Эпизод 15. Сросшиеся реальности

Был поздний вечер. Соён снова не заметила, как задержалась на работе, и теперь возвращалась домой пешком через старый, запущенный парк — короткий путь, который обычно избегала. Между деревьями стелился густой туман, поэтому она увидела их слишком поздно. Два силуэта проступили из тумана бесшумно, будто соткались из него же. Двигались они неспешно, но с той страшной целенаправленностью, от которой внутри всё обрывается и холодеет. — Девушка, не спеши! Поболтаем! — донёсся грубый, нарочито весёлый голос. Соён рванула бежать, срезая дорогу через глубину парка, надеясь обмануть их, но это оказалось фатальной ошибкой. Споткнувшись о корень, она упала, ударившись коленом о камень. Её настигли мгновенно. Грубые руки вцепились в плечи, рванули вверх, потом в сторону. — Не трогайте! — закричала она, пытаясь привлечь внимание прохожих, но в парке как на зло не было ни души. Задыхаясь от паники, она отбивалась из-зо всех сил и когда отчаяние стало абсолютным, сознание, не контролируемое волей, выкрикнуло «Тэрри, помоги!». Взрыв чистой, незащищённой потребности, ужаса и безграничной веры в то, что он услышит. Воздух дрогнул. Не качнулся — именно дрогнул, как живое тело от удара, а потом взорвался тьмой, что хлынула из-за деревьев не волной — ураганом. Густая, живая, материальная, она выплеснулась чернильным цунами, пожирая свет фонарей — те погасли с тихим, жалобным шипением. Туман всколыхнулся, взвихрился, побежал рябью, спасаясь от того, что надвигалось. Нападавшие замерли, руки разжались сами собой. Тьма не рассеялась, собираясь в фигуру, окутанную тенями, само воплощение ярости. Лицо едва угадывалось в полумраке, глаза горели чистым, ядовито-золотым пламенем, освещая черты, делая их чужеродными и бесконечно древними. Вокруг него воздух дрожал от подавленной, безумной силы, готовой разорвать реальность на клочки. — Что это?! — хрипло выдохнул один из мужчин, отступая, когда черные нити скользнули прямиком к его горлу, обвились, сдавив дыхание. Второй сообразил быстрее и бросился бежать, но черные нити сомкнулись вокруг его ног и с силой приложили об землю. Взгляд, полный абсолютного, безразличного презрения упал на них и те отползли, сдавленно вереща, вскакивая на ноги, снова падая, и наконец, исчезая в чёрной пелене парка, которую он создал. Тьма медленно опала, стекая в щели между корней. Свет фонарей замигал и зажёгся вновь. Тэрри обернулся к ней. Соён сидела на земле, сжимаясь в комок, с окровавленным коленом, с лицом, мокрым от слез и грязи. Она попыталась встать — колено подломилось, и она снова осела, прикусив губу, чтобы не застонать. Это движение вывело его из ступора — он мгновенно оказался рядом, опустившись на колени. Руки дрожали, когда он осторожно, с невероятной для такого существа бережностью, коснулся её лица, отодвигая мокрые волосы. — Соён… — его голос был хриплым, сломанным. В нём не было бархата, не было иронии. Была только голая, незащищённая боль. — Я… почувствовал… Я… Он не смог договорить. В золотых глазах отражался её страх, умноженный на его собственный ужас потерять ту, чей зов пробился сквозь все его защиты и гордыню прямее и острее любого заклинания. — Я не звала... — прошептала она. — Ты кричала... всей своей сутью. Я не мог не услышать, не мог... не прийти. Он посмотрел на её раненое колено, и лицо исказилось почти физической болью. — Это нужно обработать, — сказал он глухо, и те самые руки, что только что управляли тьмой, теперь осторожно обхватили её, чтобы поднять. — Позволь мне, пожалуйста. И в этом «пожалуйста», произнесённом с такой беспомощной мольбой, вся его многовековая гордыня рассыпалась в прах, и Соён положила руки ему на плечи, понимая, что их глупая, гордая война закончена.

***

Воздух в её гостиной, куда они перенеслись в следующее мгновение, был странно густым и вибрирующим, как после грозы. Соён, всё ещё прижатая к его груди, слышала как часто бъется его сердце и это, как ни странно, успокаивало. Тэрри осторожно опустил её на диван. — Здесь будет лучше, — пробормотал он, скорее для себя, и исчез на кухне. Послышался звук льющейся воды, потом лязг аптечки. Откуда он вообще знал, где она? Впрочем, сейчас это было неважно. Она сидела, прижимая к груди скомканный платок, который он почему-то сунул ей в руки, и пыталась осмыслить происходящее. Адреналин отступал, оставляя после себя холодную, пронизывающую дрожь и ноющую боль в колене. И еще — странное, дезориентирующее чувство потери реальности. Потому что её гостиная изменилась. Она моргнула. Нет, не показалось. Там, где должен был стоять её письменный стол, книжная полка и висел постер с котиком, зияла пустота. Точнее, стена. Не та привычная, из гипсокартона, покрашенного в унылый бежевый, а тёмная, массивная деревянная панель, украшенная тончайшей резьбой — летящие журавли среди облаков и сосен. Резьба была не свежей, а благородно-тёмной от времени, отполированной бесчисленными прикосновениями. От неё пахло старым деревом, воском и чем-то неуловимо чужим, пряным — может, сандалом. Соён медленно перевела взгляд влево. Её кухонный проём тоже куда-то делся. Вместо него зиял арочный проход, ведущий… она не понимала, куда. В полумраке виднелись ещё такие же резные панели, низкий лакированный столик, и на нём — не её керамическая ваза, а изящный бронзовый курильник в форме дракона, из пасти которого струился тонкий сизый дымок, наполняя воздух тем самым странным ароматом. Это было похоже на слияние двух миров. Два пространства, два времени, две реальности срослись по прихотливой, неровной линии, как два куска разной ткани, сшитые небрежным, но неразрывным швом. Её диван стоял на её коврике, упираясь в белую стену, но в трёх шагах от него начиналось нечто абсолютно иное. Его. Тэрри вернулся, неся в руках таз с тёплой водой, полотенце и её же аптечку. Он снова опустился перед ней на колени, смочил салфетку и с предельной осторожностью, боясь причинить боль, начал промывать ссадину на её колене, даже не взглянул на странный интерьер, словно считая его чем-то естественным. Соён смотрела поверх его склонённой головы, на резных журавлей, застывших в вечном полёте на тёмном дереве. — Это твой мир? — её голос прозвучал тихо, хрипло от пережитого. — Тот, в котором ты жил? Рука Тэрри с салфеткой замерла в сантиметре от её кожи. Он ждал этого вопроса. Ждал и боялся его тысячелетиями. Золотые зрачки, ещё не утратившие лихорадочного блеска после вспышки силы, смотрели на неё с такой обнажённой, беззащитной болью, что у неё сжалось сердце. В них не было готового ответа, уклончивой шутки или бархатной уловки. Была только рана, к которой он сейчас не знал, как прикоснуться. — Нет, — наконец выдохнул он, и слово вышло с трудом, будто ржавый гвоздь из старого дерева. — Это не мир, в котором я жил. Это… скорлупа. Футляр. Музей. Он снова опустил взгляд на её колено, продолжил промывание, но движения его стали механическими, будто он прятал в них всю свою растерянность. — Я построил это. Очень давно. Когда… когда стало понятно, что назад пути нет. Чтобы было куда возвращаться и на что смотреть, кроме белой пустоты, — он говорил тихо, почти монотонно, опуская салфетку в таз. — Это память. Но не моя. Собирательный образ. Красивая декорация, в которой я существовал, пока не встретил тебя. Он достал из аптечки антисептик, и стал вертеть флакон в пальцах, с удивлением рассматривая этикетку. — Ты спрашиваешь, где я жил… — он на миг зажмурился, и по его лицу пробежала тень, словно он пытался разглядеть что-то в кромешной тьме. — Там пахло мокрой землёй после дождя. И гречишными лепёшками. Зимой было снежно и холодно. А летом… летом шумели цикады. И был… двор. С каменной ступенькой, отполированной до гладкости. Но это просто… обрывки. Ощущения. Он выглядел усталым, сбитым с толку человеком, который притащил в чистую квартиру любимой девушки громоздкий, пыльный, чужеродный кусок своей прошлой жизни и теперь не знает, куда его деть, и стыдится этого. — Я принёс сюда свой «футляр», — тихо признался он, — потому что моё собственное пространство сейчас… нестабильно. И потому что тебе нужен был покой, а не мои руины. Но, кажется, только всё усложнил. — Красиво… — выдохнула Соён, глядя на резные узоры, — и… необычно. Она хотела добавить что-то ещё, найти слова, чтобы заполнить эту пугающую, но завораживающую паузу, но в тот же миг антисептик впился в рану огненным жалом. — Ай! Тэрри вздрогнул, но не от её крика, а словно от неожиданного звука. Его взгляд, секунду назад погружённый в глубину болезненных воспоминаний, резко сфокусировался на её лице. И вопреки его же собственному, только что произнесённому «прости», на губах дрогнуло нечто, совершенно не соответствующее моменту — весёлые искорки. Микроскопические отсветы не ужаса, не боли, а чего-то живого, почти озорного. Как будто её вскрик, этот чисто физиологический, неподдельный звук, прорвал плотину его мрачного транса и напомнил ему о простой, настоящей реальности — о том, что она здесь, с ним, живая. — Прости, — повторил он, но голос его уже звучал иначе — теплее, мягче, с лёгким, едва уловимым оттенком… облегчения? Он не выглядел виноватым, скорее, заинтересованным. Пальцы, всё ещё державшие пропитанную антисептиком вату, стали двигаться увереннее, почти профессионально, но с той же бережной осторожностью. И в этом была странная, успокаивающая нормальность. Он не предлагал магически исцелить рану одним прикосновением (хотя, она была уверена, мог). Он делал это по-человечески, со всем дискомфортом и необходимостью. И этот выбор, эта нарочитая «обычность» в центре сюрреалистичного сращения двух миров, успокаивала её сильнее любых слов. — Но так надо, иначе будет беспокоить. А тебе, — он ласково улыбнулся, — судя по всему, ещё не раз придётся от меня убегать. Лучше быть наготове. Он пошутил немного неуклюже, грубовато. Но это был мост. И он осмелился его перекинуть, потому что знал — она не обрушит его. Она сидит здесь, в полуразрушенной его силой комнате, и позволяет ему перевязывать рану. — Ты сказал… «пока не встретил тебя», — тихо напомнила она, возвращаясь к самому важному. — Что это значит? Что изменилось? Тэрри закончил накладывать повязку, аккуратно закрепив края пластыря. Его пальцы на секунду задержались на её коже, тёплые и невероятно реальные. — Это значит, что до тебя я был тенью, повторяющей один и тот же танец. А потом ты посмотрела на эту тень и спросила, не надоело ли ей. И танец сбился. Он обвёл рукой пространство — её стены, свои панели. — Ты вошла в мой безупречный, скучный порядок и перевернула всё. Я снова стал чувствовать. Не потреблять эмоции, а чувствовать. Гнев. Досаду. Растерянность. Благодарность. Страх за другого. Сегодня… этот страх кричал во мне громче всего. Он посмотрел на её перебинтованное колено. — И теперь… — он вздохнул, и взгляд его стал тяжёлым, — теперь я не знаю, что делать со всем этим. С этой силой, которая реагирует не на мою прихоть, а на твою боль. С этим пространством, которое само лезет в твой мир, когда я теряю контроль. Я больше не Повелитель чего бы то ни было, Соён. Я… вышедший из берегов поток. И я не уверен, что это безопасно. Для тебя... Он высказал свой страх вслух. Не страх пустоты, а страх собственной неуправляемой мощи, направленной на того, кого он хочет защитить, а не поглотить. Соён увидела в его глазах не просьбу о прощении, а потрясённое осознание полученного дара. Дара её доверия и чувствовала, как где-то глубоко внутри тает последняя льдинка обиды. — Знаешь, — сказала она тихо, — а мне кажется, это самый безопасный вид силы. Тот, который боится навредить. И который приходит не тогда, когда его зовут красиво, а когда кричат от страха. Она осторожно потянулась и дотронулась до его руки, лежавшей на полу. Его пальцы дрогнули, но остались на месте. — А твои «трещины»… — она кивнула на границу миров, — может, это и не трещины вовсе. Может, это просто… новые окна. Сквозь которые видно что-то, чего раньше не было. — Значит, — он произнёс медленно, обдумывая каждое слово этого нового, невероятного договора, — нам предстоит разобраться с этими… окнами. И с твоим коленом. И, возможно, — в его глазах снова вспыхнули те самые живые искорки, теперь уже с оттенком знакомой, но перерождённой дерзости, — с тем, почему у тебя в аптечке закончился йод, а вместо него какая-то розовая жидкость. Соён фыркнула, и это был первый по-настоящему лёгкий звук с начала этого кошмарного вечера. — Это антисептик нового поколения, невежда... Но сначала… чай. Потому что я замерзла, и ты всё ещё дрожишь. Он посмотрел на свои руки. Они и вправду слегка дрожали. Но не от страха пустоты. От переизбытка. От того, что пустота была заполнена её присутствием. Искорки в его глазах разгорелись в тёплое, живое сияние, в котором смешались облегчение, благодарность и что-то неуловимо нежное. — Чай, — согласился он и направился на её кухню, которая теперь частично была и его покоем, чувствуя не тяжесть прошлых ошибок, а лёгкость новой, невероятной возможности: быть рядом, быть нужным.