, чтобы стало похоже на это?! Я же это белое видел. Где?! Получается, я что, искал не там, получается, я что, искал не у тех? Получается, страх застилает настоящее чувство, как платки застилают тело, получается, что Спиди не испытывал страха? Передо мной. Я услышал шаги наверху, это не было шагами девки, шаги тяжелых ботинок. Я услышал, как Спиди звали по имени мужским голосом сраного Харрингтона. Но сраный Харрингтон почти выжил из ума! Но это был голос сраного Харрингтона! И я вроде как испугался. Я не мог испугаться, я создал его, я его создал, как он посмел! Это моё чувство! Настоящее моё, только моё, а он на меня его вылил из глаз! Саломея так же смотрела на Ирода — без вожделения, без чувства, с чувством она смотрела только на мёртвого Иоканаана, я дал ему не ту роль, я все перепутал, шаги наверху, меня выворачивало, маменька лезла в голову. Где я видел белое… Когда стоял в ванной и… Он все равно умрет, умрет, я знаю, они его не спасут, кровь же течёт, грязь, заражение, личинки, мухи, могила, ему отпилят ногу, пусть тогда попялится на них своими глазами! Спиди должен умереть, чтоб не разбазарить белое. щепой проткнуть глаза, выпить глаза, выпить, выпить белое он как-то так вбок и снова прямо и улыбнулся и я его не узнавал и потом пропало но он сказал Теперь ты свисти для меня! и плюнул кровью потекло по решетке и развернулся и ушел и я остался один! он спиной ко мне повернулся как он мог повернуться ко мне спиной это же я я же… В ванной. Я стоял в ванной. И смотрел в зеркало. После того, как умер отец. И чувство то было белое-белое, выжигало глаза. Не у меня. У отца. Я просто запомнил. И это не мог быть Харрингтон, Харрингтон тухлого мяса кусок, которое жрёт другое мясо, мясистее, конечно нет. Я знаю, что ты делал мелкий ты выблядок, я тебя свиньям скормлю мелкий ты выбляденыш! Не скормишь, я ничего не делал! Ничего! Никогда! Я это пишу. А руки у меня как не мои. Руки как умерли. Я хороший человек, правильно? Ведь только хороший человек. Может создать такое белое-белое чувство. Белый — настоящий цвет. Я прав? Я, блядь, прав?! Я ведь хороший человек, читатель? А? Я ведь хороший человек? Я тебя, блядь, спрашиваю, я хороший, блядь, человек, или нет?! Моё мертвое плечо очень болит. Но я что-нибудь придумаю. Я потом. Обязательно. Придумаю. Потому что я хороший человек, папа!