Часть 2

Через несколько дней Марлин сидела в своей любимой кофейне «Зачарованный эспрессо», пытаясь сосредоточиться на венгерском трактате. Дверной колокольчик звякнул. Она подняла глаза и увидела Сириуса Блэка. В строгом, но безупречно сидящем мантии, с лицом, от которого усталость будто сдуло порывом свежего ветра. Он выглядел иначе — не как домашний, оклеенный наклейками папа, а как хищник, вышедший на охоту. Или человек, нашедший свое место. Их взгляды встретились. Он улыбнулся — не той светской улыбкой, что в доме, а искренне, узнавая. — Мисс Маккиннон. Бегство от кубиков? — Мистер Блэк. Бегство от отчетов? — парировала она. Он рассмеялся, подошел без приглашения и сел. — По уши. А тут, я слышал, лучший эспрессо в Лондоне. И, кажется, самая интересная собеседница. Игра, которую она не планировала начинать, началась сама собой. Но правила, как она ошибочно полагала, были установлены. Он — женатый мужчина. Ее новая подруга — его жена. И эта мысль, как шип, сидела в глубине, делая каждый его взгляд, каждую шутку одновременно притягательными и запретными. Марлин задумалась о том, что возможно в их маленьком магическом Лондоне они будут встречаться слишком часто, чтобы она перестала думать о нем. Это была еще одна проблема ее прибывания в Англии. *** В Хогвартсе Нимфадора Тонкс, страдая от предвыпускной тоски, смотрела в окно. Единственный луч света — субботние посиделки у тети Лили и дяди Джеймса. Там иногда бывал он. Профессор Люпин. Вне стен школы, в свитере пьющий горячий шоколад и ведущий споры о квиддиче с Сириусом, он казался другим — не таким недоступным. И этим был еще невыносимее. Сегодня как раз суббота. И она знала, что он придет. Надо только придумать, как «случайно» пролить на него что-нибудь, чтобы не сгореть со стыда. Или, наоборот, сгореть. Все равно. *** Кофейня «Зачарованный эспрессо» стала для Марлин опасной территорией. Притягательной, как пропасть. Она продолжала приходить каждый день в одно и то же время, рационально объясняя это тем, что кофе здесь действительно лучший, а атмосфера способствует работе над каталогизацией ядовитых мхов для аптеки «Слизнорт». Но часть её, холодная и аналитичная, знала правду. Она ждала. Ждала, когда дверь откроется и впустит вместе с порцией лондонского тумана его — высокого, в чёрном плаще, с усталым лицом, которое освещалось только при виде её за её столиком. Сириус Блэк приходил не каждый день. Но когда приходил — мир сужался до пространства между их столиками, до острых шуток, до схватки умов. Они говорили обо всём, кроме того, о чём ей не хотелось говорить больше всего. Она избегала тем, связанных с домом, с Лили, с Гарри. А он, словно чувствуя невидимый барьер, не настаивал. Однажды, когда дождь стучал в окна, он спросил, глядя на её записи, изрисованные рунами: — Маккиннон… Это из клана Маккиннонов с севера? Тех, что держались в стороне от обеих сторон во время войны? Голос его был лишён осуждения, лишь любопытство. Марлин не подняла глаз от пергамента. — Да. Мои родители считали, что лучшая магия — это тихая магия. Забота о земле, изучение свойств растений, а не… политика. Это их и погубило. Пожирателям не нужны были нейтральные. Им нужны были либо союзники, либо трупы. Она сказала это ровно, без дрожи. Прошли годы, и боль превратилась в холодный, тяжёлый камень на дне души. Сириус молчал. Потом протянул руку и аккуратно передвинул её чашку, которая грозила соскользнуть на пол от толчка проходившего мимо гоблина. — Моя семья, — сказал он тихо, глядя на дождь за окном, — была на другой стороне баррикад. Якобы «правильной». Я сбежал от них в шестнадцать. Иногда думаю, что твои родители, пытавшиеся сохранить свет в своём углу, были храбрее меня. Сбежать — это просто. Остаться и не сломаться — вот настоящая битва. Это была первая трещина в его броне. Первое признание, лишённое фарса. Марлин посмотрела на него — на резкую линию скулы, на шрам у виска, о котором никто никогда не рассказывал. И почувствовала острое, почти физическое желание спросить: «А где же твой угол? Где твой свет? Разве его не дают тебе твоя жена и твой сын?» Но вместо этого она сказала: — Они бы не считали тебя храбрым. Они считали бы тебя честным. А это, на мой взгляд, дорогого стоит. Он повернул голову, и его серые глаза встретились с её серыми. В этот миг между ними не было кофейни, не было прошлого, не было ложных представлений. Было только понимание двух одиноких волков, учуявших родственный запах. Разрушил момент бармен Альфонсо, подошедший со свежей бутылкой коньяка. — С дождём становится холодно, сэр Блэк, мисс Маккиннон. На хозяйский счёт. Для лучших спорщиков о кельтских рунах во всём Лондоне. Сириус снова натянул маску лёгкой небрежности, налил ей. — За честность, — сказал он, приподняв бокал. — За тихие углы, — ответила она, и их бокалы тихо звякнули. *** Кофе был горьким и крепким, идеальным, чтобы разогнать туман лондонского утра. Марлин уткнулась в трактат, когда тень упала на её стол. — Опять мхи, Маккиннон? — Сириус Блэк стоял рядом, снимая перчатки. На нём была та же деловая мантия, но сегодня под ней проглядывал тёмно-синий джемпер, выглядевший непривычно мягко. — Неужели в Будапеште не было достойных кофеен, чтобы вы так прикипели к этой? — В Будапеште были свои призраки, — отозвалась она, не поднимая глаз. — А здесь тихо. И кофе хорош. Он сел без приглашения, поймав взгляд Альфонсо и жестом заказав свой обычный. Его присутствие было физически ощутимым, как сгустившийся воздух перед грозой. — Призраки, — повторил он задумчиво. — Да, это знакомо. Они имеют обыкновение настигать даже в самых тихих местах. Иногда даже в собственном доме, среди, казалось бы для всех, полного благополучия. Марлин наконец посмотрела на него. Он уставился в окно, где моросил дождь, и его лицо в этот миг было неприкрыто уставшим и отстранённым. Казалось, он говорил не с ней, а с кем-то внутри себя. — Всё в порядке? — осторожно спросила она. Он вздрогнул, словно очнувшись, и натянул на лицо привычную лёгкую маску. — Пустяки. Просто ночь была… не из спокойных. Работа. — Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от чего-то. — Знаете, странная штука — возвращаться в пустой дом после целого дня шума и чужих проблем. Тишина тогда давит громче любого крика. Сердце Марлин болезненно сжалось. «Пустой дом». Значит, Лили и Гарри были у ее родителей? Или в отъезде? Но он говорил так, будто это привычное состояние. Одиночество сквозило в каждом слове. — Наверное, вам повезло, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Уметь находить тишину. После шума… семьи. Сириус посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то острое, оценивающее. — Повезло? — Он коротко, без веселья, рассмеялся. — Возможно. Но это тот вид везения, за который платишь высокую цену. Одиночество — плохой собеседник, Маккиннон. Оно имеет привычку напоминать тебе обо всём, что ты потерял, или… так и не приобрёл. Он допил эспрессо одним глотком и поднялся. — Не засиживайтесь тут слишком долго с вашими мхами. Даже самые ядовитые из них не так опасны, как некоторые воспоминания. До свидания. Он ушёл, оставив после себя шлейф холодного воздуха и тяжёлое, недосказанное чувство. Марлин смотрела ему вслед, а потом обхватила чашку руками, пытаясь согреться. Каждое его слово, сказанное с такой горькой откровенностью, рисовало в её воображении картину: успешный, но несчастный муж, тоскующий в пустом доме, пока его жена и ребёнок… где? Почему они не вместе? Ей стало не по себе, и она решила, что с сегодняшнего дня будет приходить в кофейню на час позже. Чтобы не встречаться. *** Марлин выбирала новый пергамент для заметок, когда услышала за спиной знакомый голос, спорящий с продавцом о достоинствах самозатачивающихся перьев. — Но это же очевидно! Если оно пишет само, то лишает волшебника половины удовольствия! Это как… как заставить метлу летать без рук! — Сэр Блэк, это новейшая модель, все авроры… — Авроры пусть и пользуются. У меня отчёты должны иметь характер, а не выглядеть как штампованные свитки! Марлин невольно улыбнулась и, поймав себя на этом, нахмурилась. Она попыталась скрыться вглубь магазина, но было поздно. — Маккиннон! — его лицо озарилось неподдельной радостью, словно он нашёл редкий артефакт. — Вы как раз кстати. Скажите этому гоблину, что перо должно чувствовать руку, а не наоборот! Продавец, выглядевший обиженным, обратил к ней умоляющий взгляд. Марлин почувствовала себя в ловушке. — Я… я полагаю, это дело вкуса, — дипломатично сказала она. — Для официальных документов, возможно, единообразие и полезно. Сириус фыркнул. — Скукота. Ладно. — Он кивнул продавцу. — Дайте мне два десятка старых добрых вороньих, пропитанных чернильным орехом. И пару этих новомодных штук… для экспериментов. — Когда гоблин удалился, Сириус обернулся к Марлин. — Спасаетесь от мхов покупками? — Мхи тоже требуют качественного пергамента, — парировала она, чувствуя, как под его пристальным взглядом теплеют щёки. — Всегда по делу, — он улыбнулся, но в уголках его глаз залегли усталые морщинки. — Это восхитительно. И… немного пугающе. В моём мире так мало вещей, которые имеют чёткий смысл и конец. Всё больше — туман, полутона и вопросы без ответов. Иногда кажется, что ты навеки заперт в лабиринте собственных решений. Он говорил тихо, почти исповедально, глядя на полку с чернильницами. Марлин замерла. Это опять. Эта щемящая нота одиночества и сожаления. — У каждого есть свой лабиринт, — осторожно сказала она. — Но в некоторые ты попадаешь не по своей воле, — отрезал он. — А выбраться… для этого порой нужно стать кем-то другим. Снести стены, которые сам же и построил. Страшноватое занятие. Он заплатил за перья, взял свёрток и задержался на мгновение. — Вы знаете, я иногда завидую вашей… ясности, Марлин. Вы видите мир таким, какой он есть: растение, яд, противоядие. В моём мире всё смешано. Добро и зло, друзья и предатели, семья… — он запнулся и махнул рукой. — Забудьте. Старею, начинаю брюзжать. До встречи в «Эспрессо»? Если, конечно, ваши мхи разрешат. Он ушёл. Марлин долго стояла, сжимая рулон пергамента. «Семья…» Он не договорил. Что он хотел сказать? Что семья — это тоже часть лабиринта? Часть проблемы? Ей стало до боли жаль его, этого яркого, талантливого, глубоко несчастного человека. И себя — потому что это сочувствие стремительно превращалось во что-то более опасное. Она твёрдо пообещала себе больше не ходить в эту кофейню. Никогда. *** Марлин нарушила своё же правило. Ее изучение поведения мха с разными ядами зашло в тупик, и ей понадобился доступ к закрытому архиву. Зал был пуст, лишь где-то далеко скрипело перо одинокого клерка. И он был тут. Сириус Блэк сидел за огромным столом, заваленным папками. Свет магического светильника выхватывал его осунувшееся лицо и тёмные круги под глазами. Он не заметил её, уставившись в одну точку, пальцы нервно барабанили по дереву. Марлин хотела тихо удалиться, но её нога неловко зацепила ножку стула. Скрип разнёсся по тихому залу, как выстрел. Он вздрогнул и резко поднял голову. В его глазах на секунду мелькнул дикий, животный испуг, прежде чем он узнал её и напряжение спало, сменившись изнеможением. — Маккиннон. Вы как призрак. — Я… мне нужны архивы, — пробормотала она. — Я не знала, что вы здесь. — Я здесь часто. Когда не могу… — он оборвал фразу и провёл рукой по лицу. — Когда дом слишком тихий. Здесь хоть шумят трубы отопления и ворчат книги. Это напоминает, что мир ещё жив. Он откинулся на спинку стула, и его взгляд стал отстранённым. — Вы когда-нибудь чувствовали, что живёшь двойной жизнью, Марлин? Что есть публичная версия тебя — успешная, собранная, та, что всем нужна. И есть другая… та, что остаётся наедине со стенами и понимает, как сильно она всем лжёт. Даже тем, кого любишь. Марлин почувствовала, как у неё перехватывает дыхание. Это было уже слишком откровенно. Слишком лично. Это переходило все границы. — Мистер Блэк… Сириус. Я думаю, вам… вам стоит поговорить об этом с кем-то другим. С Лили, например. Она ваш друг, она поймёт. При упоминании имени Лили он странно вздрогнул, и по его лицу пробежала тень боли, которую Марлин истолковала как вину. — С Лили? — он горько усмехнулся. — О да, она… она всегда пытается понять. Но некоторые вещи нельзя понять, можно только нести. Как крест. Или проклятие. Он встал, собрав папки. Внезапно он выглядел невероятно старым и сломленным. — Простите. Я не должен… Забудьте, что я сказал. Вы правы. И… будьте осторожнее, Марлин. Не позволяйте чужим лабиринтам затянуть вас внутрь. Оставайтесь в своём мире мхов и ядов. Он честнее. Он вышел, оставив её в полной тишине зала. Марлин опустилась на стул, дрожащими руками прикрыв лицо. Всё было кристально ясно и ужасно. Он был глубоко несчастен в своём браке. Он нёс какое-то бремя, чувствовал себя лжецом перед женой. И он… тянулся к ней. И она тянулась к нему, чувствуя эту связь, это понимание. Это было недопустимо. Абсолютно, полностью недопустимо. Она не могла быть той, кто усугубит боль Лили, своего друга. Она не могла позволить себе эти встречи, эти разговоры, это растущее чувство. Решимость закалилась в ней, как сталь. Она избежит его любой ценой. Это был единственный правильный путь. Единственный способ не разрушить всё, что начало казаться таким важным.