Глава 7: Холодная истина и древняя кровь

Глава 7 — Холодная истина и древняя кровь Ветер доносил запах хвои и далекого снега, пока мы скакали на север. Иней оседал на краях моего плаща, а дыхание вырывалось паром в холодном воздухе. Копыта коней нашего эскорта хрустели по недавно вымощенной дороге — прямой, гордой линии, проложенной через земли, что когда-то поглощали путников целиком. Кое-где уже высились каменные верстовые столбы с высеченным на них лютоволком и указанием расстояния до ближайшего поселения. Несколько фермеров уже обосновались поблизости, пытаясь вырвать новую жизнь из промерзшей почвы. Путь был долгим, но благодаря хорошей компании и погоде мили пролетали быстро. Разговоры и смех облегчали тяготы пути, а фургоны — крепкие махины, усиленные стальными обручами на осях — держались лучше, чем ожидалось. Случались мелкие поломки: треснувшее колесо, соскочившее ярмо, но ничего такого, что нельзя было бы исправить молотком, потом и парой крепких словечек. Улучшения дороги доказали свою ценность. А вот дядя Бенджен — человек мрачный. Новый мост через Последнюю Реку сиял бледным гранитом, его арки выглядели гордо и надежно. Я придержал коня, чтобы рассмотреть его. Старый деревянный пролет прогнил много лет назад; теперь же это был камень, достаточно широкий, чтобы повозки могли разъехаться бок о бок, украшенный стальными фонарями и резными волчьими головами. Прогресс. Настоящий, видимый прогресс. И все же ничто не могло подготовить меня к тому, что замаячило впереди через несколько дней. Сначала это показалось грядой невысоких гор на горизонте. Но по мере нашего приближения Стена превращалась в нечто живое — бледно-голубое и ослепляющее при дневном свете, словно зазубренная рана, прорезавшая горло мира. Она тянулась от края до края земли, ледяной монолит, поймавший само небо и удерживающий его. Пролетавшая рядом ворона казалась крохотной точкой и вскоре вовсе исчезла из виду. Чем ближе я подъезжал, тем меньше себя чувствовал. Стена не просто возвышалась — она нависала. Колоссальная полоса льда и тени, она разделяла мир, точно хребет бога. Семьсот футов в высоту и шириной с реку у основания, она проглатывала горизонт, уходя на восток и запад, пока не растворялась в белой дымке. Вблизи казалось, что это не строение, а нечто выросшее само по себе — древний ледник, обтесанный забытыми великанами. Ветер выл вдоль её грани пронзительными порывами, а поверхность мерцала синим и серебром там, где падал солнечный свет — где-то гладкая, где-то иззубренная, будто у неё был свой собственный нрав. Это не было простым укреплением. Это был памятник страху. И решимости. И чему-то более древнему, чем они оба. «Как они это сделали?» — гадал я уже не в первый раз. «Как люди построили это во тьме первой мировой зимы, без кранов, стали или драконов, которые могли бы поднять ледяные блоки на место?» Песни гласили, что Бран Строитель руководил работами с помощью великанов, Детей Леса и древних заклинаний, вшептанных в камни и ветер. Мейстеры, конечно, насмехались над такими легендами, предпочитая версии о канатах, блоках и силе человеческих рук, поте и труде многих поколений. Но ни один канат и ни один человек не могли объяснить это. Эту махину. Дело было не только в размере. Ощущался её вес. Вес, который Джон ощущал чувствами, развивающимися в нем благодаря Призраку. И знание того, против чего она была построена. Бран Строитель, говорили они. Король с великанами подле себя и магией в крови. Пакт, подписанный древесным соком и тенью. Долгая Ночь, когда тьма поглотила мир, а огонь мерцал на грани исчезновения. Все это воплотилось в этой чудовищной стене из льда, магии и забытых предупреждений. Черный Замок притулился у подножия Стены, словно забытый ребенок, вцепившийся в ногу великана. Это не был замок в южном понимании: здесь не было ни взмывающих ввысь башен, ни полированных каменных залов, ни сияющих знамен. Вместо этого — место функциональности и выносливости, построенное не для того, чтобы впечатлять, а чтобы выживать. Здания были разбросаны беспорядочно, будто их ставили в разное время разные люди, мало заботясь об элегантности или дизайне. Большинство было из старого черного дерева, выветренного снегом и ветром, кое-где залатанного камнем или соломой там, где требовался ремонт за столетия суровых зим. Крыши проседали под слоями обледенелого снега, а из кривых дымоходов лениво тянулся дым. Ворота были распахнуты настежь и мы въехали внутрь. Двор представлял собой скорее грязь, чем камень, взбитую сапогами и колесами фургонов, местами подмерзшую, местами скользкую. Массивная лестница из льда и дерева карабкалась на саму Стену — невероятная конструкция, зловеще скрипевшая на холоде, державшаяся на древних болтах и надежде. У её основания широкая надвратная башня зияла, точно пасть пещеры, ведя в затененный туннель, пронзающий Стену насквозь к Зачарованному лесу по ту сторону. Если присмотреться, здесь была жизнь. Черные братья деловито сновали вокруг: чистили лошадей, чинили упряжь, тащили свежесрубленные бревна в кузницу или тащили мешки с зерном к амбарам. С вольера на вершине старой башни доносилось карканье воронов, их черные крылья резко выделялись на фоне бледного неба. Призрак крался впереди Джона, когда они вошли во двор; его красные глаза были насторожены, а уши прижаты. Когда они приблизились к самой Стене, лютоволк замедлил шаг, а затем зарычал — глубоко и низко, так что звук отозвался вибрацией в его груди, подобно предупреждению. Джон в недоумении положил руку на его мех. Призраку не нравилась Стена. Мне — тоже. ***** Внутри Черного Замка пахло дымом, сырой шерстью и старым деревом. Это не была гниль, не совсем, но в камнях чувствовалась какая-то усталость. В отличие от Винтерфелла, который пульсировал древним жаром подземных горячих источников, Черный Замок казался холодным, даже когда горели костры. Это место цеплялось за свою собственную стужу. Память о зиме, затаившаяся в каждой балке. Меня вел по боковой лестнице стюард с копной соломенных волос и сонным выражением лица. — Лорд-командующий ждет вас, милорд, — пробормотал он, прежде чем бросить нервный взгляд на Призрака и поспешно удалиться, как только я его отпустил. Солярий Мормонта был скромным, но обжитым. Медвежье знамя дома Мормонтов висело рядом с камином. Большую часть пола закрывала густая медвежья шкура. Воздух был теплым от треска пламени, а в клетке на жердочке возле стола прыгал ворон, разглядывая меня с пугающей сосредоточенностью. — Кукуруза! — каркнул он. — Кукуруза, Кукуруза, Кукуруза! Я постарался не усмехнуться, но слово застряло у меня в голове. Corn. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы заметить, как это странно. В моей первой жизни «corn» — маис — был культурой из так называемого Нового Света, о которой в Европе и не слышали, пока корабли не пересекли океаны. И все же здесь он рос в Вестеросе так, словно всегда тут и был. Но никакого картофеля. Ни помидоров, ни какао, ни авокадо, ни табака — даже шепота о них нет в свитках мейстеров. И никакого кофе, упаси боги, ведь с Летних островов заходило мало кораблей. Отсутствие этих вещей грызло меня так, как я и не ожидал. Ни шоколада. Ни перца. И что хуже всего… никакой пиццы. Эта мысль жалила сильнее, чем следовало. Я бы убил за горячий, пузырящийся сыром кусочек. Впрочем, в Долине были тыквы. Однажды в Белой Гавани я ел на удивление приличное рагу из кабачков с медом. Но то, в чем действительно нуждался Вестерос, о чем он даже не подозревал, умирая от голода, — это картофель. Живучий, сытный, легкий в выращивании. Настоящая чудо-культура. Я сделал себе пометку привезти его на Север, как только смогу наложить на него руки — если вообще когда-нибудь смогу. По крайней мере, с рисом дела налаживались. Поля на Перешейке быстро разрастались, впитывая теплые болотные воды, словно всегда там и были. Мы продвигались вперед, шаг за шагом. Но боги, как же я скучал по пицце. Мормонт сидел за тяжелым дубовым столом, царапая что-то на пергаменте пером, которое, казалось, видело лучшие годы. Увидев меня, он хмыкнул, махнул мозолистой рукой и жестом пригласил сесть. — Ты выше своего отца, — сказал он. — Хотя, полагаю, у тебя был… иной опыт. Я слегка улыбнулся: — Больше книг, меньше битв. Пока что. Он фыркнул: — Это может измениться быстрее, чем ты думаешь. Садись. Ты наделал немало шума, лорд Старк. — Он указал на письма на столе. — Вести из Белой Гавани, Торрхенова Квадрата, даже из Кремней — припасы прибывают в количествах, каких мы не видели веками. Зерно, лес, готовая сталь, шерстяные плащи, которые не кусаются, как огненные муравьи. И рис, много риса. Весть о том, что дом Старков поддерживает Ночной Дозор, разнеслась быстрее, чем я ожидал. Как только лорды Севера поняли, что Винтерфелл открыл свои закрома и прислал сталь, лес и шерсть, остальные последовали примеру — кто из чувства долга, кто из страха показаться менее преданным, чем соседи, а некоторые, я полагаю, из истинной веры в наше дело. Поскольку урожаи с каждым годом становились всё щедрее, их излишки потекли на север: вяленое мясо из Белой Гавани, ячмень и овес из Курганов, лес из Волчьего леса, шерсть из Кремневого Перста, даже копченая рыба и свежевыкованные гвозди с Медвежьего острова. Я сел напротив него, положив руки в перчатках на стол. Призрак лег у моих ног, безмолвный, но бдительный. — На Перешейке рис растет хорошо, — сказал я. — А с северной адаптацией и каналами — еще лучше. Мы осушили болота и перенаправили потоки. — Перешеек, — Мормонт издал сухой смешок. — Всегда считал, что это место годится только для лягушек и лихорадки. Но ты за пять лет сделал больше, чем большинство лордов успевают за пятьдесят. — У меня было время, — ответил я. — Время изучить то, что не работало. Стена стоит, но её фундамент давно крошится. Ворон захлопал крыльями: — Зерно, зерно! — Не знаю, чему вы научили эту птицу, — заметил я, — но у неё странный вкус на слова. Мормонт хмыкнул, жестом приглашая меня к креслу. — Он говорит только то, что слышит. Видимо, он наслушался моих жалоб во время обеда и у него развилась одержимость. — Он налил нам обоим по чашке разбавленного вина. Я тихо рассмеялся, затем склонил голову: — Зерно. Птица посмотрела на меня как-то странно. Мормонт откинулся назад, свет костра бликовал на его лысой макушке. — Что ж. Ты странный, но полезный. Это я принимаю. Нам это нужно, боги мне свидетели. Эй! Я не странный… Он налил себе темной жидкости из оловянного кувшина, мне не предложил, а затем выпил её как лекарство. — Не буду тратить твое время на любезности, ты нужен для надзора за реконструкцией замка. Я читал гроссбухи. Я видел фургоны. Ты сделал для Дозора за полгода больше, чем Корона за пятьдесят лет. Я наклонил голову. — Стена для меня не просто руины, милорд. Это предупреждение. И если Дозор падет, некому будет его услышать. Он медленно встал и подошел к узкому окну, глядя на нависающий край Стены и внутренний двор. — Дозор благодарит тебя за это. Я принял чашку, чувствуя её тепло в руках. — Это был не только я. Мне помогали. Хорошие люди. Светлые умы. Я только подталкивал их. — А это, — сказал он, — и есть то, что делает командир. Ворон слетел с балки на стол и клюнул корку хлеба. — Зерно, — повторил он. Я сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Насколько все плохо на самом деле? Губы Мормонта сжались в тонкую линию. — Плохо. Хотя я не стану оскорблять твой интеллект, притворяясь иначе. — Он наклонился вперед. — На бумаге у нас тысяча человек. Может, восемьсот пятьдесят еще могут поднять меч. Половина из них умеет делать это правильно. Остальные — сломленные люди, воры, браконьеры и мальчишки. У нас от силы три десятка рыцарей. Горстка ветеранов. Остальные… Не назову их бесполезными, но их нужно обтесывать. Годами. — Уровень дезертирства? — спросил я. — Немного. Не так много, как обычно. Припасы, которые начали поступать, помогают. Новая еда, монета в кармане и нормальные сапоги на ногах делают свое дело. Но все же… некоторые ускользают. Всегда найдутся те, кто сбежит. Я медленно кивнул. — А что насчет замков? — Мы удерживаем три: Черный Замок, Восточный Дозор и Сумеречную Башню. Остальные — руины. Строители начали латать Длинный Холм и Серый Страж по вашему приказу. Это начало. Но пока у нас нет людей, чтобы заполнить эти залы, это просто скелеты без плоти. Я нахмурился. — А как же стюарды? Строители? Они справляются? — Сейчас они — костяк Дозора, — сказал Мормонт. — Новые инструменты, повозки, кузницы — они принесут больше пользы, чем ты думаешь. Я перевел взгляд на очаг, где пламя отбрасывало длинные тени на каменный пол. — И все же этого недостаточно. — Нет, — сказал он. — Пока нет. Но боги, парень… Дозор не был так хорошо снабжен с тех пор, как королева Алисанна прилетела на север на Среброкрылой. Это было более ста лет назад. Не думал, что доживу до этого дня. Припасы имели значение — боги, они значили больше, чем я когда-либо осознавал. Теплые плащи, полные животы, сапоги, которые не разваливаются через три недели… но даже когда я видел, как разгружают ящики и как мои инженеры начинают делать замеры там, где будет установлен новый подъемник, я не мог избавиться от чувства пустоты. Холодной была не только Стена; холодными были залы, дворы, казармы. Слишком много пространства и слишком мало голосов. Недостаточно шагов, отдающихся эхом в камне. — Что вам еще нужно, лорд-командующий? — Что нам действительно нужно, — сказал Мормонт, когда мы стояли над двором, наблюдая, как шеренга плохо обученных рекрутов спотыкается при разгрузке припасов, — так это люди. Те, что у нас есть, — слабаки. И их мало. Мальчишки из сточных канав, вторые сыновья, по которым никто не будет скучать, воры, насильники, бастарды. С каждым годом хороших людей всё меньше. Даже Золотые Плащи в столице обучены лучше. И они хотя бы не отмораживают себе яйца. Тогда я спросил: — Что бы вы сделали, будь у вас тысяча хороших людей? Он издал тихий, задумчивый свист. — Я бы снова открыл еще пять замков. Отправлял бы патрули на запад и восток каждую неделю. Я бы двинулся за Стену и раздавил любые кланы одичалых, что посмеют собраться вместе. Я бы укрепил Восточный Дозор-у-моря, снова построил бы корабли — настоящие, а не те гнилушки из плавника, что у нас сейчас. И я бы начал тренировать парней в ту же секунду, как они прибудут. Я медленно кивнул. — У вас будет ваша тысяча. Если вы меня выслушаете. Он посмотрел на меня так, будто не верил, но хотел верить. — И где же вы их найдете, лорд Старк? Я достал книгу, которую писал последний месяц, — в ней были собраны мысли за многие годы о том, как спасти Дозор; тщательно продуманный план. — Вам придется провести множество реформ в Дозоре и на его землях. Дом Старков поддержит их. Мормонт прочел первые несколько страниц и повернулся ко мне. — Старые лорды взвоют. — Пусть воют. Вам нужны люди, которые могут держать меч и помнят, как им пользоваться. Дисциплина. Стимулы. Еда. Защита. Возможно, даже семьи. Мормонт моргнул: — Семьи? На Стене? — У вас обширные земли к югу, лорд-командующий, — пояснил я. — Посмотрите вокруг. Земля пуста. Здесь полно места. Дайте людям стимул работать на этой земле, и они потянутся сюда. Леса полны дичи, у вас есть участки с плодородной почвой, на побережье — рыба и огромный потенциал, а в Северных горах на землях Дозора полно закрытых рудников. С правильными стимулами придут люди, потекут деньги, а за ними придет еще больше людей. И беженцы тоже, как только начнется война на юге. Часть я отправлю сюда, а остальные заселят мои земли. — Это становится циклом… — Мормонт продолжал слушать и читать. — Что еще, Старк? — Стимулы для службы в Дозоре. Разнесите весть повсюду. Если человек отслужил пять лет, десять лет — возможно, он заслуживает право поселиться неподалеку на своем участке земли. Фермерствовать. Охранять. Растить сыновей, у которых Дозор будет в крови. Ни в каких других землях Семи Королевств, кроме моих собственных, люди не могут получить землю так легко. Люди придут. — И когда они придут, — сказал Мормонт, — эта старая Стена, возможно, еще постоит. — Пусть старый Дозор умрет. Традиции сгубили его и тянули назад. Оставьте то, что полезно, и создайте новое будущее для этого места. Я вложусь в это, и Робб Старк, теперь, когда он регент Севера, сделает то же самое. Лорды последуют за ним. А когда через неполное десятилетие придут мертвецы, эти земли смогут прокормить десятки тысяч людей, которых я приведу с собой, чтобы занять Стену. Ворон снова захлопал крыльями и закричал, словно в знак согласия. — Зерно! Я слабо улыбнулся: — Картошка. Мормонт нахмурился: — Что еще за седьмое пекло такая «картошка»? ***** За последние несколько дней воздух в Черном Замке медленно изменился. В углах теперь стояли жаровни. В очагах, некогда холодных, полыхал огонь. Крыши больше не протекали над койками, а на кухнях печи пели, источая аромат рагу. Можно было почти поверить, что это место снова ожило. Лорд-командующий Мормонт воспринял мои предложения и мою книгу как священное откровение; он постоянно задавал вопросы и изучал текст. Надеюсь, скоро я увижу, как он приступит к преобразованию Стены. Я стоял перед подъемником, наблюдая, как группа строителей из Белой Гавани тестирует новый механизм. Вся конструкция — тросы, шкивы, противовесы — была создана с нуля, став прочнее и эффективнее. Один человек с усилием, но без надрыва вращал колесо, и дюжина людей плавно поднималась в небо, сбалансированная и вознесенная с грацией подъемного крана. Скоро мы начнем его полную установку. И дело было не только в подъемнике. Ремонт шел по всему Черному Замку. Новая кузница была почти готова, забитая северной сталью и правильными инструментами. На вольере для воронов перекрыли крышу. Даже старые туннели под Стеной, когда-то обрушенные или заброшенные, расчищались кирками и факелами. Появились новые горны, свежезаполненные кладовые, столы для оперяющих стрелы и верстаки оружейников. И повсюду вокруг меня работали люди: не только братья Дозора, но и ремесленники, и чернорабочие, пришедшие на север по приказу своих лордов, ради золота или ради чести. Это был плод целого месяца усилий. Планирования, писем, сделок, заключенных в залах Винтерфелла. Лорды Севера начали открывать свои закрома из чувства чести и потому, что слово замолвил дом Старков. И все же, несмотря на все фургоны, стены и железные гвозди, я пришел в вольер за чем-то другим. За чем-то более древним. За тем, что нельзя построить из камня или стали. Я поднялся на башню один. Вольер всегда казался местом, изъятым из времени. Лестница извивалась, как раковина улитки, узкая и крутая, стены заросли лишайником и мхом. Поднимаясь, я провел рукой в перчатке по камню, и его холод ощутился как воспоминание. Наверху, под чердаком для воронов, сидел мейстер Эймон. Он был облачен в черное и серое, склонив голову над чашкой дымящегося чая. Жаровня рядом с ним шипела и потрескивала. Наверху шевелились вороны, беспокойные во сне. Он не поднял глаз, когда я вошел. Ему это было не нужно. — Ты ходишь как человек, который знает, кто он такой, Джон Сноу, — сказал он. Я стоял в тишине. Он слегка повернул голову, и эти затуманенные, молочно-белые глаза, казалось, посмотрели сквозь меня. — Подойди ближе, дитя. Я опустился на колени рядом с ним, медленно, осторожно. Вблизи его лицо казалось более древним, чем могло бы описать любое книжное слово. Кожа — пергамент, руки — словно кости, обернутые в шелк. Но в нем все еще горел огонь. Угли дракона. — Я больше не зовусь Сноу, — сказал я. Он протянул руку, и я взял её в свою. Поднес к своему лицу. Его пальцы дрожали, касаясь моей щеки, прослеживая мои черты, словно слепой скульптор. — Я помню это лицо, — прошептал он. — Ты моей крови, в этом нет сомнений. Твои волосы… они её. Я закрыл глаза, но слезы все равно потекли. Горячие. Неудержимые. — Моей матери, — сказал я. Глубокий вдох. — Лианна Старк была пламенем зимы. Она бросила вызов королевству и любила без страха. А Рейгар… Рейгар был многим. Слишком многим, боюсь. Но он любил её. — Говорили, что он похитил её, — пробормотал я. — Что её украли. Что она умерла с криком. — Ложь, — сказал Эймон с металлом в голосе. — Ложь, обернутая в горе и проглоченная историей. Он короновал её по собственной воле. Она отправилась в Дорн ради любви, а не в цепях. Они были детьми, пытавшимися переделать мир с помощью поэзии и пророчеств. Твой отец присылал мне письма, много писем. Он был первым из моей родни, кто вспомнил о моем существовании со времен Кровавого Ворона. — Значит, всё, что они говорили, было неправдой, — произнес я. — Вся эта война… — Велась на ложном основании. — Его голос понизился. — А я… я хранил молчание. Когда вороны принесли весть о зверски убитой Элии и её детях, я ничего не сказал. Когда Лианна умерла в родильной горячке, а твое имя было похоронено, я оставался здесь и читал письма. Я говорил себе, что это не моё дело. Я молчал. Его рука все еще лежала на моей щеке. Его дыхание стало тяжелым. — Но это было моё дело. Когда-то я был Таргариеном. Я был кровью дракона. И я позволил моей родне быть растерзанной. Он отнял руку. — Прости меня. Я слишком долго жил среди призраков. — Вы первый, кто увидел меня, — сказал я. — По-настоящему увидел. Остальные догадываются, подозревают или задаются вопросами. Но вы знали. Вы помнили. — Ты не призрак, Джон… или Деймон. Ты — огонь и снег. Ты — лед и пламя во плоти. В этом есть сила. Сила и опасность. Знаешь, тебя хотели назвать Висеньей? Некоторое время мы сидели в тишине. Вороны наверху ворчали, шурша крыльями. — Что вы можете рассказать мне о них? — тихо спросил я. — О Рейгаре? Об Элии? Эймон кивнул. — У Рейгара была душа певца и ум ученого. Ему никогда не следовало становиться воином. Элия… она была розой Дорна, более нежной, чем заслуживал этот двор. Она не была ревнива. Она всё понимала. Она хотела только мира. — Что бы он подумал обо мне? — Думаю… он бы заплакал, — сказал Эймон, — увидев, что из тебя вышло. И думаю, он бы гордился. В тебе его разум, его целеустремленность. Я посмотрел на свои руки. Покрытые шрамами. Огрубевшие. Совсем не княжеские. — Дядя Эймон… — Бедный человек, бедный забытый человек. — Кровь моя… Он обнял меня, и я его в ответ; моя кровь запела, словно нашла давно потерянный уголек. — Посмотри на меня, плачу, как дитя. Он снова замолчал, и я не стал его беспокоить. Его рука тепло лежала на моей. Я пробыл там долго. Достаточно долго, чтобы почувствовать, как солнце смещается за Стену. Достаточно долго, чтобы услышать, как вороны зашевелились от голода. Достаточно долго, чтобы мои слезы высохли. Мейстер Эймон замер, его затуманенные глаза были слегка повернуты к огню. Я подумал, что он задремал, убаюканный воспоминаниями и возрастом. Но когда я шевельнулся, его рука крепче сжала мою. — Есть что-то еще, — сказал он голосом не громче вздоха. — Не так ли? Я кивнул, хотя он не мог этого видеть. Сердце забилось о ребра. — Да, — сказал я. — Есть. Осторожно я полез в сумку на боку, которую хранил завернутой в меха и перевязанной кожаными шнурами. Я развязал их медленными, торжественными движениями. Вынимать это, показывать — казалось нарушением клятвы. Я еще никому об этом не говорил. Даже Роббу. Внутри, укутанное в темную шерсть, лежало яйцо. Я развернул его и положил между нами. Свет камина играл на скорлупе отблесками призрачного красного и полированного черного. Оно было тяжелее, чем казалось. Чешуйки слабо мерцали. Губы Эймона разомкнулись. Дыхание перехватило. — Дракон, — прошептал он. Я ничего не ответил. Сказать было нечего. Он вслепую потянулся к нему. Я направил его руку, пока его пальцы не коснулись скорлупы. От этого прикосновения старик вздрогнул. Не от холода. — Я думал, они все исчезли, — пробормотал он. — Погибли. Прокляты. Затерялись в Валирии или были раздавлены в Летнем Замке. — Одно осталось, — сказал я. — глубоко погребенное под криптой Винтерфелла. спящее. Он благоговейно водил по нему пальцами, словно касался костей бога. — Я видел их во снах. Видел размах крыльев. Видел огонь во тьме. Я не думал, что снова почувствую хоть одного. — Как вы думаете, оно может проклюнуться? — спросил я, не зная, почему мне нужен этот ответ. — Возможно, — сказал он. — А возможно, и нет. Но важно не яйцо. Он полностью повернул голову ко мне. — Важен ты. Ты — дракон, возрожденный в снегу. Ты — уголек, спасшийся из пепла. — Тогда почему мне так холодно? — прошептал я. — Потому что ты еще не горел, — сказал Эймон. — Но ты будешь. Ты должен. Он поднял яйцо обеими руками и прижал его к груди, словно надеясь услышать его забытое сердцебиение. Он вернул его мне с величайшей осторожностью, и я снова завернул его в шерсть и тишину. — Я не знаю, что с ним делать, — признался я. — Я не знаю, кем я должен быть. — Убей мальчика, Джон Сноу. И дай родиться Королю.