8. Холодный респектабельный перфоманс

      Выбежав на крыльцо, переставая чувствовать хоть что-то, кроме поднимающегося из недр жара, она спускается на негнущихся ногах по ступеням крыльца, внимательно оглядываясь. Что за черт? Обещая приехать, наверное, он злостно пошутил, ведь на часах уже перевалило за полдесятого, а он так и не появился, — от безысходности накатила ярость, она хотела было набрать его, но он объявился быстрее.       — Алло? — яростно вглядывается в неразборчивую темень — ни единой машины, встречая лишь пустые дома и вымершую улицу, освещаемую жуткими фонарными столбами. Хотелось думать, будто он все это время неустанно наблюдал, что он всегда видел ее место положения, отчего-то казалось, будто он знает о ней все, что заставляло идти на его зов практически вслепую, пренебрегая логикой и мерами предосторожности. Это отец Спенсер, а Спенсер — дура, а это значило, что Питер Хастингс — такой же идиот, — эта мысль горячим воском разлилась где-то на сердце.       — Элисон, — услышала его голос в трубке, после чего остолбенела, еще никто так сильно не интриговал ее. Она мнительно заозиралась, стало казаться, что его глаза — они везде, что прямо сейчас он был где-то рядом, неустанно наблюдая за ней.       — Где ты? — срывающийся голос едва сдержал грубый смешок, пока губы расплылись в коварной улыбке.       — Не хочу привлекать внимания, — начал издалека, заставляя нервно кусать губы. — Я остановился за углом, возле аптеки, — она вышла на пустеющую проезжую часть, направляясь в сторону горящих фонарей. Ее шаг становился сбивчивым, быстрым, она внимала оглушительному стуку собственных каблуков, эхом разносившемуся по всей улице, легкие едва не остекленели, казалось — воздух закончился и дышать уже нечем. Звонок оборвался, сжимая телефон, она срывается на бег, не думая о том, как ей больно делать каждый резкий шаг в этих новых туфлях.       — Элисон! — чей-то клич позади, на бегу обернувшись, ее волосы красиво заиграли на свету. Где-то там, чуть поодаль, скрытая в тени — на нее смотрела Кортни — все такая же мертвая, но даже с того света — до жути навязчивая. — Стой! Элисон! — зовет ее, протягивая неживую руку.       — Пошла к черту, дура! — рявкнула, показывая средний палец, после чего отвернулась, продолжая бежать. Казалось, она даже расслышала жутковатый нечеловеческий гогот сестры, — Элисон неслась так быстро, точно Кортни, восставшая из могилы — все это время гналась за ней. Заворачивая за угол, оказываясь на густо освещенной улице, она видит черную машину с сияющими фарами, моментально узнавая водителя. Все еще различая позади жутко приближающиеся шаги, Элисон резко дергает дверную ручку, вваливаясь внутрь машины так, словно за ней гналась свора голодных собак.       — Что с тобой? — взглянул на нее Питер, внимая тяжело вздымающейся груди, ее прираскрытым раскрасневшимся губам, жадно хватающим воздух, ее бешенным глазам, устремленным в лобовое стекло, вернее в то, что было за ним.       — За мной кто-то гнался, — призналась, абсолютно не думая ни о чем.       — Но здесь никого нет, — поглядел он по сторонам, после чего крутанул руль и машина тронулась.       — Ты опоздал! — с возмущением заявила она, тотчас же едва не расплакавшись, гневно оборачиваясь, натыкаясь на его сосредоточенный профиль. — Ты заставил меня бежать по темной улице! — ошарашенная, наконец поняла, какую несусветную глупость только что совершила. Ее напугало все, что с ней произошло, особенно те чувства — изнуряющее влечение, которому она отдалась, смотря неотрывно в его ни на секунду недрогнувший профиль. Он лишь посмотрел на дорожные знаки, на часах уже почти одиннадцать вечера, Элисон уже давно не гуляла так поздно. Она ощутила себя такой взрослой, но это, почему-то, не воодушевляло, скорее наоборот — приводило в ужас.       — Куда мы едем? — не смыкались ее губы, пока все ее выражение вырисовывало, едва ли не детский испуг. Зачем она согласилась? Почему села к нему в машину? И, проделав весь этот путь — она ощутила себя гадко, мерзко, испытывая до боли непонятное ощущение, схожее, разве что с каким-то мрачным удовлетворением.       — Ты боишься, — могло прозвучать как вопрос, но это было абсолютное утверждением, которое заставило сильней сжать колени.       — А ты высокого о себе мнения! — высокомерно выплюнула, доставая из сумочки припрятанный нож. В ответ на ее нелепый выпад — он даже не шелохнулся, словно не расслышав ее угроз, после чего она почувствовала себя дурой только больше.       — Ты передумала? — сказанная обыкновенным тоном фраза, заставившая ее затрепетать.       — Нет! — она ответила ярко, четко, без запинки, нажав кнопку на дверце машины, опуская стекло — она демонстративно выкинула нож, все это время, не сводя с Питера глаз. Он даже не обернулся, однако от нее не укрылась его улыбка, которую он попытался тотчас же замаскировать. Ее взгляд упал чуть ниже, замечая на полочке возле подлокотника запечатанный презерватив — это заставило щеки полыхать, и лишь когда они притормозили на светофоре — он наконец обернулся. Его лицо, съедаемое тенями — показалось ей особенно жутким, а оттого и необъяснимо притягательным. Она задержала дыхание, мечтая, чтобы он ее поцеловал, напомнив, каким мог быть по-настоящему.       — Куда мы едем? — несдержанно спросила.       — В Филадельфию, — ответил, не отводя взора.       — Сейчас? — ее глаза невинно округлились, что, казалось, начинало понемногу изводить его. Ей захотелось внезапно выкрикнуть, что она безумно влюблена в него, сама не понимая, как такое могло произойти? Это было абсолютно нелогичное, сводящее с ума — терпкое притяжение, которому едва ли можно сопротивляться. Все случившееся словно большая и давно спланированная гроссмейстерская партия. Не похож был мистер Хастингс на застигнутого врасплох трясущегося от каждого шороха — изменщика. Ей вдруг стало так интересно, а с мамой он обращался также? Перед глазами всплывает та совместная фотография, сделанная еще на террасе Хастингсов. Они были любовниками у всех на виду, а этого никто не замечал. Мама не работала — лишь вела сомнительную общественную деятельность, и теперь понятно почему, — чтобы всегда быть свободной, чтобы всегда смочь добежать до его машины, как только он щелкнет пальцами. Это должно бы отвращать, но вместе с тем — сильней завораживало, он совращал ее своей неприкрытой отчужденностью, своей внезапной холодностью, словно это не он заставил ее мучиться целый час в неведении, словно не он был любовником ее матери, словно не он заставил ее только что убегать от призраков прошлого. Они ехали молча, лишь ее сбивчивое дыхание стало музыкой в его машине. Когда они миновали трассу, въезжая в Филадельфию, она неподдельно изумилась — мегаполис ожил, таким его просто невозможно застать при свете дня. Огни ночного города, неоновые вывески — все это выглядело привлекательней самой напомаженной витрины, вместе с тем Элисон не могла перестать сокрушаться, что столь поспешно избавилась от своего единственного оружия.       — Ты когда-нибудь была в Филадельфии? — спросил как бы невзначай, не отрываясь от дороги.       — Э-э… — растерялась. — Ну конечно… — подумала о поездках, которые с трудом могла вычленить из детских воспоминаний. — Вы такой странный, — в той формальности, с которой она к нему обратилась — было что-то особенное, что-то интимное.       — Почему же? — улыбнулся, скосив на нее взгляд. — Разве не ты отчаянно добивалась моего внимания? — могло показаться, будто это прозвучало, как упрек, но его голос остался ровным и таким спокойным, что Элисон даже позавидовала этой нечеловеческой выдержке. — Ты заставила меня поволноваться, — признался, а это польстило ей куда больше, чем какой бы то ни было комплимент. — Моя дочь — Спенсер, — взглянул он на Элисон, пока она демонстративно отвлеклась на дорогу, стараясь расслабиться. — Она была напугана твоим вниманием, — отчего-то ей сделалось даже немного стыдно, она не хотела получать критику, особенно от него, ей хотелось вызывать в нем совсем другие эмоции.       — Извини… — сама от себя не ожидая — произнесла вдруг, обреченно почтив вниманием свои длинные алые ногти, которые он даже не заметил, как и все остальные ее старания. А он таращился на нее пугающе открыто и удивительно долго, чего не делал все это время, пока они были так близко. Свет ночных огней отразился на его лице, очерчивая правильные контуры, делая силуэт поистине жутковатым, но таким, от которого сложно было оторваться. Ей снова внезапно стало не по себе, снова страшно, что сердце аж было готово вырваться из груди, хотелось изо всех сил закричать, но она почему-то сдержалась. Ее выражение — оно осталось непроницаемым, прикованным лишь к его лицу, которое вновь оказалось обращено к дороге. Она сожалела лишь о том, как сильно устала, как болели ее ноги в этих узких туфлях, но она определенно испытала что-то сравни мрачному удовлетворению, впервые разговаривая с кем-то без слов, после смерти Кортни. Она вдруг задумалась, а что бы ее сестра сказала, узнай, где она прямо сейчас, если бы была жива? Наверное, она попыталась бы проследить за ней, сделать несколько компрометирующих фото, перерыла бы ее комнату в поисках сокровенных записей, которые бы никогда не нашла. Кортни постаралась бы воспользоваться моментом, уверенная, что будет правильным, если попытается шантажировать Элисон. Кортни без зазрения совести предпочла бы наябедничать о случившемся Спенсер, может быть, и того хуже — Веронике или даже маме. Если бы прямо сейчас они оказались одной семьей, как это бывало когда-то, то вместо Кортни в лечебницу точно отправили бы Элисон. Забавно, что у мамы оказалось так много власти, чтобы смочь отнять у них самое важное — свободу. В этой машине стоял невероятно терпкий густой аромат: то ли благовония, то ли собственный парфюм Питера. Вы сейчас целиком и полностью мой, мистер Хастингс, — прогремело у нее в голове, пока чресла изнывали от бурного томления. Питер свернул на одну из оживленных улиц, умиротворяюще защелкал поворотник, — останавливаясь возле прилипших друг к другу сверкающих зданий. Как только его рука с глухим звуком опустила ручку коробки передач, повернув ключ — его машина стихла, а затем он обернулся, и взглянул на нее так, что внутри все перевернулось, порождая самые убийственные фантазии. Она желала его так немыслимо сильно, что едва ли могла притворяться недотрогой, однако шок, что предательски приковал тело к сидению — делал страх особенно воодушевляющим, а все эти дикие чувства насыщенней. Завороженная она приблизилась, точно уже ничто не имело никакого значения, ее колени уперлись в кожаные чехлы, руками перебирая по подлокотнику, подползла она так стремительно, так долгожданно, мучимая собственной неутомимостью. Ее рука — она коснулась его лица, пока это выражение — едва ли в сумерках можно было понять, о чем он действительно помышлял. С ее глотки вырвался глухой стон — слишком порочный, слишком яркий для обычного обольщения, выдающий все самое сокровенное, что уже не могло скрыть ее тело. Она подалась вперед, истерично касаясь его губами, сначала в самые краешки губ, отчего он слегка дернулся, а она едва ли не вгрызлась в его рот, целуя так пожирающе. Он не сдержал измученного стона, который оказался приятней любого его неозвученного комплимента. А его запах — тяжелый, сладковатый, душный, сводящий с ума, дурманящий, — она исступленно залезла к нему на колени, желая делать это прямо здесь — у всех на виду. Рукой обхватила его подбородок, впиваясь ногтями, ощущая проклюнувшуюся щетину, царапавшую подушечки пальцев. Его руки — она ощутила их на своей талии, плавно опускающиеся ниже, пробирающиеся под платье, задирающие шелестящую ткань. Он не смог бы отстраниться, даже если бы пожелал, даже если бы она решила поедать его заживо. Внутри все содрогнулось, пробуждаемое сильнейшим вожделением, его губы, скользнув по ним языком — она поморщилась в отвращении, вспоминая свою мать. Обхватив ее запястье — опустил он себе на брюки, чтобы ладонью она уперлась в его ширинку, понимая всю серьезность его грязных намерений. Он больше не пугал ее, он завораживал, отчего она мучилась и едва ли не изнывала ему в прираскрытый рот. А затем, выглядя изрядно перебравшим, ища спасение — он отвернулся, пока она прожигала взором его красивый ровный профиль. Его кожа в свете фонарей выглядела еще более загорелой, а волосы теперь казались смольными. Он желал ее, наверное, даже больше, чем она его, но его стальной выдержке мог позавидовать каждый. Ее руки практически рвали его ворот, а затем ее ладони, ее пальцы — они скользнули ему на шею, яростно сжимаясь. В ее власти оказалась не только его шея, но и острый кадык, вздымающийся от тяжелого рваного дыхания. Свободной рукой он открывает дверь машины, выскальзывая из ее удушающих змеиных объятий. Он сошел со своего места, оттолкнув ее, да так расчетливо, так резко, заставляя испытать мгновенную горечь отвержения, приводящую в ледяную ярость. Оказываясь на улице, он заглянул в машину, из которой она посматривала на него обескураженно, его рука потянулась к узкому квадратному портфелю, а она внимательно проследила, с какой невозмутимостью он схватил запечатанный презерватив сунув в карман брюк. Это зрелище виделось ей великолепным, как и он сам.       — Идешь? — спросил он, а она дар речи потеряла, лишь судорожно кивнув, тотчас же выбираясь из машины, слыша, как оглушительно захлопнулась за ним дверь. В глаза ударил не только неоновый свет, — ее полностью очаровала музыка ночного города. Элисон взволнованно огляделась, от ее любопытства не укрылось, что местные люди сильно отличались от тех, что прозябали по соседству в Роузвуде. Женщины и мужчины, разодетые в самые немыслимые образы, от постыдно откровенных, до вызывающе строгих. Местная молодежь, будто только что улизнувшая из-под домашнего ареста, распивала, сидя на бордюре — дешевое пиво. Гул машин, хор голосов — это была неунывающая какофония мегаполиса, под лирику уличных музыкантов. Весь этот гомон, казалось, от него тотчас же взорвется голова, — она то и дело чувствовала себя, выбравшейся из глубинки дикаркой, абсолютной невеждой. Хоть и много раз приходилось видеть по телевизору или даже слышать, как живут в таких крупных городах, как Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Чикаго, — эти сплетни — они и в половину не передавали всей полноты. Она захотела во что бы то ни стало остаться в этом городе, никогда не возвращаясь в унылый Роузвуд. Ей хотелось блуждать по этим несмолкаемым скверикам, натыкаясь на криминал и разбой, воочию посматривая на наркотики и грабежи. Она ощутила настоящий вкус жизни, томно смыкая веки, стараясь привыкнуть к слепящим вывескам и гигантским рекламным щитам. Нотари отель, — прочитала, в изумлении обернувшись на мистера Хастингса, что все это время, оказывается, ею любовался, да так порочно, почти похабно.       — Вы за кого меня принимаете? — выдавила фамильярный тон, вооружившись маниакальной улыбкой. А он лишь отлип от собственной машины, направившись к дверям впечатляющего здания исторической наружности. По обыкновению, большие города могли удачно сочетать роскошную помпезную эстетику с глянцем современности. Много светящегося стекла за необъятными панорамными окнами, плавно переходящими в гостеприимно отворяющиеся двери. Она представила себя знаменитостью, на которую пал свет прожекторов и софитов, расхаживающую по красной ковровой дорожке, стоило только покинуть стены машины. Но теперь, замерев, воодушевленно рассматривая растущее в небо здание, ей стало казаться, будто она фигура политической важности. С какими людьми вы якшаетесь, мистер Хастингс? — обескураженно распахнулись ее губы, провожая его фигуру.       — Вы думаете, что я шлюха? — выпалила обиженно, едва ли не до слез оскорбленная, а он обернулся, остановился, всмотрелся в ее растроганный вид, даже не скрывая своего удовлетворения.       — Ну конечно же нет, — улыбнулся, отчего ей не стало легче. — Здесь нас никто не застанет, — его слова были убедительны, она взяла себя в руки, ускорила шаг, не в силах оставаться в одиночестве, на этой улице, что моментально стала пугать, стоило Питеру отдалиться, приветливо кивая швейцару.       — Добрый вечер, мистер Хастингс, — проворковал чернокожий юноша. Напрашивался на чаевые? — фыркнула Элисон, свысока его оглядев, стоило тому попридержать за ней дверь. Она срывалась на бег, желая не отставать, плелась за ним, не поспевая, как это бывало в детстве, когда мама слишком быстро нарезала круги по супермаркету, даже не оборачиваясь, держа телефон у уха. На стойке регистрации его встречали с радушной улыбкой две красивые девушки, на которых Элисон отреагировала слишком остро, демонстративно искривляя губы, точно от них смердело.       — Два номера, пожалуйста, — он даже не достал своих документов. — Запишите на мой счет, — быстро сказал, тотчас же доставая телефон, ему кто-то звонил — Элисон ужасно раздражало, что он вел себя так, словно между ними ничего не было.       — Распишитесь, пожалуйста, — протянули ей гостевую книгу, выкатывая ручку. Как странно, они даже не спросили у нее документы, хотя, впрочем — это неважно, ведь у Элисон их все равно не было с собой.       — Скажи ему, что это так не работает, — краем уха слышит доносившийся разговор, то и дело — озираясь на Питера, все еще испытывая смутный страх, что он ее бросит, поднимет на смех или чего хуже… Элисон берет ручку, пока девушки, странно переглянувшись — неприятно захихикали. Они что-то знали? — к щекам подступила краска, она едва ли не вспыхнула, как спичка. Или они смеялись над тем, как она выглядела? — Скажи ему, что это не Нью-Йорк! — голос Питера, по обыкновению ровный, вкрадчивый — сделался стальным. — Это Пенсильвания, здесь совсем другие законы, — добавил с откровенной издевкой. — Ему придется с этим мириться, пусть свяжется со мной, если хочет узнать подробности… — он внушал ужас, но вместе с тем странное чувство избранности, которое можно было испытать, лишь находясь в обществе таких, как Питер. Рядом с ним она была окрыленной, ощущая себя едва ли не примой, но вместе с тем эти заговорщические переглядки администратош со швейцаром — внушали ужас. Они наверняка подумали, что она какая-нибудь дешевая шлюшка. Кто бы мог подумать, что она окажется в такой ситуации, да еще и абсолютно беспомощной?       — Вы такая краси-и-вая, — протянула одна из девушек на рецепшн, забирая у нее ручку. Элли Дэй, — оставила она свое новое имя, что красовалось на поддельных документах.       — Да, мистер Хастингс любит таких, — произнесла другая и они странно переглянулись и вновь захихикали, отчего ярость всклокотала по венам, Элисон схватила гостевую книгу, замахнулась, гневно швырнув в обеих. Книга раскрылась, набросившись на них, точно летучая мышь, девушки вскрикнули, вовремя отскакивая.       — Позвони мне завтра, — сказал Питер, а затем прервал звонок, его лицо — оно наконец выдало хоть что-то, и это было непонимание, он моментально подошел, вопрошающе посмотрел на Элисон, затем на администраторов — те опустили глаза. Элисон всмотрелась в него с нескрываемым призрением, вскинув подбородок, словно ожидая, что он начнет отчитываться. — Что произошло? — обратился он к Элисон, на что она лишь опустила глаза, пока ее пальцы мерно постукивали по каменной столешнице. Она прямо сейчас могла развернуться и горделиво уйти, могла устроить сцену и выбежать, заливисто рыдая, как сделала бы Кортни.       — Ничего, — невинно покачала головой, пряча коварную ужимку. Питер сощурился, а затем посмотрел на девушек, что притихли следом.       — Простите, — тотчас же выпалила одна из них, а затем взяла две карточки, направившись вглубь холла, провожая до самого лифта. Невероятно красивый лифт, отделанный под светлый мрамор с темными прожилками и винно-красный пол. Ступив в лифт, хоть он ни разу и не был маленьким, Элисон померещилось, что тут невозможно тесно. Она сверлила ненавидяще девушку, что застыла перед ней — нажав на второй этаж. Двери плавно сошлись и лифт тронулся, а Элисон испытала захватывающее ощущение, как если бы она прямо сейчас каталась на каруселях. Она смутилась, стоило понять, что Питер искоса разглядывает ее, должно быть, он наконец решился обратить внимание на все ее долгие старания. Да, он не отпустил ни единого слова, а она уже оказалась удовлетворена. Двери разъехались, девушка-администратор ринулась по длинному коридору, испещренному позолоченной лепниной, под ногами выстилался мягкий ворс ковролина. Их номера предусмотрительно были напротив друг друга, девушка вручила мистеру Хастингсу ключ-карту, а затем подошла к Элисон, вместо того, чтобы отдать карту — она демонстративно прижала ее к панели, что находилась чуть ниже ручки, — раздался щелчок, после чего замок был разблокирован. С натужной улыбкой, администратор вручает ей карту, на что Элисон, украдкой склонив голову — демонстрирует ей средний палец, на что та в ответ лишь поморщилась, оскорбленная, моментально удаляясь. Как только они остались одни — Элисон приблизилась к Питеру, совершенно не испытывая мук совести или смущения. Они укрылись в его просторном номере, в котором тотчас же загорелся свет. Вся эта неправильная обстановка была умопомрачительной, восхитительной, ей вдруг захотелось остаться здесь навсегда, ведь именно здесь она ощутила себя настоящей королевой. Напряжение, делавшее воздух густым — моментально вернулось, приоткрыв губы, она наблюдала за тем, как он отбросил свой портфель на ближайший стул, потянувшись к галстуку, моментально расслабляя, отбрасывая следом. Это чувство, охватившее утром — оно вернулось. Все смешалось: страх, омерзение, предвкушение, — в ядовитый коктейль, порождающий лишь грязную неусмиримую похоть. Питер углубился в номер, одним своим взглядом потянув за собой, она пошла следом, точно завороженная, исступленно внимая, как его пальцы расстегивают ворот рубашки. Он раскинул руки, точно ожидая нападения, а ей только это и было нужно, она подошла настолько близко, доставая едва ли его подбородка. Он втянул гулко воздух, а она взобралась коленями на высокую кровать, ее руки, обхватившие его шею — моментально притянули. Она целовала его горячо, она целовала его пылко, без отвращения, бессовестно, и так страстно. Казалось, он отдавался ей, пока это звенящее чувство сводило ее с ума.       — Вы такой крутой! — внезапно разорвав поцелуй, прикусив губу, прошептала, исходя на исполинскую гордость, как по обыкновению это испытывал Питер по отношению к своим дочерям. Его губы тронула кривая ужимка, он явно был польщен, изо всех сил не желая это показывать. Его горячие ладони легли ей на плечо, стягивая рукав, затем другой, обнажая линию ключиц, а затем и грудь. Она едва не задыхалась от предвкушения, казалось, испытывая что-то гораздо сильнее любви. Любовь — услада для слабаков, несравнимая с вихрем порабощающей страстной власти, которую было так приятно ощущать всем телом. Он осторожно, но твердо оглаживал изгибы ее талии, не разрывая поцелуй. Ему ведь было все равно, чего она поистине хотела? Что, может быть, она голодна, или того хуже — давно хочет спать? Она вскрикнула, как только ощутила его пальцы между своих ног, дерзко скользнувшие по внутренней стороне бедра, заставляющие содрогаться. Ему не пришлось ничего говорить или даже просить, она под его настойчивым давлением сама опустилась на четвереньки, оборачиваясь, — ее сердце стучало где-то в горле, она слышала, как лязгнула пряжка расстегивающегося ремня, неумолимо приближая к чему-то поистине чудовищному. А затем что-то зашуршало, она увидела, как Питер отбросил пустую упаковку от презерватива, отчего ее пробрал такой силы шок, переходящий разве что в неистовое возбуждение, не удержавшись — она муторно вздохнула. Он провел рукой по ее ягодицам, сжимая так сильно, что, наверное, останутся следы, — она вскрикнула, ощутив его попытку проникнуть в ее податливое тело. Саднящее чувство вернулось, но оно было ничем, по сравнению с тем, как ей нравилась сама атмосфера, сама обстановка — весь этот развратный антураж происходящего. Его движения — размеренные, глубокие, она расслабилась под гнетом этого первобытного и очень противоречивого неистовства, срывающего с ее губ надрывные стоны. А затем он сжал ее плечо, — она скривилась, не понимая почему так больно и в тоже время именно в этом оказался настоящий проблеск удовольствия. Прикусив губу, она выгнулась сильнее, охотнее подставляя ему свое нутро, отдаваясь его иногда грубым, иногда жестоким, а иногда очень обходительным движениям. Она разгоряченно всхлипнула, а затем все стихло, он остановился, и лишь немного погодя она расслышала противное жужжание, — брошенный на покрывале — завибрировал его телефон. На экране высветилось неутешительное «Спенсер». Элисон еще сильней возненавидела ее, но вместе с тем на лице проступило жуткое неестественное ликование. Питер схватил телефон, и не выходя из нее потребовал:       — Ничего не говори, — брови Элисон свелись в недоумении, дыхание задрожало, горячка, мучившая ее тело вдруг резко сникла, уступая любопытству. — Ало? — ответил он, стараясь сделать голос нарочито усталым, укрощая собственное дыхание. Элисон уловила мерзкое дребезжание, что послышалось с его телефона в ответ. — Нет, я сегодня не приеду, — Элисон возмутилась, не понимая, почему Питер перед ней отчитывается, почему не бросит трубку, почему не проигнорирует? — Планы поменялись, я предупреждал маму… — в его тоне проскользнуло раздражение, а затем Элисон испытала всю силу его истинных чувств, стоило ему сжать ее бедро, толкнув ее в перед, отчего она едва не простонала. — Ты время видела? — деспотичный тон. — Все, Спенсер, спать! — гаркнул, а затем повесил трубку, отшвырнув телефон. Как странно, что эта поганая вездесущая Спенсер всегда оказывалась где-то рядом. Элисон с надрывом вскрикнула, как только Питер дернул ее на себя, да так резко, так неожиданно, — внутри все запульсировало, рассыпаясь искрами мелких спазмов, это было едва ли не самое лучшее, что она испытала. Она не удержалась — нарочито изнывая, когда он продолжил, так размеренно, так глубоко и часто в нее толкаться, едва ли ему хватило выдержки, как он весь над ней затрепетал, пока вся его чувственность, вся его прыть — плавно сникали, заставляя ее тело покрыться мурашками.       — Можно я останусь? — спросила она, разглядывая его, как только он вышел из душа. Элисон была уверена, что он откажет, что надменно выставит ее за дверь, заставив ощутить громящее гордость — унижение.       — Можно, — улыбнулся, а сам провел рукой по влажным волосы, приглаживая. Она с неверием даже приблизилась, подползая на четвереньках, присаживаясь возле него, посматривая снизу вверх. Его ответ — он заставил что-то на душе распуститься, заставил ощутить себя хотя бы на краткий миг — неимоверно счастливой.