Эпизод 9. Камин без огня

Ты думаешь, что видишь мою душу?

О, не смеши, ma belle, я сам себе не верю.

Луг растворился с первыми лучами рассвета, вернув Соён в холодную, но теперь уже знакомую тишину её спальни. Она сидела на кровати, обхватив себя руками. Чувство было двойственным: остаточный ужас от ловушки и странная, глубокая благодарность за бескрайнее небо, подаренное в последний момент. Весь следующий день прошёл в тумане. Она механически выполняла работу, отгоняя от себя мысли о зелёном луге и его испуганных, настоящих глазах. Не томных, не насмешливых, а полных неподдельного ужаса за неё. Это сбивало с толку больше всего. Когда вечером её веки начали слипаться, она почти не сопротивлялась. Было какое-то смирение и любопытство. Что он сделает теперь? Сон начался не с пейзажа, а с ощущения полной безопасности. Мягкой, тёплой темноты, обволакивающей со всех сторон. И тихого звука — мерного, спокойного тиканья старинных часов. Постепенно в темноте проступили очертания. Она лежала на огромной, невероятно мягкой кушетке в центре круглой комнаты. Комнаты, которая была... библиотекой. Но не той, бесконечной и подавляющей. Эта была камерной, уютной. Высокие стены из тёмного дерева, уставленные книгами до самого потолка, который терялся в тени. В центре — массивный стол, на котором горела единственная лампа под зелёным абажуром, отбрасывая тёплый круг света. И те самые часы — большие, маятниковые, с глухим, убаюкивающим «тик-так». Он сидел в кресле у камина (камина, в котором, она заметила, не было огня — лишь имитация мягкого, золотистого свечения), спиной к ней, глядя на поленья-иллюзию. Он был в простой белой рубашке, закатанной по локтям. Никаких театральных одеяний. — Приходилось утешать кого-нибудь, кроме меня? — спросила она тихо, не поднимаясь. Его плечи чуть вздрогнули, но он не обернулся. — Нет. Обычно я тот, кого нужно бояться. А не тот, кто... — он запнулся, словно подбирая слово, — причиняет непреднамеренный вред. — Зато теперь у тебя есть опыт, — она села, подтянув к себе ноги. — Можешь добавить в резюме: «умею разрушать кошмары световым взрывом». Уголки его губ дрогнули. Он всё же повернулся к ней. Его лицо было усталым, без привычной маски превосходства. — Это был не кошмар, а провал. Я хотел подарить тебе мир, который, как мне казалось, ты оценишь. Вместо этого я вскрыл твою рану, даже не зная о её существовании. За это... нет оправданий. Только извинения. Прими их. Он не кланялся, не делал театральных жестов, просто сидел и смотрел на неё, принимая на себя всю тяжесть своей ошибки. И в этом было больше достоинства, чем в любых его прежних эффектных появлениях. Соён почувствовала, как комок в горле рассасывается и обида постепенно уходит на второй план. — Принимаю, — сказала она просто. Потом оглядела комнату. — А это что? Новая тактика? Уют, безопасность... чтобы загладить вину? — Нет тактики, — он покачал головой. — Это... нейтральная территория. Место, где ничего не должно произойти. Где ты можешь просто быть. Читать, думать, спать. Или уйти, если захочешь. Двери нет, но если ты мысленно захочешь проснуться — проснёшься. Я не буду удерживать. Никогда больше. Он говорил так тихо и серьёзно, что ей стало не по себе. Это было страшнее любой его угрозы. — Почему? — спросила она. — Почему всё изменилось? Он долго молчал, глядя на свои руки. — Потому что твой страх имел запах боли, а не сладости. А я не хочу быть причиной такой боли. Даже случайной. Соён встала, подошла к полкам, провела пальцами по корешкам. Книги были самыми разными: от древних трактатов до современных романов. Ни одна не оживала. Они просто были книгами. — Значит, теперь ты будешь спрашивать разрешения? — она обернулась, прислонившись к стеллажу. — «Можно я покажу тебе сон про звёзды? Не боишься ли ты высоты?» Он усмехнулся: — Возможно. Это звучит унизительно. Но, кажется, это единственный способ. — Для кого унизительно? — она приподняла бровь. — Для Повелителя Снов? Или для того, кто внутри? Он замер, его взгляд стал острым. — Что ты имеешь в виду? — Как тебя зовут? — спросила она прямо. Он вздрогнул, словно её тихий голос был ударом грома. — Что? — Твоё имя. У тебя же оно есть? Или я должна продолжать мысленно называть тебя «кошмарным призраком» или «Полуночным Соблазнителем»? На его лице промелькнула тень былой гордыни при этом вульгарном прозвище, но она тут же сменилась усталой улыбкой. — Тэрри. — Это... кличка? Прозвище для устрашения? А по настоящему? Он отвёл растерянный взгляд. — Настоящее имя... хмм, — он замолчал, на миг показавшись беспомощным. — Не помню. Лишь... ощущения... Соён внимательно смотрела на него. На эту внезапную уязвимость, пробившуюся сквозь века высокомерия. Она подошла ближе, села в кресло напротив. — Ощущения? Какие? Он сжал пальцы, словно пытаясь ухватить что-то эфемерное. — Прохлада осеннего ветра. Шум листвы, похожий на шёпот. Чувство... ожидания... Он говорил почти шёпотом, и его глаза были устремлены в пустоту, в глубины своей потерянной памяти. А потом вскочил с кресла, сделав несколько беспокойных шагов по комнате, провел рукой по волосам, по лицу, словно пытаясь нащупать под маской суккуба очертания другого лица. Человеческого. — Почему ты вообще спрашиваешь об этом?! — в голосе вдруг прорезалась сталь, холодная и резкая, как осколок льда. Она была не направлена на неё, а обращена внутрь — ярость от собственной беспомощности, от того, что глубоко зарытая правда вдруг пошевелилась. Воздух в комнате, такой уютный секунду назад, зарядился статикой тихой бури. — Я спрашиваю, потому что "Тэрри" — это имя для игр и войн. А человек, который испугался за меня в том коридоре... у того, наверное, было другое имя. И тому человеку, возможно, до сих пор больно. Соён почувствовала, как что-то сдвинулось между ними. Баланс сил, динамика — всё перевернулось. Теперь она держала в руках ключ к чему-то гораздо более важному, чем его сны. К его прошлому. К его человечности. — Тэрри, я просто хотела... правильно называть тебя. — Ты... не понимаешь, о чём говоришь, — выдохнул он, но сталь в голосе треснула, сменившись хрипотой усталости. — Того человека больше нет. Осталась только тень и привычка. — Привычка — это когда ты являешься в дыме и шепчешь сладости, — парировала Соён, осторожно, как сапёр, делая шаг вперёд в разговоре. — А тень не дрожит от страха, что причинила боль. И не создаёт нейтральных комнат. И не помнит шум осенних листьев. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Ладно, — она вздохнула, чувствуя, как усталость накрывает её с новой силой, — я могу воспользоваться твоим «нейтральным пространством» и просто поспать? Без приключений и головоломок. — Конечно, — прошептал он. — Спи спокойно... Соён. Она легла на кушетку, укрывшись внезапно появившимся мягким пледом. Часы тикали. Свет лампы был тёплым. Она закрыла глаза. И для Повелителя Снов впервые за тысячелетия началась новая эра — эра воспоминаний. Но первым воспоминанием, всплывшим из небытия, был не осенний ветер и не шёпот листвы. А звук её голоса, спрашивающего его имя. И чувство невыносимой, пронзительной жалости к самому себе — тому, кто когда-то был кем-то другим, — которое он ощутил в ответ. Это чувство было страшнее любой ярости и слаще любого сна. Оно жгло изнутри, и тушить его было нечем. Он стоял в тени, вне круга света от лампы, и смотрел, как её грудь медленно поднимается и опускается в ритме спокойного сна. Впервые он не думал о том, какую магию создать завтра. Он думал о том, что значит — иметь имя, которое тебе дали при рождении, а не прозвище, которое ты выковал себе из страхов и желаний других. И о том, как странно, что именно она, эта невозможная, строптивая смертная, напомнила ему, что у него когда-то было и то другое.