26. Подвал

      — «Что вы делаете?», — озираясь по сторонам, Элисон натыкается лишь на сгустившиеся размазанные безликие силуэты в белых халатах, словно в неконтролируемом приступе — она задергала ногами, пытаясь высвободиться из-под толстых ремней. — «Выпустите меня!», — не узнавая собственный голос — истошно закричала, до саднящего чувства срывая связки — со щелчком вспыхнул яркий слепящий свет, сознание помутилось, — и эти преследующие, выстроившиеся стеной — грозные силуэты в белых халатах. Двое по бокам, один сзади — втроем они крепко держали ее, вцепляясь в руки, обхватывая голову, едва ли позволяя пошевелиться. Этот скрипучий металлический стул, на котором ее старательно удерживали — не что иное, как место изощренных экзекуций. — «Я — Элисон!», — в отчаянии яростно рычит, и этот преследующий упоительно спокойный, словно наслаждающийся ее беспомощностью — голос:       — «Ты — Кортни. Ты всегда была Кортни», — она судорожно сглотнула, притихла, различив очередной приближающийся белый халат — они все, как издревле похищавшие людей — инопланетяне: вытянутые, с большими головами, нечеткими серыми контурами, с морочащим разум светом и даже огромными неморгающими черными склерами вместо глаз.       — «Я не Кортни!», — хищно скалится, а ее сил, казалось, хватило бы, чтобы порвать не только ремни, туго впившиеся в запястья, но и разодрать всем присутствующим глотки. Не изнуренная усталостью — она не ощущала боли, лишь горела: как поленья в кострах, как факелы в казематах, словно обратилась вечным неутихающим пламенем, готовая в одночасье спалить тут все.       — «Ты бредишь. Ты не Элисон. И никогда не была Элисон. Твоя сестра умерла. Элисон умерла», — бездушный леденящий кровь в жилах ответ, а множество рук перетянули ее, склоняя к холодным прутьям стула, вбитого кольями в бирюзовый кафель. А затем Элисон оглушительно заверещала, мотая безумно головой в попытке увернуться, стоило узреть пугающе длинную иглу, что тревожно над ней возвышалась.       — «Жаль лоботомию запретили…», — неудачная шутка почти над самым ухом, от которой внутри все в ярости задребезжало, а множество чужих рук, точно лапки насекомых — пленили ее распирающую от пульсирующей боли голову, вынуждая сидеть смирно, а она изо всех сил пыталась вывернуться, а силы безвозвратно покидали, а переполненный шприц неумолимо ждал своего часа, дабы вонзиться в тонкую кожу. Хриплый, пробирающий до мурашек визг — так невероятно похожий на ее собственный, в страхе все тело предательски коченеет, из последних сил она мотает головой, желая прогнать кошмар, — а в ее голове стало плавно проясняться осознание. Она спит и это всего лишь дурной сон. Яркие полуденные лучи теплом ложатся на лицо — Элисон морщится и первым делом ощупывает соседнюю подушку, плавно опускаясь на простыни. Ничего. Остывающая пустота. Едва разлепляя веки, постепенно отпуская прошлое — она впопыхах старается понять, где же мистер Хастингс, а это его утреннее отсутствие становилось его фирменным жестом. Он словно загадочный Такседо Маск — странный герой из Сейлор Мун, что всегда покидает поле битвы в самый неподходящий момент, оставляя после себя навязчивую мысль: «Ну почему он всегда уходит, когда я хочу с ним поговорить?!». Ей как никогда сделалось не по себе, она бы хотела, чтобы прямо сейчас мистер Хастингс был рядом, чтобы он оказался тем человеком, к которому она смогла со всей прытью прижаться. Это болезненное чувство в груди вновь сдавило легкие.       — Я все видела, Эли… — будоражащий воображение голос, осторожно оборачиваясь, взору Элисон открывается поистине чудовищное зрелище: покрытая землей и цементом, устало откинувшаяся на простынях, утопающая могильной грязью в кристально белых подушках — мертвая Кортни, а кожа ее не просто серая — стоило солнцу на нее мельком упасть, как она вся вдруг расцвела трупным желтым оттенком; одно ее веко слегка наплывало на мутный глаз, тогда как другое оказалось неестественно распахнуто. — Всё… — зашелестела призрачным шепотом, а Элисон лишь сильней прижалась к собственной подушке, не отрываясь от лица сестры. — В тот день… в ту ночь… — что поразительно — ее зубы остались такими же ровными, как и при жизни, такими же крепкими и белыми; волосы свалялись, клоками висели, спутанные, будто у старой поношенной куклы. А она одета все в тот же милый розовый костюмчик, в котором провела свои последние секунды перед смертью: плиссированная юбочка и укороченный клетчатый жакет — ее предсмертный гламурный оммаж на Спенсер. — Я не рассказала тебе… — синие губы сестры тронула недобрая ужимка, делая выражение жутким, но Элисон не испугалась, лишь продолжила смотреть, не отводя глаз. — Они ведь трахались… — нахмурилось ее лицо, застывая, точно воск. — Трахались в тот день, когда ты убила меня! — выкрикнула Кортни, после чего ее облезшие серые руки жадно потянулись к Элисон, отчего она в испуге отпрянула, попятившись, но вдруг наткнулась на пустоту и с грохотом повалилась на пол. — Теперь я понимаю, что моя месть тебе будет сладкой, Эли! — а лицо Кортни — оно выплыло над простынями, свесившись с кровати — склоняясь над Элисон.       — О чем ты говоришь? — кутаясь в одеяло, точно оно могло ее защитить — прошептала Элисон, ни разу ее не испугавшись. А рука сестры дерзко сдернула одеяло, и взор Кортни упал на подрагивающее обнаженное тело Элисон, которое та даже не смутилась прикрыть.       — О мистере Хастингсе! — глумливо смеется, а чужая рука, едва касается шеи — Элисон ощутила покалывание, как если бы ледяной ветерок ощупывал ее со всех сторон. — Классно он тебя… — ее лицо приобретает жуткий оскал. — Знаешь, а ведь я даже немного ревную, Эли… — ее рука ползет выше, прижимаясь к щеке, оглаживая, точно любимую вещь. — Ревную, что не могу быть на его месте… — Элисон в изумлении даже дышать перестала, надеясь, что Кортни добавит, мол все это глупая несмешная шутка, но — нет. — Но я все видела, Эли, — предостерегающе кивнула. — И я все чувствую, Эли, — кивнула снова, скользнув по ее шее ниже — меж грудей, туда, где колыхалось еще живое сердце, запертое в тисках острых ребер.       — Перестань говорить загадками, Кортни! — требует, не в силах сдержать раздражение.       — Ну тогда это будет не так весело! — рассмеялась, да так злостно, так истерично, что Элисон поежилась. Телефон издает краткий сигнал, но стоило отвести взор, как призрак тотчас же растворился. Попятившись, подтянув одеяло, откинув его на кровать — резво схватила она с прикроватной полки телефон, оглядывая проклюнувшееся солнце через толстые наполированные окна пентхауса. Подойдя к панораме почти вплотную — ей встретилась Филадельфия в свои самые размеренные будни, Элисон оказалась на чудовищной высоте, на которой, казалось, не летали даже птицы. Это была смесь ужаса и восторга — внезапно схватившая где-то под ребрами, стоило взглянуть правде в глаза, столкнувшись с жуткой реальностью: все случившееся — сон, и даже несмотря на это — неизбежно придется возвращаться в Роузвуд, снова оказаться запертой в непримечательных четырех стенах и продавать любимые брендовые шмотки. На экране высветилось сразу несколько уведомлений — ринувшись к тому, что было от мистера Хастингса, она читает его лаконичное: «Оставайся сколько захочешь», — по телу хлынула упоительная горячая волна, она уже скучала, она уже ревновала, сокрушаясь, что он не принадлежал ей. Лишь ей и никому более. Но промелькнувшая мысль, что их странная интрижка все глубже затягивалась, выходя из-под контроля — приносила нестерпимую ноющую боль, ведь все труднее становилось от неутешительного горького понимания: их однозначно не ждет ничего хорошего — он женат, а она пациент психлечебницы. Мистер Хастингс потрясающе наивен, ведь даже не подозревает, с кем заведомо связался, но не было сомнений, что как только он обо всем узнает — тотчас же ее бросит, а от этих горестных мыслей ее накрывает топкая печаль, глаза моментально раскраснелись, а веки заблестели. В голову стали прокрадываться совершенно отчаянные мысли, что собственная смерть не казалась уже чем-то из ряда вон. Если Элисон вдруг поймают, если ее раскроют — она не думая покончит со всем этим — ей совершенно точно не хотелось прожить эту жизнь в объятиях ремней, исколотой транквилизаторами психиатрической лечебницы, она справлялась с мыслью о навязчивости Ника лишь потому, что где-то за горизонтом представляла фигуру мистера Хастингса. «Не могу…», — написала Элисон, отправляя, а сама прислушивалась к шепчущим приглушенно — ощущениям своего тела, что еще бережно хранило в себе след от его присутствия. Она еще никогда не была настолько на грани, настолько опьяненной, самой счастливой и самой несчастной одновременно — живой. Мистер Хастингс по обыкновению даже не прочитал, а если и прочитает, должно быть, еще долго не удостоит ответом. «Смотри, что ты пропустила», — сообщение от Ника, а в конце куча смеющихся рожиц, чуть ниже приложена целая галерея из ярких фотоснимков. На одном из которых зеркало в школьном туалете, а на нем, красной помадой выведено: «Ханна Марин — жирная уродка», а рядом маленькая Полароидная фотография, узнав которую, Элисон заулыбалась.       — Надо было подписать: «Ханна обнимается с унитазами. Ханна — моя личная чмошница! Ханна полощет щетки Кейт в собственной моче!», — послышался негодующий вздох Кортни, что из-за плеча поглядывала в ее переписку, ледяные руки обвились вокруг обнаженной талии Элисон, а подбородком Кортни опустилась на ее плечо.       — Ну это же не я писала, это писал Ник, — поджимает деланно губы Элисон, а сама смотрит в их искаженные отражения, что оставались на большом панорамном окне.       — Ник придурок! — вздохнула Кортни, прикрывая веки, а морозец, который от нее исходил — делал немного больно.       — Я убила тебя, — едва оборачиваясь, посматривает на нее непонимающе Элисон, а руки Кортни не отпускали, казалось, — обвились еще сильнее.       — Да, и только сейчас я понимаю, что мы теперь навсегда вместе, — а от этого признания становится даже как-то не по себе, сердце застучало лихорадочно. — Теперь я всегда буду с тобой, — это было самое неожиданное и вместе с тем самое пугающее признание в любви, которое Элисон когда-либо получала.       «Эли, смотри! Сегодня все обманщицы получили по заслугам!», — под этим сообщением Ник выслал скрин переписки: «Я все знаю, я вас всех вижу насквозь. — Э», — бровь Элисон в недоумении приподнимается, Нику явно нравилось играть, он чувствовал себя королем, расставляющим по клеткам фигуры. «Пожалуйста, не попадись», — отправляет в ответ, а у самой аж улыбка не сходила с лица — это оказалось действительно весело, ее сердце вовсю прыгало в груди от распирающего чувства. Сидеть дома скучно, ни один сериал от Нетфликс не увлекал так, как увлекал ее собственный, — скабрезно усмехнувшись, она добавила: «Есть идея», — как только пролистала фотки кладбища и топчущих могилы — ничего не подозревающих девочек. «Пора вызывать духов!», — в ее голове созрел идеальный план: довести этих дурочек до психиатрической лечебницы, чтобы никогда больше не знать и не видеть их поганых лиц, но вот Спенсер… — Элисон нездорово осклабилась. Вот ее она бы с особой отдушиной навестила в Заповеднике…       — Почему ты ничего не напишешь Спенсер? — надула губки Кортни, осуждающе сведя брови. — Напиши, что-то вроде: «Ну что, Хастингс, ты еще не нашла себе парня? Держу пари потому, что не знаешь, с кем встречается твоя сестричка? У тебя ведь встает только на парней собственной сестры, не так ли?», — злобный смех, Элисон чувствует всю вибрацию ее голоса, осторожные загробные прикосновения — задумавшись, прижимая телефон к губам, всматриваясь в разъезжающие по дорогам мелкие точки, она сосредоточенно отвечает:       — Спенсер ждет нечто более фееричное, она — это мое любимое… — проведя языком по зубам, кокетливо призналась, кажется, вызывая у Кортни восхищение, вместе с тем и ревность.       — О, Эли, ты так сексуальна, когда делаешь гадости… — эротичный шепот на ухо, а Элисон, не выжидая ни секунды, открыла социальные сети, находя страничку Мелиссы, где на аватарке она все еще гордо сжимала диплом, кутаясь в синюю мантию выпускника, а на ее голове дурацкая квадратная шапочка. Регистрируя пустой аккаунт, делая все с той же невозмутимостью и знанием дела, привязывая виртуальный номер, меняя местоположение — пальцы Элисон угрожающе застучали по экрану, печатая высокомерное: «Твоя младшая сестра течет по твоим бойфрендам. Ты ведь в курсе, что Йен Томас засовывал в нее свой язык? — Э», — после чего на лице Элисон вырисовывается жуткое выражение — смесь детского ликования и изощренного садизма, а затем она без смятений отправляет, покидая пустой аккаунт, с важным видом отбрасывая телефон, продолжая посматривать на ожившую Филадельфию, пытаясь смириться с мыслью, что ей придется возвращаться в Роузвуд…