14. Овцы и пастухи

      «Нужно поговорить» — приходит оповещение, брови Спенсер мгновенно отяжелели, отбрасывая смартфон в сумку, она уже видела на противоположной стороне сутулого долговязого паренька, что прожигал ее взором, сжимая собственный телефон. По правде говоря, она и знать забыла о Нике, но тотчас же вспомнила его странную реакцию на обветшалое объявление на фонарном столбе, отчего закрадывались некоторые сомнения. Он ведь только что переехал, разве не так? Или что? Неужели боялся призраков? Если честно, какой только чернухи не услышишь в школьных коридорах после того, как тело Элисон неожиданно обнаружили на участке ее собственных родителей, заботливо закатанное в бетон. После чего друг за другом пошла череда странных происшествий, например: какие-то малолетние идиотки нашли забавной идею спрятаться в школе, дабы когда все закроется — сесть возле некогда шкафчика Элисон, который был полон памятных игрушек, обклеенного вырезанными из цветной бумаги открытками, — в попытке вызвать дух покойной, как утверждалось позже, с благородной целью помочь следствию. Вообще вся эта жуткая история с телом Элисон стремительно приобрела статус местной легенды, и вскоре разгорелся такой мистический ажиотаж, что все в одночасье загорелись поиграть в медиумов или детективов, пытаясь вызнать у призрака тайные детали о той ночи. Соцсети наводнили посты, не содержащие ничего, кроме банальщины в виде теорий заговора и глумливых выдумок, которые скорее походили на неумелые фанфики, а под фотографиями на личной страничке покойной набралось доселе невиданное количество лайков и репостов — обыватели писали ей слова любви, даже не подозревая, что случилось на самом деле. Местные школьные барды еще полгода слезно голосили на ступенях сочиненные здешними поэтами песни: «Красотка-Элисон» или «Расскажи мне, как ты ушла на тот свет?». Спенсер была вне себя, когда осознавала, весь сокрушительный масштаб лицемерия, с учетом, что добрая половина Роузвуда либо не знала Элисон, либо терпеть ее не могла. Но в угоду моде общественность посмела породить самый настоящий культ из смерти бедной девочки, — это выглядело так унизительно, ведь никому по-настоящему и дела не было, что для кого-то Элисон и впрямь была лучшей подругой… Спенсер периодически проверяла директ в Инстаграм, надеясь, что Йен Томас снизойдет до нее и наконец ответит, — а от воспоминаний ком встает в горле.       — Я должен тебе кое-что рассказать, — начал Ник неуверенно, помявшись с ноги на ногу, Спенсер бросила на него невидящий взор, казалось, он не мог сказать чего-то, что ее бы заинтересовало или удивило.       — Это касается того, почему ты испугался фото Элисон на одном из старых объявлений? — ее губы претенциозно растянулись, — да почему опять все вокруг как будто забурлило? То папа с этим делом ДиЛаурентисов, когда собственный дом Хастингсов стал вверх дном, — тогда отца почти не было видно, он все время вынужден был где-то пропадать.       — Я не испугался, — попытался возразить Ник, но у него плохо получалось, Спенсер взглянула на него свысока, а затем просто прошла мимо, а он послушно метнулся за ней, точно собачонка. Продираясь через толпу орущих учеников, стараясь абстрагироваться от оживленного гвалта, что воцарился вокруг вечно хлопающих шкафчиков — Спенсер решила размеренно прогуляться по скверу. Теперь она официально старшеклассница, и пусть только кто посмеет ее прогнать, — а где-то там вдалеке виднелись три особые скамейки, которые непосвящённым строго-настрого запрещалось занимать. Эти скамейки по наследству переходили от одной школьной компашки к другой. На данный момент такими наследниками являлись, ну конечно же — Мона Вандервол, Ханна Марин, Бен и Мейсон; иногда к ним забегал Шон Эккард и завсегдатаи: парочка каких-то здоровяков, точно сумоисты. Это было отличной тактикой — всегда иметь в запасе грубую силу, этих здоровяков уже заранее обходили стороной, боясь, что они ненароком испортят воздух или раздавят. Спенсер насупилась, особенно стоило Моне и Ханне, не таясь — обернуться, пристально за ней проследив, Мона тотчас же наклонилась к Ханне, шепнув что-то на ухо, после чего они обе взглянули на Спенсер снова, противно расхохотавшись. Кто бы что старательно ни утверждал, Спенсер не ощущала себя задроткой, но было стойкое чувство, что все в округе — сборище недалеких, которые не вылетели из школы лишь благодаря одному прокаченному навыку — списывать.       — Да брось, можешь не оправдываться, — ускорила она шаг, идя по аллее, пока Ник плелся за ней, придерживая рюкзак.       — Нет, я должен рассказать! — его голос сделался тревожным, Спенсер вдруг остановилась, резко развернувшись, ее собранные в высокий хвост длинные волосы — упали на плечо. — Я знал Элисон… — стоило ему это произнести, как глаза Спенсер в неверии округлились. Что? Как? Да ладно? Не может быть! Это, конечно, с одной стороны многое объясняло: кто мог не знать Элисон? — но Ник ведь неместный. Атланта, кажется?.. Ну вот, опять эта Атланта — пусть горит огнем! — Спенсер уставилась на гравий под ногами, начиная своими черно-белыми оксфордами протаптывать ямку. Никто и понятия не имел, как сильно ей не хотелось ни в какую Атланту! Она хотела остаться здесь — в Пенсильвании, в Роузвуде, вот только это, как будто кого-то волновало?.. Она даже не высказывала свое мнение родителям, потому что это бессмысленно. В голове начинали зреть планы разной паршивости: от съема жилья, до переезда к Мелиссе в Филадельфию, не факт, конечно, что Мелисса согласится, но стоило попробовать.       — Знал Элисон?.. — переспросила обескуражено Спенсер, недоуменно посматривая в его глаза, спрятанные под большими очками, она с интересом прошлась по его лицу снова и снова, пытаясь вообще связать два факта: ботаник-задрот и Элисон ДиЛаурентис? Спенсер, оказывается, многого не знала о своей подруге… Как несправедливо, ведь сама Элисон тщательно следила за тем, чтобы Спенсер и остальные ни в коем случае не водились со всяким непрезентабельным сбродом, но, оказывается, Элисон сама подобным грешила? Да уж, — разочарование прорвалось сквозь обиду и боль. Правда все больше становилась неутешительной: Элисон никогда с ними и не дружила по-настоящему, а лишь жестко контролировала, придумывая бредовые правила, которых сама же и не придерживалась.       — Да, мы с ней были в одном лагере… — Ник обернулся в сторону трех скамеек, с которых послышался мерзкий гогот, словно за их спиной была не кучка подростков, а табун невоспитанных лошадей.       — Но Элисон не была в лагере, — непонимающе всмотрелась в него снова, однако странное чувство заворочалось где-то в груди. А, может, все же была?       — Это было в конце пятого класса, — поправил съехавшие очки, надавливая на переносицу.       — Наверное, — согласно кивнула, вспомнив, что они начали дружить немного позже.       — Понимаешь, — начал он ходить кругами. — Я ведь запомнил, из какого она города. Тогда в лагере, я пообещал, что как-нибудь приеду, но смог лишь спустя… много лет, — сделался расстроенным. — Я был влюблен в нее, — признание Ника шокировало, губы Спенсер распахнулись.       — Наверное, это неудивительно, в нее почти все были влюблены, — кивнула, замечая, как он задергался, заметался, словно кролик в клетке.       — Я писал ей стихи… — это прозвучало так искренне, так волнующе, что Спенсер не удержала мнительного вздоха, ей захотелось в незамедлительном утешении коснуться его плеча, стоило увидеть, как сильно он расстроился. — Я дарил ей игрушки, которые мне привозили родители, когда навещали меня, — его взгляд устремился куда-то в сторону. — Я показал ей тайный выход с территории, я думал, мы друзья… — горько усмехнулся, а его глаза, они наполнились влагой, заблестев. Спенсер все же коснулась его плеча.       — Эй, тюбик! — послышалось откуда-то со спины, Спенсер уже видела, как Мона, прикрывая ладонью рот — истерично хохотала, стоило одному из самых отвязных толстых парней зыркнуть. Кто-то бросил в их сторону камушек, он пролетел мимо, никого не задев, но Спенсер казалось, что она сейчас взорвется. Это уже превращалось в настоящую травлю, а она не могла такое стерпеть, ведь что-то подсказывало, что главным архитектором всех конфликтов была именно Мона, все это время подозрительно не спускавшая с них глаз. Да чего она прицепилась? — презрительно вздернулась губа Спенсер.       — Пойдем отсюда! — демонстративно скорчив неприглядную рожицу, Спенсер берет Ника под руку, начиная уводить.       — Новенький! — воскликнула вдруг Мона, вскакивая со скамейки. — Эй! Новенький! — ее голосок сделался смеющимся, по-детски тоненьким. — Может, подойдешь поздороваешься? Или тебя такому не учили? — кричала вслед, пока Спенсер прожигала Мону ненавидящим взором, за одно презирая и Ханну, что сидела рядом и покорно помалкивала, словно язык проглотила. — Давай, провожу до математики! — рассмеялась злобно.       — Вот же дура! — ярость, казалось, переполнившая вены — сейчас ненароком вспыхнет. Когда они отошли совсем далеко, исчезая с поля зрения задир, они присели на свободную скамью, расслабившись. Вокруг благоухал вереск, запах лета еще присутствовал, солнце по обыкновению пригревало, но прохладный ветерок уже все четче прокрадывался, а на зеленых листьях стали появляться первые ржавые пятна.       — Нет, я не переехал сюда ради Элисон, ты не подумай, — начал оправдываться Ник, его голос стал рассыпаться на дрожь. — Я был влюблен в Элисон все лето в лагере. Смотрел ей вслед, а она не замечала меня, — сознался, его подбородок опустился, Спенсер захотела его подбодрить, никто не заслуживал такой ужасной и унизительной участи, как невзаимная любовь. Кто мог понять его лучше, чем Спенсер? — Элисон иногда общалась со мной, когда я дарил ей что-то или, когда предложил показать лазейку в ограждении, чтобы выбегать за пределы лагеря. Но при всех, она всегда задирала меня, делала вид, что не знает. Она была в окружении таких же девчонок. Королева — пастух послушных овец, — он отпустил это с такой неприкрытой горечью, с искренним непониманием, но Спенсер стало как-то не по себе, ведь Ник оказался прав — они всегда были всего лишь овцами, для которых Элисон в одночасье сделалась пастухом. Наверное, трудно признавать такое, особенно, когда это твоя трагически исчезнувшая, а потом и погибшая — подруга.       — Эй, Хастингс! — задиристый смешок, на что Спенсер и Ник рефлекторно дернулись. Мона, в окружении своего безмозглого стада, считающего себя новой элитой — подкрадывалась без смущения, без страха. Мона вышагивала впереди не просто как новая королева, она всем своим видом демонстрировала, что эта школа — исключительно ее территория, ее игровое поле, в которое, похоже она не всех желала впускать. — Чего такая хмурая? — резво выкрикнула, возглавляя мерно приближающуюся братву, пока где-то позади можно было разглядеть плетущуюся на негнущихся ногах — затравленную Ханну. — Думаешь, ты лучше всех? — холодный упрек.       Да что ей надо? — пораженно подумала Спенсер, исходя от напряжения, неумолимо растущего во всем теле. Ребята, ставшие невольными свидетелями этой сцены — побросали свои дела, притихли, с интересом безмозглых зевак — стали молча наблюдать. Никто не рискнул бы вмешаться, это ведь вездесущая Мона Вандервол. С ее правлением в школе участились междоусобицы, а классовость практически разделила школу на два уровня: лучших и всех остальных, достойных и недостойных.       — Здесь нет твоего папочки. Это не суд, он тебя не защитит! — расхохоталась самодовольно Мона, остановившись, не доходя, уперев руки в бока, красуясь своим на редкость вульгарным прикидом, на нее сворачивались головы, ей свистели вслед, прямо как это когда-то бывало с Элисон, вот только Мона — худшая версия Элисон. — У тебя случаем нет его визитки? — кровь вскипела в венах, при всем желании Спенсер не могла унять злость, что застилала кровожадно глаза, пальцы сомкнулись в кулаки практически до хруста. — А то мне тут кое-кого засудить надо… — каверзная издевка, а Спенсер больше себя не контролировала — она вспыхнула, точно подожженный фитилек, резко вскочила со скамейки, прихватив свой школьный портфель, который лишь выдавал в ней приспешницу семьи Хастингс. Мона потопывала любопытно ножкой, — ее обесцвеченные, практически белые волосы — ниспадали на плечи, казалось, ее губы разомкнулись в попытке отпустить очередной поток гадостей, но Спенсер пошла на опережение, на бегу замахнувшись, да так неожиданно, что остановилась дыхание. Без промедления замахнувшись, Спенсер со всей ненавистью бьет Мону по лицу, а затем, словно вышедший из-под контроля механизм — она заходит в кураж, пока руки предательски не могут остановиться, разум точно помутился. Ожесточенно она наносила удар за ударом, желая не просто убрать эту высокомерную ухмылочку, а превратить чужую голову в чавкающую мешанину. Зрители, притаившие дыхание, казалось, забыли, как моргать. Стадо Моны, немного погодя, оттаяв от порабощающего шока, вспоминая, как должны вести себя послушные овцы — тотчас же ринулись своей незаменимой пастушке на помощь, но было поздно — Спенсер огрела ее раз, затем два, теряя счет, пока Мона окончательно не повалилась наземь.       — Спенсер! — этот голос. Голос, от которого морок спал пеленой с глаз, возвращая сознанию рассудительность и холодность, отринув былое безрассудство. Лишь немного погодя, тяжело вздыхая, Спенсер уловила, как пробежалась тоненькая струйка крови над бровью Моны, сникая в ее белых волосах, окрашивая в розовый.       — Ханна… — запыхаясь, прошептала Спенсер, мучаясь от ее осуждения, от которого разрывалось сердце. Предательница! — хотелось обвинительно заявить, но вместо этого Спенсер лишь сорвалась с места, начиная бежать, бежать со всех ног, не видя горизонта. Вокруг Моны собралась кучка обожателей, галантно протягивающая руки, помогая встать. Спенсер была уверена, что за ней непременно погонятся, точно гончие, которым велено разодрать лисицу. Она бежала так быстро, так яро, так усердно, что, казалось, появись у нее в одночасье когти и хвост — она тотчас же бросится к дереву, взбираясь до самого солнца, туда, где ее никто не достанет, туда, где она могла быть собой…

*      *      *

      — Эй, ну ты чего? — Эмили приобнимает Спенсер. Прямо сейчас они сидели недалеко от школы, там, где старшеклассники оставляли свои машины, пребывая в вечных спорах, у кого лучше. Спенсер не ответила, ее ногти сильней впились в ладони, вдавливаясь с такой силой, что, должно быть, у нее останутся синяки, но Спенсер не чувствовала боли. Ею правил сумбур и лишь недавно обретенное — спокойствие, все страхи, все мысли, вся боль, которые она так успешно хранила в себе — наконец нашли выход, прорвав этот переполнившийся гнойник. Она била Мону так, словно если бы не Ханна — она окончательно была готова с нею покончить. Оставшиеся уроки прошли в тишине, Спенсер не прекращая думала, что пастушка новых овец — непременно побежит ябедничать, и тогда родителей Спенсер обязательно вызовут в школу. Папа не придет ее защищать, ведь Мона права — это не суд, это не дознавательный отдел — это вне его юрисдикции, а потому будет только мама, а она с отсуствующим выражением внимательно выслушает все замечания. Покорно, точно ругать будут ее саму — извинится, предложит заменить в школе старые лампы, затем попытается реабилитироваться перед семьей Вандервол, должно быть, подарив что-то ценное. И все. Дело закроют. Но вот дома… мама наверняка будет вести себя так, словно Спенсер предала родину, начнется какофония из непрекращающихся звонков Мелиссе — и даже в Филадельфии прогремит новость, что Спенсер Хастингс опять облажалась. Родители начнут любить и ценить Мелиссу сильней, чем прежде, нарекут Спенсер несдержанной, недостойной и крайне невоспитанной, едва ли не малолетней преступницей. Но, должно быть, Спенсер все же добилась своей цели — теперь Мона проходит мимо, не поднимая глаз, словно Спенсер для нее очередной призрак Роузвудской школы, — ей должно бы стать легче, но — нет. Почему нет? Почему так плохо? За что? — Спенсер прикрывает измученно веки, изнеможение отражается на ее лице, она все еще не получила свой новый велик — поставки из Милана задержали. Это так обидно, ведь она бы могла прямо сейчас, как это бывало раньше, не дожидаясь — сесть и уехать как можно дальше…       — Это было круто! — издалека показалась фигура Ника, его волосы уже не выглядели столь прилежно, они безжизненно повисли на лбу, отбрасывая тень на его бледном лице.       — Не понимаю, что на меня нашло? — разгоряченно призналась Спенсер, отпрянув от Эмили.       — Пойдемте домой? — предложила Эмили, начиная собираться, им всем было немного по пути, оставалось только проводить Эмили до ее велосипеда и вечер окончен.       — Ник знал Элисон, — начала вдруг Спенсер, резко меняя тему, глаза Эмили изумленно распахнулись, она уставилась на Ника, что все это время шел рядом.       — Да, мы были с ней в одном лагере, — признался, опустив лицо, посматривая на свои запылившиеся ботинки. Хорошенькие теплые деньки, казалось, все больше начинали подходить к концу, чем ближе к сумеркам — тем более промозглым становился ветер. — Я был в нее влюблен, — сознался, Спенсер вновь окинула Ника сочувствием, на что Эмили внезапно обернулась, впиваясь в него взором, точно колючка. Спенсер не собиралась рассказывать Эмили тайну Ника, но тот сам решил признаться, что несказанно облегчало ситуацию.       — Вы встречались? — неожиданно отозвалась Эмили, ее лицо сделалось нервным, по нему прошла рябь, точно Ник задел тончайшие струны ее души.       — Смеешься? — понуро всмотрелся Ник, убирая руки в карманы брюк.       — Это же Элисон! — вздохнула раздраженно Спенсер, вскинув руками. — Элисон вообще когда-нибудь кого-то любила? — губы Спенсер тронула неясная ужимка, она вспомнила тот последний разговор, что прогремел у них перед дракой… «Думаешь, поцелуй с Йеном — это достижение?» — укол вины. «Единственная причина, по которой он захотел тебя поцеловать — это потому что я ему сказала сделать это! Знала бы ты, как он сопротивлялся, как не хотел, но я настояла» — Спенсер вновь взяла телефон, проверяя, ответил ли Йен, а он так и не заходил в сеть. Как жаль, ведь ей требовалось поговорить с ним. После исчезновения Элисон — Йен с Мелиссой как пара быстро распались — тихо, без ссор и скандалов — просто Мелисса поступила в Уортон, уехав в Филадельфию, а Йен… а Йен, кажется, не был расстроен.       — Ну конечно любила! — после короткой паузы утвердительно кивнула Эмили.       — Кого? — они оба — и Ник и Спенсер — обратили на Эмили озадаченные взоры, отчего Эмили покосилась в сторону, не выдерживая натиск.       — Да какого-то парня, сказала, он из старшеньких… — пожимает плечами.       «Йен…» — тотчас же решила Спенсер, но не стала ничего говорить — слишком больно, слишком противно, слишком неприятно, она уже начала сожалеть, что вообще решила что-то выяснить… Когда они остановились у велосипеда Эмили, то тепло попрощались, да так, словно не было всех этих лет, будто они всегда были и оставались лучшими друзьями, после чего каждый пошел своей дорогой, казалось, все понемногу начинало налаживаться…