21. Психоделический макабр

      Она покинула машину, стоило достичь величественных небоскребов, в которых, казалось, отражались мириады звезд — она ступила на тротуар в ожидании, пока Питер перенял управление, с чувством некоего облегчения садясь за руль и припарковал автомобиль, чему Элисон все это время растерянно ухмылялась, прикусив длинный красный ноготь большого пальца, чувствуя себя невыносимо глупо. Он предусмотрительно не доверил ей столь ювелирный сложный маневр, а под его руководством машина вела себя, как покорный зверь — затем люминесцентное сияние фар померкло, рычащий мотор резко стих, дверь отворилась и вышел он, а затем как настоящий джентльмен забрал ее вещи с заднего сиденья, после чего заблокировал двери. А он галантно накинул на ее плечи пальто, возвращая сумочку — она не смогла скрыть предательски охватившей ее уязвимости, что моментально залила щеки горячей краской, заставляя едва ли не полностью раствориться в его присутствии, страшащуюся возвращения в отравляющую действительность, в которой она была лишь сбежавшей пациенткой психиатрической лечебницы. «Я вас люблю…» — задыхалась она рядом с ним, смело беря его под руку, не желая отставать — она вдруг вскинула голову к черным небесам, в которые, казалось, упирались все эти сверкающие небоскребы. Ее сердце зашлось в истерике, она едва не вскрикнула, безумно опьяненная происходящим — взор скользнул вниз от самых небес, остановившись на фигуре Питера, как если бы он в одночасье сделался центром не просто ее мира — властителем ее маленькой вселенной. Касаясь жесткой приятной ткани его пальто, она ощущала, точно касается материи чего-то поистине великого. Какой же он невероятный — она не могла перестать глупо улыбаться — как ребенок, неспособный скрыть своего счастья, плещущего через край. Двери знаменитого отеля Фо Сизенс претенциозно отворились, впуская в обитель бриллиантового шика и наполированного лоска, переливами хлынувшего с глянцевых стен — где их услужливо встречал вежливый персонал, желая навязать лишние услуги, но одним кратким жестом Питер удержал дистанцию, твердо углубляясь в холл, с поразительной невозмутимостью подойдя к стойке администратора, из-за которой на них поглядывала милая девушка в строгой красной форме, тотчас же отложившая телефон.       — У меня бронь на фамилию Хастингс, — бросил без лишних приветствий, немного грубо, официозно, а затем устремился во внутренний карман, протянул документы, не передавая в руки. Девушка, распахнув глаза, мельком читает, после чего с любопытством смотрит на Элисон, тотчас же сделавшую от мистера Хастингса оборонительный шаг в сторону, не желая быть хоть кем-то воспринятой излишне фривольно. Питер лишь искоса оглянулся, моментально считывая ее неловкость, а затем вдруг вступился: — Это моя клиентка, я ее адвокат, — посмотрел на администратора долго и изучающе, что она аж зарделась. Элисон старательно не подавала виду, что уже изнывает от повисшей в воздухе неловкости — лишь нарочито уверенно распрямила плечи, откровенно изнемогая от внезапно накатившего самомнения. — У нас личная встреча, — достал бумажник, отсчитывая наличными около четырех с половиной тысяч долларов, на что администратор лишь кратко кивает, не задавая ни единого вопроса, точно если вопросы и были, — резко отпали. Она лишь произнесла:       — Можно ваши документы? — Элисон занервничала, ее пальцы тотчас же похолодели, она бросила затравленный взор на Питера, а тот лишь невозмутимо в ожидании обернулся — его бровь едва заметно приподнялась. Не дожидаясь последующего вопроса, Элисон покорно полезла в сумочку, а мистер Хастингс уже стоял рядом, перехватив ее карточку — сердце едва не остановилось, когда он, вдруг всмотревшись в эти поддельные документы — передал администратору. Вокруг полегла тяжелая гнетущая атмосфера — Элисон считала себя самой настоящей преступницей, безрассудно маневрирующей по лезвию закона. И этим законом оказался мистер Хастингс. Ламинированная карточка — девушка-администратор смотрит в нее почти не глядя, точно все это представление лишь противная формальность, после чего протягивает Питеру бланк, в котором он ставит размашистую каллиграфическую подпись. Немного заглянув за его плечо — Элисон вдруг ошарашенно осенило: Надо же, почерк прямо как у Спенсер…       — Вас проводить? — протянула она магнитные карточки на два номера — все повторяется, схема одна и та же, а Питер невозмутим, точно для него происходящее лишь приятная обыденность и не более. Интересно, а маму он тоже сюда привозил? — укол ядерной ревности, стравливающей душу обиды, оголтелого непонимания — она беспомощно взирала на него, не в силах даже пошевелиться. Он вел себя нарочито уверенно, словно весь этот отель его старый знакомый, которого он периодически навещал. Его жена вообще в курсе, где он и чем занимается? — Элисон оторопела, не догадываясь, как в ее глазах отплясывала искорка, делая ее взгляд излишне откровенным. Она посмотрела на него исступленно, открыто, почти не моргая — с томностью любовницы, а не оценивающе, как это сделал бы клиент, глядя на своего адвоката.       — Элли Дэй, — передает ей карту, пока его губ касается загадочная усмешка, а затем он переводит на нее хлесткий одурманивающий взор, от которого у нее в одночасье задрожали колени. Он не оборачиваясь шагнул к лифту, отгоняя персонал, как назойливых насекомых — немного погодя, оттаяв от оцепенения, убирая поддельные документы — она бежит за ним, а массивные двери лифта плавно разъезжаются, впуская внутрь; мистер Хастингс жмет на самый последний этаж, она поворачивается к нему, застывая на его умопомрачительно сдержанном профиле. Он выглядел как человек, который никогда ничего не чувствовал, кроме ледяной уверенности.       — Я просто… — пытается начать в свое жалкое оправдание, пронимаемая страхом, будто он все обязательно неизбежно поймет, что он абсолютно точно догадается: кто именно покончил с Кортни — ей даже стало казаться, будто у нее по лицу очевидно, что она пациент Заповедника.       — Это твое дело, — останавливает ее едва начавшийся поток рваных речей, все это время стараясь предельно сохранять дистанцию, да так демонстративно, как если бы они правда пришли обсуждать исключительно юридические вопросы.       — Вы будете меня трахать? — нагло и прямо спросила, в пылу неистовства напирая, игнорируя все его наскучившие недомолвки, пожирая глазами, находя в его поведении невероятную, сводящую с ума притягательность.       — Ну конечно, — обернулся, произнеся бесчеловечно буднично, как бы невзначай, отчего у нее едва не перехватило дыхание — его взгляд, он был точно острые колья — такой застывший, такой гипнотизирующий, порабощающий. Казалось, если прямо сейчас он скажет ей прыгнуть с крыши — она, не задумываясь, сделает это. Глаза упали на табло лифта, этажи сменяли друг друга крайне размеренно. Минув двадцатый, затем сороковой, они уже близились к шестидесятому, а у Элисон аж дыхание перехватило на столь головокружительной высоте — она мнительно ухватилась за его локоть, пристально разглядывая мистера Хастингса снизу вверх. Ей бы не помешал такой адвокат… — размечталась вдруг она — может быть, он даже мог бы искусно отмазать ее от убийства — она увидела в нем не просто надежду, она узрела в нем бога, готовая поклоняться. Лифт издал колокольный звон, оповестив, что достиг самого пика, после чего двери плавно разъехались, впуская в невероятно просторный холл, а Питер не останавливаясь — двинулся вглубь, переступая порог респектабельного ресторана Жан-Жорж. А первое, на что обратила внимание Элисон — дух захватывающая панорама с простирающимися на весь зал, острыми стрельчатыми потолками, упирающимися в самое небо. Казалось, с этого места Филадельфия видна как на ладони. Питер на полпути обернулся, жестом подозвав, а она, как будто застрявшая где-то на грани реальности и фантазий, в густом трансе ошарашенная так и замерла на месте. Питера встретил хостес — милый юноша в стильной строгой форме — не сомневаясь ни разу — Элисон зашагала с присущим ей достоинством, неспешно нагоняя мистера Хастингса, что уже искал ее взглядом, отчего она испытала головокружительный прилив гордости. Она желала во что бы то ни стало взять над ним контроль, подчинив своей власти. Он любезно дождался ее у столика, — о господи, какие же у него все же восхитительные манеры, — который расположился у самой зрелищной панорамы, Элисон даже не сразу смогла расслышать, что говорил подоспевший официант, заботливо положивший карточку с меню. Элисон одним точным движением сбросила свое пальто Питеру в руки, тотчас же присела, не отрываясь от безупречного вида сверкающего города. Да, Роузвуд считался презентабельным пригородом для тихой жизни разномастных, уставших от шума и выхлопных газов, богачей — но ничто не шло в сравнение с величием неутихающих ни днем, ни ночью — огней мегаполиса. Элисон еще сильней захотела остаться в этом городе, больше никогда не переступая порочного Роузвуда — она обернулась, как только мистер Хастингс присел рядом. Только сейчас она оценила утонченный элегантный костюм оттенка горького шоколада, что сидел на нем просто безупречно, так освежающе контрастируя с рубашкой цвета слоновой кости. Он тот редкий, почти вымерший сорт мужчин — джентльмен, сошедший с черно-белых фотографий времен Великой депрессии или тот идеальный бутлегер, сделавший эпоху Ревущих 20-х, — она разглядывала его столь долго, столь непристойно, что он, не выдержав — откашлялся, приводя ее в чувство, протягивая меню. Она не смогла отказать ни себе, ни ему — не попробовать блюд столь элитного ресторана — большое упущение, возможно, ее жизнь слишком коротка, прямо, как у ее сестры, поэтому от нее требовалось брать все, — раскрывая меню, она придирчиво разглядывает разворот. А строчки перед глазами плывут; она читает и ничего не понимает, сжимая тревожно колени, пока кровь набатом стучит в висках.       — Что будешь? — спросил он крайне официозно, будто их и впрямь ничего не связывало. Она посмотрела на него недоуменно, желая, чтобы он прекратил наконец делать ей больно, а он даже не поднял глаз. Интересно, а Спенсер уже была в этом месте? — огляделась взволнованно, возвращаясь к застывшим огням ожившей Филадельфии. Да, ДиЛаурентисы не считались бедными, ей всегда казалось, что они достаточно богаты, но, как оказалось — недостаточно… наверное, в сравнении с такими как Эмили Филдс, Ханна Марин, Часси Бледсо и прочим мусором — они и впрямь хорошо лавировали в нише меж богатыми и сверхбогатыми. Ей почему-то вдруг стало откровенно стыдно, она возненавидела Джессику с Кеннетом еще неистовей, чем прежде, желая навеки остаться придатком мистера Хастингса даже если для этого потребуется совершить страшное преступление. «Я убила человека…» — трепетали в признаниях ее мысли, пока она вглядывалась в неподвижный профиль мистера Хастингса, что в действительности заинтересовался меню. «Я трахаюсь с любовником собственной матери…» — ощутила изнывающее возбуждение, смешивающееся в ядреный коктейль полярных эмоций. Интересно, чтобы сказала мама, если бы увидела свою дочь здесь, да и еще в компании своего… интересно, а они с Джессикой все еще встречаются? — ревностно поджала губу, желая быть особенной, желая быть единственной. Она вспомнила мамин звонок Питеру, на который так безрассудно зачем-то ответила, таинственно не проронив ни звука — она любила проделывать когда-то подобное с Кортни. Сучка, хорошо, что сдохла! Когда к ним подошел официант, Питер, не поднимая глаз, продиктовал:       — Жареный лосось с фенхелем… — тон его безразличный, а ей вдруг сделалось невыносимо весело, она уткнулась в окно, не желая, чтобы кто-то увидел ее нелепое поведение. — Апельсиновый сок и воду, пожалуйста, — внезапно смолк, отчего Элисон вынужденно поежилась. Когда она обернулась, то и Питер, и официант выжидающе на нее уставились, а ей даже не захотелось разбираться в тонкостях меню, ведь все, чего ей искренне хотелось — это общества мистера Хастингса.       — А мне то же самое, — не сдерживая нервного смешка, отодвинула меню, опуская глаза. Официант заскреб ручкой по листку блокнотика.       — Будешь вино?.. — этот вопрос заставил изумиться. Что?! Алкоголь? Да ладно? — она неверяще распахнула глаза, таращась на него с таким уважением, с такой благодарностью, не понимая: он это сейчас всерьез или игра продолжалась? — но ей оказалось невероятно приятно, что он воспринимал ее не как глупого подростка, а как поистине равную. Он не шутил, он спрашивал предельно четко, не спуская с нее глаз. Она лишь важно с достоинством кивнула, точно не ей требовалось проходить скучные тесты по истории, не забывая про висевшее лезвием гильотины дистанционное обучение. — Красное? Белое? — внимательно прищурился, отчего она едва не затрепетала.       — Белое, — покривив губами, пряча нервную радость — самодовольно вынесла вердикт, вспоминая, что мама очень часто расхваливала именно белые вина, якобы в них не имелось калорий — глупая несмешная шутка, от которой прямо сейчас она едва не взорвалась истеричным хохотом. Официант забирает меню, оставляя их наконец наедине. Элисон не знает, стоит ли начать разговор, но ее маниакальный интерес приклеивается к дорого одетым посетителям, чуть поодаль вальяжно кутившим в небольших закрытых группах.       — Вы республиканец или демократ? — внезапно спросила, исходя на тремор, от которого подрагивали не только пальцы, но и дребезжали под столом колени. Она старалась не подавать виду, до побеления сжимая кулаки, подпирая лицо, надевая искусную маску напускного величия, перенимая выражение дамы, сидящей через стол напротив. Этот вопрос, казалось, огорошил Питера, его безэмоциональный холодный нарратив вдруг переменился — в нем зажглось не только удивление, но и, как будто, уважение и неподдельный интерес.       — Я адвокат. Я представляю интересы своих клиентов, — колюче улыбнулся, разгадывая ее отчаянную попытку справиться с накатившей тревогой. — Партии — это для тех, кто не может позволить себе лоббистов, — сказал он хлестко, нарочито возгордившись, выглядя невероятно решительно. — Меня привлекает идея американской мечты, но не вседозволенность, — его тон вдруг смягчился, как и его взор — всего на секунду, но этого хватило, чтобы Элисон смогла перевести дух.       — Вы о демократах? — откровенно растерялась, не зная, куда смотреть, стараясь изо всех сил не прятать глаз.       — Я о политике в целом, если тебе интересно, — она обратила внимание на его четкие выверенные жесты, что идеально вторили его резкому голосу. Она сглотнула, не в силах думать о том, что он — это лучшее, что когда-либо с ней случалось.       — Бьюсь об заклад — вы на той стороне, где выгодно, — коварная ужимка, пока ее тон сделался таинственным, бесстыдно флиртующим, она манерно указывает на него пальцем. — Сегодня демократ, а завтра республиканец, — возгордилась тем, с какой харизмой удалось это произнести, тотчас же попеременно вспоминая уроки драмкружка — умело перенимает подачу мистера Хастингса, как если бы он в одночасье сделался ее зеркалом. Не дожидаясь, пока наступит неловкая пауза, она, потеребив ниспадающие на плечо локоны, заносчиво поморщилась: — Я прочитала сегодня в Тайм интересную статью… о демократии, — старается выглядеть взрослой, расцветая в образе самой настоящей роковой женщины.       — Ты читаешь Тайм? — уголки его губ саркастично подрагивают, казалось, он не поверил, казалось, — он жестоко над ней глумился, что заставило Элисон вспыхнуть, как если бы она была спичкой, но упрямо не отступать.       — Думаете, я гожусь только для того, чтобы Инстаграм листать? — откровенно оскорбилась, чувствуя себя редкостной идиоткой, желая прямо здесь устроить ему грандиозную сцену — а жар нещадно переполнял все тело, но дрожь наконец начала медленно сникать. — Там говорилось о выборах, о том, как люди голосуют не столько за политику, сколько за… — отвела взор, не выдержав его пристальности, от которой едва не растеклась, как жидкий воск. — А за образ, — сделалась смело деловитой — они отстранились друг от друга, замолкая, как только официант поставил возле них стальное высокое ведро, доверху набитое колотым льдом, а в руках у него сверкала бутылка белого вина, разлив по бокалам, официант вновь оставляет их наедине. — За того, кто выглядит убедительней… — кокетливо улыбнулась, не в силах скрыть своих истинных чувств, которые рядом с ним заставляли голову пойти кругом.       — Ты ведь к чему-то подводишь, — вскинул подбородок, обхватив бокал, она скопировала его жест, точно за собственным отражением. Послышался звон бокалов, после чего они сделали едва ли не общий глоток, не отрывая друг от друга глаз.       — Вы мне понравились, — простодушно призналась, а он, ожидающий от нее какой-то страшной правды — внезапно не удерживает собственного удивления — это все тщеславие — она поняла сразу. Ему наверняка очень льстило, что они говорили о нем, не о его семье, ни о его работе, детях, собаках, жене или каких-либо других проблемах — а лишь о нем, что он из себя представлял. — Если бы вы пошли в Конгресс, то мой голос однозначно — Ваш, — ее губы широко растянулись, излучая неподдельную радость, а она уже не знала, как спрятать свою любовную лихорадку, что уже подступала к горлу, изводя и дурманя.       — Учту, — сделал он глоток вина, отставив бокал в сторону.       — Можно задать вам неприличный вопрос? — чувствуя, как от пары глотков ее повело, резко перешла в наступление.       — Рискни, — а ему уже плохо удавалось сдерживать былой равнодушный настрой, он искренне подобрался, заинтригованный.       — Вы спите со шлюхами? — а он разочарованно поморщился от ее столь грубого выражения.       — Да, у меня случались одноразовые связи, но я с ними никогда не спал, — посмотрел пристально, да так, что у нее аж дыхание перехватило.       — Вы меня за идиотку держите, как это вы не спали?.. — и тут она резко замолкает. — Так вы выражались в буквальном смысле?       — Ты спросила спал ли я со шлюхами — нет, не спал. Трахал ли я их? Безусловно. Выражайся точнее, — складывалось стойкое ощущение, что он издевался, ее едва не заколотило в приступе гнева, чуть не разорвало от негодования и чуть не уничтожило от ревности.       — Зачем вы это делаете? — обескураженным сделалось ее лицо, пока голос едва сдерживал дрожь.       — Я этого не делаю, — а ей было трудно его разгадать — с какой стороны ни присмотрись, он словно одновременно и насмехался над ней, при этом не проронив ни единого намека.       — Издеваетесь? — скрестив руки, упирается она локтями в столешницу, с подозрением на него покосившись, не скрывая острого разочарования.       — Ты невнимательно меня слушаешь, хотя сама спрашиваешь. Я имел интимные отношения на один раз, раньше. В прошлом. Но не сейчас… — размеренные фразы, медленные, убаюкивающие как колыбель. Почему он говорил с ней как с дурой?       — Сейчас вы только со мной? — уставилась на него, пряча охватившую волну тремора, что колыхнула до самых кончиков, не понимая, что чувствует, но это что-то было сокрушительным, почти оглушительным.       — Почти, — отвел взгляд, задумался, а ей нравилось, когда он был таким загадочным и с какой стороны ни подойди — непробиваемым. — Если не считать моей жены, — на этих его словах ее взгляд устремляется к его наполированному обручальному кольцу.       — Вы ведь не спите с ней? — на этом ее вопросе, он взглянул на нее с долей сарказма, но вместе с тем и какой-то выразительной усталостью. Она утомляла его и ему это определенно нравилось.       — С ней как раз-таки сплю, — а он внезапно смутился, сжал салфетку и коротко рассмеялся, а Элисон улыбнулась ему в ответ, не отрываясь от его лица. Когда она видела и слышала таких людей как он — она восхищалась, а еще ликовала, ведь чувствовала себя на фоне Питера абсолютно нормальной. Забавно, что настоящие безумцы оказывались не просто на свободе, складывалось впечатление, что они правили миром. Кортни ведь тоже каким-то образом полтора года удавалось вводить окружающих в заблуждение, якобы она адекватная, при этом отсидев почти четыре года в Рэдли.       — Расскажите о себе, — внезапно попросила, желая узнать его поближе. Питер потупил взор, его брови сошлись у переносицы, он будто не ожидал, что она продолжит напирать, если бы он промолчал — это бы ознаменовало, что он всего лишь жалкий трус.       — Все свое детство и юность я отучился в закрытом элитном интернате — Академия Филлипса в Эксетере, — когда пауза затянулась и она думала, что уже не дождется ответа — он внезапно заговорил, она подняла на него глаза, млея от того, какой у него приятный голос.       — Закрытый кампус? Мальчики в пиджаках? — протянула заинтересованно, чем, кажется, задела что-то в нем, наверное, это была либо больная тема, либо очень личная.       — И тишина в коридорах, — кивнул, соглашаясь, окидывая взглядом официанта, что принес им блюда, выставив недостающие напитки.       — Никаких девочек? — в удивлении приподнимаются ее брови, она подпирает висок рукой, откидываясь немного в сторону, вытаскивая вилку из свернутой тканевой салфетки, отламывая кусочек красной рыбы, отправляя в рот, пока сама не отрывалась от того, как красиво он ел.       — Только учеба и спорт, — подтвердил, беря столовые приборы, а от услышанного Элисон поежилась, вспоминая жуткие будни в Заповеднике. — Строгая иерархия от старших к младшим, традиции, ритуалы, тайные общества… — отмахнулся, да так, словно они обсуждали погоду в Париже. Элисон была поражена услышанным, этот человек казался ходячим воплощением идеала — она без зазрения совести завидовала ему, завидовала той боли, которую он в себя впитал и которую стойко перенес, пережил, добившись успеха. Она невероятно сильно возжелала стать им, захотела вобрать в себя, заполучить, как недостающего близнеца. — Я изучал латынь и древнегреческий, — нарезает он на мелкие кусочки филе лосося, пока Элисон следит за его отточенными ловкими движениями. — Риторика давалась мне хуже всего, думаю, ты понимаешь, почему, — он вгляделся в нее, после чего окинул огни Филадельфии, откровенно опустошенный. — История права — это то, в чем, мне казалось, мне нет равных, — могло показаться, что он умело рисуется, но он обладал тем самым шармом, той зловещей привлекательностью, которой редко кто обладал. — Этика, — продолжил сухо, отправляя кусочек лосося в рот, после чего она не отрываясь наблюдала его сомкнутые губы, забывая, как дышать. — Гребля, регби, поло, — продолжил, опуская взор в тарелку, сгребая вилкой практически белоснежное пюре. — Мне четырнадцать — и я впервые столкнулся с жесткой дедовщиной, — она поморщилась, опуская глаза, а воспоминания о Заповеднике охватывали ее, окольцовывая точно цепи. Интересно, Кортни чувствовала то же самое?       — А ваши родители, они знали? — пытается понять, а на упоминании родителей он лишь бесстрастно пожимает плечами, точно их в его жизни вообще не существовало.       — Я не жаловался. Никогда, — стальной тон, прямо как его закаленный характер. — Я вынес из этого опыта много ценного, знаю, что не все выживают в подобном, но я не склонен к нытью, — цинично поморщился. — Ты либо сверху, либо снизу, — взглянул он на нее так пронзительно, что ее дыхание стало более тяжелым, напряженным от мгновенно воспылавшего вожделения. — Информация всегда важнее денег, — бегло пояснил, накалывая еще один кусочек лосося. — За информацию можно получить крупную должность и непоколебимый статус, — он был таким умным и изворотливым, виделся исключительно недосягаемым, ей невероятно льстило, что он сейчас рядом с ней. — Кстати, я закончил школу с отличием, — напрягся его лоб, сдвинулись брови, точно он совершенно об этом позабыл. — А потом мой любимый этап — Йель, — а от упоминания этого университета уже начинало подташнивать, Элисон едва не закатила глаза, сгребая пюре, глотая не пережевывая.       — Почему Йель? — раздраженно всплеснула, тотчас же вспоминая маму с ее вечным хвастовством, что они с папой выпускники Йеля и это, якобы, давало им какие-то особые преимущества. Вот только какие преимущества имела домохозяйка, отчаянно строившая из себя светскую львицу, ни дня не работавшая, по образованию? Помнится, Джейсон — старший брат, должен был пойти по их стопам — она иногда набиралась смелости заглянуть на его страничку в Инстаграм, разочарованно вздыхая: как был придурком — так им и остался.       — Потому что Йель — это штаб-квартира восточного истеблишмента, — пояснил с расстановкой, свысока на нее посматривая, заставляя почувствовать себя идиоткой. — Потому что это третий старейший университет США, член Лиги Плюща. Выпускники: пять президентов США, множество сенаторов, судей Верховного суда, — скрупулезно перечислил все так же безразлично, но для него это явно имело большое значение. Не повезло Спенсер, — подумалось внезапно. Если Йель такой престижный университет, то зачем пихать туда недоумка-Джейсона? Опозориться? — поморщилась Элисон, пережевывая лосося, невидящим взором уткнувшись в соседний столик. Джейсон не доучится — она была в этом уверена, он всегда был бесхребетным козлом отпущения, но почему-то — горячо любимым у родителей. А Джейсон специально еще в средней школе отрастил длинную челку, которой, казалось, можно было подметать улицы, наверное, это все, чтобы скрыться от бренности этого мира. Джейсон — натура утонченная, что всегда с особым восторгом почему-то подмечала мама.       — Изучение политологии, философии, экономики, истории, ну и, конечно же — право, — он вдруг взглянул на нее, вызывая все те же чувства, от которых она не могла отделаться. — На первом курсе я влюбился, — это признание почти нанесло Элисон смертельное увечье, ее пальцы разжались, выронив нечаянно вилку, она выпрямилась, тотчас же потянувшись за вином, опустошая бокал, а Питер услужливо подливает снова — сначала ей, потом себе, отставив бутылку обратно в ведро с грохочущим льдом.       — Влюбились? — не может скрыть злорадства, прикрываясь издевкой. — Вы не можете влюбиться, — мотает головой, закатывая глаза, желая, чтобы он прекратил делать ей так невыносимо больно.       — С чего ты решила? — кажется, он был возмущен не меньше, однако постарался этого так явно не показывать, на что она лишь растерянно пожимает плечами. — На четвертом курсе я уже женился… — губы Элисон поджимаются, она не могла объяснить, почему ревновала его к уже мертвым событиям, что уже не имели никакого отношения к нынешней реальности, но она не могла отпустить ситуацию, трагически воспринимая на свой счет.       — Вы влюбились в свою жену на первом курсе и до сих пор вместе? — она практически не скрывала своего яркого раздражения, не прекращая едко кривить губами.       — Нет, со своей женой я завязал роман немногим позже, — было так странно говорить о его личной жизни, вот только она не могла остановиться в тщетных попытках забраться ему под кожу.       — То есть, вы не женились на той девушке, в которую влюбились на первом курсе? — поморщилась, презрительно фыркнув. — Почему?       — Потому что она мне неровня, — сделался по обыкновению непроницаемым, а его взгляд — в нем заблестел какой-то странный огонек, Элисон опустила глаза, не сумев спрятать улыбку.       — Потому что не носила Шанель? — иронично подметила, после чего посмотрела открыто.       — Ты знаешь, что такое Шанель? — сделался его голос нарочито высмеивающим, поддевающим, прямо как это бывало у Кортни.       — Это бренд, — невозмутимо повела бровью.       — А ты знаешь, что такое бренд? — какой он иногда бывал жестокий — это заставляло ее шею покрываться красными пятнами, сгорать на подожженных им углях стыда. — Ты вообще знаешь откуда берет начало понятие «бренд»? — он заговорил так высокомерно, с такой уничтожающей интонацией, словно она была сейчас не его любовницей, а стороной оппонента. — Бренд — это «прижигать» с древнескандинавского, — ее лицо вытянулось в удивлении, а потом она рассмеялась. — Это клеймо, — ставит себя выше всех остальных. — Понимаю — тебе важней не то что снаружи, а то, что на подкладке, — подцепил он небрежно рукав ее укороченного пиджака, заставляя вспыхнуть от ярости, смешивающейся с окрыляющим вожделением.       — Вам легко судить, рассекая на коне за игрой в поло! — не сдержалась, пальцы ее с грохотом отбросили вилку, пока она обиженно уставилась в окно.       — Ты следишь за мной, — не вопрос — констатация, но по голосу он не казался удивленным. Элисон лишь тяжело вздохнула, таращась не в прекрасный вид, открывающийся у самой кромки неба, а на собственное отражение, искоса поглядывая на нешелохнувшегося Питера.       — Помню, как мама отправила меня в лагерь… — начала она внезапно, не отрывая от него глаз в искаженном отражении стекла. Она на полуслове запнулась, словно хотела что-то добавить, но так и не решилась, часто сморгнув подступившие невовремя слезы, а затем приподняла распахнутый взор, оборачиваясь, чувствуя, что захватила все его внимание, даже когда он упорно избегал с ней взгляда. — Мне ужасно не хотелось ехать туда… — постаралась улыбнуться, но вышло натянуто. — Но мама настаивала, что меня дома якобы не с кем оставить, — вскинула руку, затем потянулась за бокалом вина, делая судорожный глоток. — Так вот, когда у меня был день рождения, ребята из лагеря сделали мне зачем-то подарок — это был большой плакат, на котором они написали самые разные пожелания, оставив дурацкие рисунки и свои фотографии, — скептично причмокнула, втягивая щеки, пока Питер, отодвинув тарелку, окинул ее оценивающе. — Им казалось, что это ужасно мило, — передразнивающе скорчилась. — Я стояла в центре всей этой толпы, стараясь не уронить улыбки, стараясь не уронить достоинства. Никто и понятия не имел, как сделалось мне противно, как я ненавидела наших вожатых, что, сложа руки, с широкими улыбками — смеялись.       — И что в этой истории не так?.. ну не считая, что ты не хотела ехать в лагерь… — отозвался Питер, промокнув губы салфеткой, откидывая ее следом в тарелку.       — О, все куда прозаичней! — едкий смешок. — Я просила вожатых сохранить мое день рождения в секрете, — сказала раздраженно, а от воспоминаний аж гнев по венам. — Я не хотела, чтобы мне дарили весь этот сентиментальный хлам, весь этот мусор, — крайне бессердечно пояснила, радуясь, что не видит в нем и толики осуждения. — Я не хотела их поздравлений, я не хотела…       — Чувствовать себя должной? — моментально перехватил, стоило ей призадуматься.       — Д-да… наверное, именно так, — сделав ошеломляющее открытие, кивнула. — Все никак не могла сформулировать.       — И что было дальше? — подпирает он висок, без оглядки на окружение — исследует ее яркую мимику.       — Они стали водить вокруг меня хоровод, напевая Хэппи бёрздей, всучили мне этот дурацкий плакат, а затем пытались прикоснуться ко мне. Десятки рук… Бесит! Даже Айрис… — скривилась. — Я как заведенная говорила: «спасибо, спасибо большое», — передразнила саму себя, делая голос детским. — А потом, когда все спали, я пошла на улицу — прокралась, когда вожатые уснули, украла зажигалку, бросила этот плакат на землю и сожгла, — в ее взгляде что-то мелькнуло — наваждение, не иначе, та самая чертовщинка, которая так манила. — И, казалось, я не чувствовала себя лучше, чем в тот момент, когда видела, как горят эти лицемерные пожелания и улыбки… — подытожила, скучающе выдохнув. — История закончилась печально, ведь меня поймали, решили, что я хотела совершить поджог… — ее лицо сделалось каменным, а перед глазами пронеслась вся жизнь в Заповеднике. — Меня очень сильно наказали, — вспомнила, как ее лишили еды на целый день, привязали к кровати, за то, что тщетно пыталась вырваться, закрыли одну в комнате на целые сутки, угрожая, что, если она не угомонится — ее обольют ледяной водой. Пальцы сами собой сжались.       — Пойдем? — спросил он умиротворенно, почти убаюкивающе, заставляя возжелать его всем существом. Он обернулся, попросив у официанта счет.       — А у вас Черная карта Американ Экспресс? — просияла, торжествуя от его неприкрытого внимания, которым, казалось, он ласкал ее сокрушительней, чем когда-либо раньше.       — Да, — ответил так поразительно неброско, словно они говорили о какой-то безделушке, а перед глазами Элисон предстает Вероника, прикладывающая именно Черную карту к терминалу в торговом центре.       — Ого, дадите взглянуть? — взорвалась едва ли не счастьем, стоило ему согласно кивнуть.       — Только наличные, — вежливо улыбнулся он, отвечая на вопрос об оплате, после чего оставил две с половиной тысячи долларов, с хлопком закрывая чек-бук. Она едва сдержалась, чтобы не поцеловать его, находя все его повадки безумно сексуальными.       — Почему не картой? — с подозрением саркастично прищурилась.       — Транзакции, — отодвинув стул, многозначительно улыбнулся, после чего она, ошарашенная, все поняла. — Они оставляют следы.       — Вы — великий обманщик! — воскликнула, признаваясь всем своим видом, всей своей интонацией — в пылкой любви. Он лишь накинул на себя пальто, после чего поухаживал за ней и они ушли из ресторана.