Глава 15: Глубина под нами

Глава 15 — Глубина под нами Солнце взошло над Узким морем, точно рваная рана на небосводе. Красный свет залил волны, окрасив утро тихим предзнаменованием. Море дышало медленно и тяжело, перекатываясь под избитым, утыканным стрелами корпусом «Бореальной звезды», и палуба скрипела в такт вздохам воды. Я стоял один на носу, так сильно вцепившись в перила, что костяшки пальцев заныли. Соленый ветер хлестал по лицу, жаля едва затянувшиеся царапины на челюсти и заставляя трескаться запекшуюся кровь в уголке рта. Я не спал. Ни минуты с самого абордажа. Ни секунды с тех пор, как стихли крики и рассеялся дым. Корабль всё еще пах кровью и жженой смолой. Клочья разорванных парусов трепетали на снастях, как раненые крылья. На одной из мачт виднелся зазубренный шрам там, где попал болт. Я до сих пор слышал в голове крики, звон стали, гортанные вопли и тот звук, который издает человек, когда его пронзают мечом в живот. ПТСР… В Вестеросе психологов не найти. Позади меня команда двигалась, словно тени. Никаких криков. Никаких громких приказов. Лишь шорох изношенных сапог по дереву, лязг цепей и шкивов, шепот молитв вполголоса. Большинство из них тоже не смыкали глаз. Некоторые даже не присаживались. Они провели ночь, убирая тела, смывая кровь с досок и латая при свете фонарей то, что можно было заштопать. Теперь они привалились к бочкам или рухнули на бухты канатов; под глазами чернели круги. Те, кто помоложе, снова стали похожи на мальчишек. Те, кто постарше, выглядели так, будто уже умерли, просто еще не заметили этого. За горизонтом они следили внимательнее, чем за своей работой. Они приближаются. Теперь там виднелись две черные точки. Час назад это были лишь пятнышки. Теперь они стали четче, поднимаясь над водой, точно зубы. Галеры. Гладкие, хищные, быстрые. Люди Станниса. Фанатики Красного Бога. Мелисандра, должно быть, самая харизматичная женщина в истории, раз заставила их действовать так быстро. Корабли, преследующие нас, шли за мной. Не за золотом. Не за грузом. За мной. Их весла давали им небольшое преимущество, даже если гребцы измотаны до предела. Ветер дернул мой плащ. Он пах рассолом, кровью и пеплом. Позади раздались шаги. Голос Аррена был тихим, необычно осторожным. — Капитан зовет вас, милорд. Я обернулся. Его нога всё еще была забинтована, но он стоял прямо, взгляд был ясным. Он выглядел старше, чем неделю назад. Как и я. В каюте капитана Трелла стоял густой запах пота и соли — тяжелое зловоние страха, который мужчины пытались скрыть за стиснутыми челюстями и прямыми спинами. Единственное окно освещало стол с картами, бросая на них мерцающие золотые блики. Трелл стоял у окна, заложив руки за спину. Его борода поседела по краям, а лицо осунулось не только от бессонницы. Майлс стоял рядом. Все его тело было покрыто мелкими порезами. Он не позволил лекарю накладывать швы — сказал, что это будет его стеснять. Аррен замер у двери. У него был вид человека, готового к плохим вестям. Трелл не обернулся, когда заговорил: — Они настигнут нас до полудня. — Сколько лиг? — спросил я. — Семь. Может быть, уже шесть. Ветер нам не благоприятствует. И у нас не хватает половины парусов. — Он наконец повернулся, и его голос ожесточился. — Мы обрубили всё лишнее, чтобы облегчить вес. Выбросили ящики за борт. Но этого всё равно мало. — Нам их не обогнать, — прямо сказал Майлс. — И в открытом бою нам не выстоять. — Сколько наших еще могут держаться на ногах? — спросил я. — Двадцать шесть достаточно целы, чтобы махать мечом, — ответил он. — Еще двенадцать будут драться, если прижмет — наполовину ослепшие, наполовину истекающие кровью. Вчера они сражались как волки, но волки умирают точно так же, когда перевес не на их стороне, мой принц. Принц… он начал называть меня так со вчерашнего дня. — А команда? — Измотаны, — сказал Трелл. — И они не обучены для такого. Они будут драться снова, но силы на исходе. У всех нас. Я склонился над столом, прослеживая взглядом по карте. Вокруг нас простиралось море. Ни скал, ни бухт. Негде спрятаться. Аррен заговорил следующим, его голос звучал неуверенно: — Мы могли бы спустить флаг. Притвориться, что сдаемся. Выиграть несколько минут. Может быть, этого хватит, чтобы сократить дистанцию и ударить первыми. Мы могли бы потопить одного удачными выстрелами из скорпионов. Я покачал головой. — Они на это не купятся, — сказал я. — Они видели, что мы сделали вчера. Мы зажгли их корабль, как погребальный костер. Убили больше сотни человек. Теперь они придут голодными. Майлс хмыкнул. — Вы правы, мой принц. В этом море больше не осталось милосердия. Придется долго привыкать к этому титулу. Трелл потер лицо рукой. — Если мы встанем и примем бой — мы трупы. Если побежим — умрем уставшими. Так что у нас осталось, лорд Старк? У вас всегда был в запасе какой-нибудь трюк. Лишняя карта в рукаве; на севере все называют вас умным и хитрым. Есть у вас что-нибудь сейчас? Я посмотрел на него. На них всех. Теперь я был их лордом. Их лидером, их принцем. Именно мое знамя принесло огонь в этот поход, и именно за моей кровью враги гнались по волнам. И у меня действительно была последняя карта. Но это была та карта, которую я не хотел использовать, пока оставался хоть какой-то другой выбор. Это могло навсегда изменить то, как люди будут меня воспринимать. — Может быть, используем доспехи? — предложил Аррен. Он уже догадывался, что я собираюсь попробовать; он был одним из немногих в этом мире, кто знал правду. Носить доспехи в море было безумием, и все это знали. Человек в полной стали превращался в камень с бьющимся сердцем в тот миг, когда касался воды. Ни один моряк, знающий свое дело, не надевал латы на корабле — если только не хотел утонуть, как наковальня. Нагрудники, рукавицы и поножи моих людей были сложены глубоко в трюме, туго привязаны под брезентом и пенькой, подальше от брызг и соли. Только железнорожденные разгуливали по палубе в железе — гордые и настолько же глупые, бросая вызов морю, словно утопление было каким-то знаком почета. Пусть гниют в своих тяжелых гробах. Мы не были утопленными дураками. Нам нужно было выжить в этой войне. — Никаких доспехов, — отрезал я. — У нас есть несколько часов, пока они не подойдут на расстояние полета стрелы. У меня действительно есть последнее оружие. Трелл поднял бровь: — Какое еще оружие? Я замялся и обменялся взглядом с Арреном. Трелл шагнул вперед. — Если у вас есть что-то, что дает нам шанс — хоть малейший шанс — лучше используйте это сейчас. Потому что у нас кончился ветер, кончились уловки и кончилось время. Нас окружают пятеро против одного. Я кивнул. — Я подготовлю всё необходимое, — сказал я. И я вышел из каюты прежде, чем они успели спросить что-либо еще. ---------------------------------------------------------------------------------------- Нижние палубы были холодными и тихими. Здесь время текло иначе. Дерево стонало под каждым шагом, словно корабль помнил каждый груз, который когда-либо нес. Раненые лежали в затененных углах: кто-то в лихорадке, кто-то бормотал, обращаясь к призракам. Я прошел мимо них, сам подобно тени, укутанный в плащ и безмолвный. Мимо столовой, мимо кладовых. К своей каюте. Я снял ключ с шеи. Замок повернулся со щелчком, похожим на звук меча, выходящего из ножен. В каюте было темно и тесно, пахло солью, старым деревом и ламповым маслом. Я запер дверь на засов и выдохнул воздух, который, как оказалось, задерживал всё это время. Сначала снял перчатки — пальцы слегка дрожали, когда пот остывал на ладонях. Я опустился на пол, скрестив ноги; доски скрипнули под моим весом. Призрак бесшумно подошел и сел рядом. Его не нужно было звать. Никогда не нужно. Его мех был жестким под моей рукой, густым и теплым, как снег на сосновых ветвях. Я оставил ладонь на его загривке, вдыхая носом холодный воздух. Боль в конечностях была лишь тусклым фоновым гулом, но я сосредоточился и прошел сквозь нее — к мерному вздоху и выдоху Призрака. Мы уже делали это раньше. На Стене, в ночной тишине, когда безмолвие тянулось часами, а ветер завывал над камнями. Я чувствовал его сны: вздрагивание уха в каком-то далеком лесу, запах зайца, крови и мороза. Тогда это было легко. Просто. Словно опустить руку в прохладную воду. Но в другие разы я заходил слишком далеко. В Волчьем лесу я пробовал птиц: воробьев, ворон и даже сову. Их разум был чуждым, быстрым и холодным, полным острых инстинктов и цветов, которые не были цветами. Однажды я почти потерял себя внутри ястреба, забыв, что значит дышать. В другой раз, с бродячим псом в Кротовом городке, я разорвал связь так резко, что очнулся от рвоты, а из носа пошла кровь. Чем глубже я погружался, тем сильнее стиралась грань. Тем отчетливее я чувствовал, что кто-то наблюдает за мной в ответ. Но здесь и сейчас само море казалось живым под нами, словно нечто огромное и дремлющее ворочалось в его глубинах. Я закрыл глаза. Тьма. Дыхание. Медленный стук собственного сердца. И затем, словно натянутая нить — рывок. Сначала он был слабым. Далеким. Давление на краю чувств, будто что-то массивное шевельнулось в воде в милях под нами. Это не было образом или мыслью, еще нет, но осознанием. Чуждым. Необъятным. Я потянулся навстречу. Соль. Холод. Давление. Затем — звук. Пульсация. Он не был предназначен для ушей. Он отдавался в костях, крови и мыслях — звучный и медленный. Песня без слов. Разум без границ. Где-то далеко под «Бореальной звездой», вне досягаемости весел или солнца, оно двигалось. Старый кит. Я не мог видеть его глазами. Но я чувствовал его — титана, скользящего сквозь черноту, длиннее нашего корабля, тяжелее любого зверя. Его мысли были просты и величественны: голод, миграция, брачные призывы, разносящиеся на лиги и лиги. Память о течениях. Скорбь одиночества. Я коснулся его. И он заметил меня. Кит отпрянул. Его разум ударил по моему, как шторм о скалу. Я вскрикнул, тело дернулось. Из левой ноздри потекла кровь, теплая на верхней губе. Череп горел огнем. Кит давил — сбитый с толку, обороняющийся, разъяренный. Я не был частью его мира. Я был паразитом. Осколком льда, пытающимся укорениться в вулкане. В его мыслях промелькнули вспышки: солнечные лучи, преломляющиеся в волнах; китята, плывущие рядом с матерями; рывок гарпуна и крик другого умирающего гиганта. Кровь в синеве. Крики в бездне. За глазами расцвела боль. Но я не отпустил. Разум кита не был создан для моего. Это был не Призрак — острый и привычный, дикий, но близкий. Это было нечто более древнее, медленное, шире любой мысли. Целый континент инстинктов и памяти. Он не думал словами, не по-настоящему. Его сознание было долгим, непрерывным присутствием, сформированным давлением, тьмой и эхом глубоких вод. Он помнил лед, покрывавший мир, когда он плавал на дальнем севере, и тепло крови под ним. Он видел сны пульсациями — ритмами сонара и океанскими приливами, где каждый удар был предложением, а каждое течение — вопросом. И он сопротивлялся. Даже после того, как я проскользнул сквозь его защиту, как игла в плоть, он свивался и напрягался вокруг меня — неуверенный, прощупывающий. Его замешательство стало острым, едким. Он знал, что я не настоящий. Не правильный. Я был эхом в его черепе, незваным гостем, сшитым из костей, жара и поверхностного света. Мне не было места в море. Мне не было места в нем. Кит совершил рывок в сторону — не телом, а волей. Он попытался извергнуть меня, не со злобой, а так, как тело отторгает занозу. Тогда я почувствовал его мощь — медленную титаническую силу существа, никогда не знавшего страха. Он обрушился на меня, как лавина из воспоминаний, погребая мои мысли под древним весом. Мое имя мерцало. Чувство собственного «я» истончалось. Джон Сноу, Деймон Таргариен… кто это такие для бездны? Он пытался задушить меня своим ритмом. Утопить. Не по злобе — просто инстинкт. Защита. Я цеплялся за себя зубами, кровью и памятью. Улыбка женщины, чье имя я уже не помнил. Учеба в классе. Винтерфелл. Нед. Робб. Призрак. Мой разум гудел, как треснувший колокол. Боль пульсировала за глазами. Свежая струйка крови сбежала из левой ноздри к подбородку. Конечности онемели, позвоночник заледенел. Где-то там мое тело содрогалось на полу, легкие судорожно хватали воздух. Но здесь, внизу, я всё еще был во тьме, дрейфуя на грани бытия. Сердце кита — это бой барабана. Его мозг — песня в раскатах грома. Он снова попытался оттолкнуть меня, показывая образы не как символы, а как истины: мертворожденный китенок; кружащие огромные акулы; сеть с зазубренными крючьями; крик сироты. Его боль не была яростью. Она была стихией. Глубоководным горем. И кит не понимал. Но он узнал во мне что-то — не родство, а отчаяние. То, что мы оба движемся к цели, которая не принадлежит нам до конца. И тогда, стеная самой глубиной своих костей, он позволил мне остаться. Я всё еще чувствовал Призрака — твердого, стоящего рядом, дающего мне опору, привязь к самому себе. Джон Старк. Нет, не просто Джон Старк. Теперь я был кем-то иным. Королем Оборотней. Я снова потянулся к нему — не силой, а знанием. Я предложил не господство, а цель. Не голод, а понимание. Общего врага. И медленно… кит уступил. Давление ослабло. Разум открылся — не настежь, но достаточно. Достаточно, чтобы нить мысли проскользнула внутрь. Достаточно, чтобы я надел его облик, как вторую кожу. Я вошел. Я не открывал глаз. Не мог. Каюта, корабль, мир людей — всё исчезло. Теперь я был под всем этим. ---------------------------------------------------------------------------------------- Вода давила на меня со всех сторон — невероятно холодная, но больше не причиняющая боли. Это было похоже на то, как если бы я надел на себя море. Я был длинным, бесконечно длинным, моё тело колыхалось в древнем ритме. Моя кожа была толстой, покрытой шрамами, серо-голубой. Пасть — словно пещера, легкие — два огромных зала. Я нырнул. Наверху «Бореальная звезда» проплыла мимо, как детская игрушка, подпрыгивая на течениях. Внизу я двигался с весом и грацией, которых не дано познать ни одному человеку. Мое сердце билось медленно. Моя кровь пела песнь веков. Я развернулся. Вон они, вражеские корабли. Две тени, отпечатавшиеся на фоне морского дна. Их весла прорезали в глубине белые следы. Я видел в них не угрозу, а помеху — чужеродные формы, давящие на мой мир. Я чувствовал гул их килей. Суету людей наверху, их мелкие движения, похожие на возню муравьев на обломке дерева. Я рванулся вверх, ровно настолько, чтобы начать подъем к ним. Ни один звук не выдал моего пути. Ни рева, ни предупреждения. Только песня, что всё еще жила во мне — теперь это была моя песня, эхом разлетающаяся в воде. Нота скорби и возмездия. Зов, который не способен услышать человек. В каюте мое тело содрогалось. Пот пропитал рубаху. Кровь размазалась по верхней губе и подбородку. Дыхание было прерывистым и неглубоким. Призрак тихо заскулил и лизнул мою руку. Я не шевелился. Я всё еще был с ним, всё еще был частью гиганта внизу. И он ждал меня. Я отдал ему единственную команду. Всплывай. ---------------------------------------------------------------------------------------- Сначала до меня донеслись крики — приглушенные, панические, они впивались в доски палубы, словно когти, скребущие по дереву. Мои глаза распахнулись. Тело забилось в конвульсиях, когда я вырвался из разума кита — ощущение было такое, будто я рухнул с вершины горы обратно в собственную плоть. Я судорожно хватал ртом воздух, размахивая руками; по лицу текла горячая кровь. Деревянный пол моей каюты казался неправильным: слишком тесным, слишком сухим, слишком реальным. Череп раскалывался так, будто его разрубили пополам. Я заставил себя сесть. Фонари над головой бешено раскачивались. Ладони стали скользкими от пота. Призрак рядом со мной издал низкий, тревожный скул; его загривок стоял дыбом, а глаза были устремлены на лестницу. На палубе кто-то закричал: «Там что-то в воде!» Ноги едва слушались. Я пошатываясь поднялся по узкому трапу, и каждая ступень была сродни битве. Дверь распахнулась, впуская свет — слишком яркий, обжигающий после бездны. Люди бегали, кричали, указывали пальцами. А затем море вдали взорвалось. Оно взметнулось вверх со звуком грома, обретшего плоть; исполинский вал вздыбился, словно из-под воды извергалась гора. Соленые брызги взлетели высоко в небо, мерцая в лучах кроваво-красного рассвета. А в самом центре этого хаоса возникла тень. Громадная. Черная. Извивающаяся. У ближайшей галеры, гладкой и бронированной, не было времени даже на разворот. Тварь поднялась прямо под ней и разнесла судно в щепки, как ребенок ломает игрушку. Корабль переломился надвое с оглушительным треском, швыряя людей в воздух. Одна половина взлетела к небу и тут же была утянута вниз с неестественной скоростью. Весла лопались, как прутики. Море проглотило её целиком. Вторая половина закружилась на месте: мачта сломана, палуба превращена в руины. Люди кричали. Кто-то пытался плыть. Другие исчезали, затянутые под волны чем-то совершенно невидимым. На мгновение море вскипело от обломков и крови. А затем наступила тишина. Я рухнул на колени на палубе «Бореальной звезды», грудь тяжело вздымалась, руки тряслись. Из носа всё еще обильно текла кровь. Она капала на доски, точно чернила из разбитого пера. Вой Призрака отозвался в моем сознании — далекий, но уверенный, нить, привязывающая меня к самому себе. Я вцепился в неё. Вокруг воцарилось безмолвие. Капитан Трелл застыл у штурвала, разинув рот. Сир Майлс обнажил меч, но теперь медленно опускал его, словно пробуждаясь от сна. Матросы вцепились в канаты и снасти, бледные, с вытаращенными глазами. Соль застыла на их лицах, как слезы. А вторая галера, уцелевшая, уже разворачивалась. Я смотрел, как она резко забирает влево, распуская паруса и отступая, словно побитый пес. Она бежала к горизонту; над её кормой тянулся дым, а люди лихорадочно суетились, пытаясь набрать ход. Аррен опустился рядом со мной, подхватив за плечо. Его здоровая рука крепко сжала меня. — Джон! Семеро преисподних, ну и вид у тебя… — Он осекся. Сглотнул. — Что это было? Ты в порядке? Я взглянул на него, часто моргая. Его лицо было испачкано сажей и солью, глаза покраснели. Он выглядел как все здесь: изнуренным, ничего не понимающим, боящимся произнести вопрос вслух. — Я в порядке, — прохрипел я. Мой голос не был похож на мой собственный. — Просто… устал. Я осторожно убрал его руку. Он помедлил, но спорить не стал. Остальные не двигались. Они смотрели на море так, будто оно могло взорваться снова. — Гнев морского бога, — прошептал кто-то. — Не бога, — пробормотал другой, дрожа всем телом. — Это был принц… — Оно пришло за ними, — сказал Трелл сорвавшимся голосом. — Не за нами. Оно знало. — Оборотень, — эхом разнесся шепот. Все взгляды медленно обратились ко мне. Я почувствовал тяжесть их взоров. Люди, видевшие, как я истекаю кровью в бою, беспрекословно исполнявшие приказы, теперь смотрели на меня как на незнакомца. В их глазах застыл благоговейный ужас. По мне пробежала дрожь, не имеющая отношения к холоду. Я медленно поднялся. Конечности всё еще казались чужими, более тяжелыми, чем должны быть, словно часть меня не до конца вернулась из бездны. Воздух казался слишком разреженным. Палуба уходила из-под ног, хотя море снова было спокойным. Я шагнул к борту, и меня вывернуло наизнанку. Вода внизу успокоилась, хотя обломки всё еще плавали по широким кругам: щепки, куски обшивки, клочья парусины и — тут и там — тела. Какие-то целые. Какие-то нет. Оторванная рука проплыла мимо «Бореальной звезды», пальцы всё еще сжимали древко копья. Кит ушел, погрузившись обратно в пучину. Я больше не чувствовал его. Но что-то внутри меня всё еще слабо вибрировало, как камертон, по которому сильно ударили и отложили в сторону. Его песня медлила. Аккорд, застрявший в костном мозге. Я склонил голову к морю. — Спасибо, — прошептал я. Бриз подхватил слово и унес его прочь. Позади меня матросы снова начали двигаться — медленно, осторожно, как люди, пробуждающиеся от кошмара. Они отводили глаза от моря. Но не от меня. Аррен всё еще был рядом, теперь он молчал. — Ну… в конце концов, ты действительно можешь использовать это в битве, прямо как в легендах, — наконец произнес он так тихо, что слышал только я. Я не ответил. Аррен, Серен, Корт и Сэм были единственными живыми людьми, знавшими о моих экспериментах с оборотничеством. Я хотел убедиться, что это безопасно, прежде чем рассказывать Роббу — я был уверен, что, узнай он об этом, он бы проводил в шкуре волка больше времени, чем в человеческой. Что я мог им сказать? Что я украл разум зверя? Что заставил его убивать? Что я танцевал в его шкуре, носил его плоть, пробовал течение языком, который не был моим? Что часть меня уже тоскует по тяжести воды? Вместо этого я сказал: — Мы живы. Это всё, что имеет значение. Он медленно кивнул. Они не понимали. Но они видели. ---------------------------------------------------------------------------------------- Ночь опустилась мягко, точно пепел. «Бореальная звезда» уверенно шла по спокойной воде; её паруса налились и раздулись, поймав ветер, которого прежде не было. Стояла тишина — не та тяжелая, полная страха тишина людей, ожидающих нового нападения, а глубокий покой. Словно само море затаило дыхание. Никакие паруса нас не преследовали. От вражеского корабля не осталось и следа, кроме щепок в кильватере и памяти о криках. Какое-то время я стоял на палубе, наблюдая, как лунная дорожка рябит на воде, точно серебряные царапины на грифельной доске. Море простиралось во все стороны, широкое и неподвижное. Только Призрак был рядом — молчаливый, теплый. Он ни на миг не сворачивал взгляда с волн. Когда я наконец спустился вниз, то застал Трелла и Аррена в каюте капитана; фонари горели тускло. На столе между ними стояла бутылка темного мирийского вина — откупоренная и наполовину пустая — и три разные кружки. Сначала я молчал. Просто сел, медленно, словно мое тело вспомнило, что оно снова сделано из плоти. Трелл налил мне, не спрашивая. Я взял кубок, хотя пить не стал. Аррен подался вперед, уперев локти в колени. Лицо его было осунувшимся, но взгляд — твердым. — Уже несколько часов ни одного паруса, — сказал он. — Море пусто. Ветер теперь за нас. Трелл кивнул. — С таким темпом мы будем у Пасти через четыре дня. — Возвращаемся в Белую Гавань. Я пригубил вино. Оно обожгло горло. Это было хорошо. Мне нужно было снова почувствовать что-то реальное. — И что тогда? — спросил Трелл, глядя на меня. — Узнаем, что произошло, — тихо ответил я. — С лордом Старком. С королем. С королевством. Оба мужчины на мгновение замолчали. Снаружи корпус судна тихо поскрипывал на переменчивой воде. Где-то наверху матрос кашлянул, и на него тут же шикнули. Когда Трелл наконец ответил, его голос был низким. — О тебе говорят. Люди. Я поднял глаза. Это звучало не к добру. Должно быть, мое лицо что-то выдало, потому что он пояснил: — Не со страхом. С почтением. Аррен хмыкнул, но в этом не было насмешки. — Некоторые думают, что ты призвал кракена — будто они, мать их, кита не видели. Другие говорят, что ты молился, и боги ответили. Один клянется, что видел, как твои глаза стали белыми за мгновение до того, как зверь поднялся. Один из них был прав. Трелл внимательно наблюдал за мной. — Я когда-то служил под началом твоего дяди. Брандона Старка. Он бы только посмеялся над такими разговорами — призраки, великаны, оборотни… Но не сейчас. Не после сегодняшнего. — Я не просил об этом даре, но я использую его в полной мере. Даже если меня назовут чернокнижником, — сказал я. — Используй сколько влезет, лишь бы это спасало наши задницы, — согласился Трелл. — Жаль, что вторая галера ушла, теперь пойдут слухи о том, что здесь случилось. — Мы перебили три сотни людей Королевского флота; нам конец… — пробормотал Аррен. Я перевел взгляд на иллюминатор. Море за ним теперь было абсолютно черным — чистым, глубоким и непостижимым. Тонкая полоска луны окрашивала поверхность серебром, но свет её достигал лишь границ видимости. — Я не знаю, что ждет нас в Белой Гавани, — сказал я. — Но мы не пойдем туда вслепую. Пришвартуемся тихо. И постараемся разузнать как можно больше. Трелл торжественно кивнул: — Слушаюсь, мой принц. Еще один называет меня так, боги… Аррен долил вина в свою кружку и кивнул в мою сторону: — А ты, Джон? Что, если они попытаются нас схватить? Я встретил его взгляд. — Я Старк, — произнес я, и это имя всё еще непривычно ощущалось на языке, — по крови и по закону. Это не изменилось. Даже если мое имя стало другим, ни один северянин не посмеет остановить нас. После этого мы сидели в тишине. Больше не было разговоров ни о китах, ни о битвах, ни великих клятв. Просто трое мужчин в комнате, освещенной маслом и тенями, плывущие сквозь ночь к земле, которая, возможно, их больше не узнает. Заметка на будущее: в следующее плавание взять побольше виски. ---------------------------------------------------- Свеча догорала, бросая длинные тени на карту Вестероса, расстеленную передо мной. Её края закрутились от соли и сырости, чернила рек выцвели от долгих ночей изучения. Но линии всё еще были там: каждая гора, каждый берег, каждый замок, о которых я когда-то читал в пыльных томах, теперь стали местами, с которыми мне придется считаться. Я сидел один в каюте, сгорбившись над пергаментом; руки ныли. Перчатки лежали рядом, отброшенные в сторону, а мех Призрака касался моего бедра — спокойный, теплый, дающий опору. Мне это было нужно. Он был мне нужен. Снаружи море шептало о древних временах, но мои мысли были прикованы к земле впереди. Времени на праздные раздумья не оставалось. Я снова макнул перо в чернила и начал писать второе письмо. Закодированное, разумеется. Мы подготовились к этому: шифр, основанный на древних наречиях и скрытых закономерностях, путаница рун и глифов, которые могли прочесть лишь несколько человек на Севере. Сиру Корту, исполняющему обязанности главнокомандующего силами Ров Кейлин: Привести земли в состояние полной боевой готовности. Код «Красный». Приказываю немедленно увеличить набор войск в четыре раза. Привлекайте все источники: титулованных рыцарей, межевых рыцарей, вольных всадников, вторых сыновей. Где нужно — предлагайте землю. Больше монет и поощрений, распространите весть по всему Северу. Не гоните отчаявшихся. Отчаяние делает людей голодными, а голод можно превратить в дисциплину. Расширить обучение. Подъем на плацу на рассвете, тренировки до ночи. Я хочу, чтобы каждый новобранец мог пройти двадцать лиг в полном снаряжении и держать стену щитов в ветер и дождь. Используйте ветеранов для инструктажа и платите им щедро. Грядет война. Рука затекла. Я растер пальцы, размял шею и перешел ко второму письму. Серену, Верховному стюарду и Сэмвеллу Тарли: Продолжайте укрепление Рва. Внешняя стена должна быть закончена до конца луны. Ройте рвы и ставьте заточенные колья в окрестностях привратных поселений. Расширьте складские помещения. Начните запасать соленое мясо, зерно, рис, чистую воду. Удвойте объем зернохранилищ. Ожидайте наплыва беженцев из Речных земель и с Перешейка. К вам прибудут дружины домов Сервинов, Таллхартов, Мандерли, Дастинов и, возможно, других. Подготовьтесь к их приему. Они должны прибыть в порядок, а не в хаос. Стройте палатки, ройте отхожие места, организуйте для них лагеря. Вы будете слышать обо мне разные вещи. Я лишь прошу вас доверять мне. Я прижал перстень с печатью к воску — пока еще не трехглавого дракона. Я откинулся на спинку стула, закрывая глаза. Роберт мертв, я был в этом уверен. Станнис — человек долга, он бы никогда не объявил себя королем, будь брат жив. Король, чей пьяный смех когда-то наполнял Великий чертог Винтерфелла, теперь лежал холодным под красным сукном. Я всё еще помнил, как его рука сжала мое плечо в тот день во дворе — грубая и тяжелая, пахнущая вином. Интересно, как он умер. И если Станнис Баратеон уже гоняется за драконами по морю, значит, королевство начало распадаться. Мелисандра как-то сообщила ему. Дошли ли вести обо мне до столицы? Что, черт возьми, там происходит? Свеча на столе догорала — теперь это был лишь огарок, слабо вспыхивающий при каждой качке. Я сидел в тишине, упершись локтями в дерево и сложив пальцы у губ, глядя на карту Вестероса, которая отказывалась отвечать на вопросы, кричащие в моей голове. Что случилось в Королевской Гавани? Я сотни раз прокручивал тот пир в памяти. Пьяное благословение Роберта, вино, звон кубка из рога оленя о каменный пол, когда король объявил меня Старком. Я думал, что выигрываю время. Думал, что узаконенное имя станет щитом. Жив ли Нед? Боги, если бы я был быстрее… Я откинулся на стуле, потирая виски. Я всё еще слышал голос отца — голос Неда, ровный, тихий, благородный до самого конца. Тем последним утром он смотрел на меня с затаенной тяжестью в глазах. Если он выступил против Серсеи без защиты Роберта, город поглотил его целиком. Если он пренебрег моими предупреждениями и с самого начала доверился Бейлишу — он мертв. А девочки? Санса, слишком близкая к королеве, слишком мягкая для дворцовых гадюк. Арья — острая и яростная, но всё еще ребенок. Бран — всего лишь мальчик, но такой храбрый. В безопасности ли они? Живы ли вообще? Я не знал. И это грызло меня изнутри. Я снова коснулся запечатанных писем, проводя пальцем по воску. Ров Кейлин, Винтерфелл. Приказы к войне, к осторожности, к молчанию. Я не назвал своего имени, только инструкции. Набирайте людей. Укрепляйтесь. Будьте готовы. Не верьте слухам. Бастард становится принцем. Сын Рейгара Таргариена жив. Один был раздавлен в Красном Замке еще младенцем. Другой жив, выращен на Севере, укрыт волчьей шкурой, прячет пламя под льдом. Поймет ли Робб? Станет ли он рядом со мной или будет смотреть через поле битвы, полный сомнений? Почему я так долго тянул, прежде чем рассказать ему? Мои причины теперь казались такими глупыми… А что лорды Севера, Долины, Речных земель? Увидят ли они в моем лице законного наследника? Или второе пришествие Безумного Короля? Моя кровь была не просто правдой — она была оружием. А обнаженное оружие уже нельзя просто так вернуть в ножны. Я медленно поднялся; дерево застонало под моими сапогами. Свеча в последний раз вспыхнула и погасла. В темноте я подошел к маленькому иллюминатору и взглянул на звезды. Спокойное море. Тихий ветер. Снаружи палуба поскрипывала под моими ногами, когда я вышел в лунный свет. Призрак следовал за мной, его белая шерсть почти светилась под звездами. «Бореальная звезда» теперь скользила как во сне: ветер в спину, полные паруса, киль рассекает безмятежное море, которое казалось почти благодарным за ту кровь, что оно приняло. Ни единая рябь не нарушала темноту. Воды затаили дыхание. Люди спали под палубой, но сон их не был легким. Кто-то молился. Кто-то точил клинки с затравленным взглядом. Я слышал, как они шепчутся о морских богах и китах, о том, что поднялось из бездны. Когда они смотрели на меня, они больше не видели просто лордлинга в чужих доспехах. Слухи о том, кто я такой, разошлись, и теперь они видели принца, командира. И когда я повернулся к кровати, а Призрак замер рядом, я поймал свое отражение в стекле фонаря. В лунном свете мои глаза мерцали фиолетовым.