Глава 16: Снег и Соль

Глава 16 — Снег и Соль Мы вошли в Белую Гавань под небом цвета старого железа. Ветер дул ровный, холодный и неприветливый; собирался дождь. Соль осела на всём: на моих губах, на плаще, на дереве под сапогами. Но под этим привычным запахом я чувствовал гарь. Я стоял на носу корабля, когда мы проходили мимо Маяка Мермана. Его пламя всё ещё горело — золотой отблеск в серой мгле, — но даже оно казалось приглушённым. В гавани было меньше кораблей, чем обычно, а на пристанях — больше солдат, чем мне бы хотелось. И это были не рыцари Мандерли, а необстрелянное ополчение: мальчишки и старики в разномастных доспехах, стоявшие по стойке смирно, чтобы скрыть свой страх. Мобилизация. Знамена созваны. Я натянул капюшон пониже и положил руку на спину Призрака. Тот низко зарычал, но остался рядом. Он тоже чуял это — напряжение в воздухе, настороженность. Город к чему-то готовился. Они ещё не знали, к чему именно. Как и я. Аррен подошел и встал рядом. — Нас скоро узнают, — сказал он. — Носишь ты герб или нет. Лютоволка трудно не заметить. — Я здесь не для того, чтобы прятаться, — ответил я, хотя мой голос прозвучал глухо даже для меня самого. — Пусть люди навострят уши и разузнают, о чём толкуют на улицах. С глухим скрипом опустили сходни, и я сошел на берег, тяжело ступая сапогами по мокрым доскам причала. Призрак последовал за мной, а наша стража пристроилась позади. Ожидавшие солдаты не шелохнулись, по крайней мере, не сразу. Один сотворил знак Семи. Другой уставился на лютоволка на моем плаще так, будто тот мог спрыгнуть и укусить его. — По приказу сира Марлона Мандерли, — произнес седобородый сержант, — вы должны проследовать в Новый Замок. Оружие держать в ножнах. — Его взгляд скользнул к Призраку. — Насчёт этого зверя, полагаю, обещаний не будет. — Он кусает только Ланнистеров, — сказал я. Шутка не удалась. Впрочем, я и не пытался шутить. Я видел, как сузились их глаза — что бы ни случилось, это было связано с Ланнистерами. Будто в этом когда-то были сомнения… Нас повели через гавань в город. Белая Гавань казалась живой, но не той жизнью шумного порта, что прежде. Это была жизнь чего-то, копошащегося под землей. Кузницы ревели огнем. Я видел фургоны, груженные рыбой и ячменем, катившиеся вглубь страны. На площади мальчишки тренировались с деревянными копьями, выкрикивая ритмичные кричалки. И на каждой третьей двери висело новое знамя: некоторые — с серебряным волком Старков. Люди провожали нас взглядами. Они не приветствовали нас криками, но и не плевали вслед. Большинство просто долго и пристально смотрели на волка подле меня. Одна женщина, старая как сами холмы, опустилась на колени возле своей пекарни, чтобы смести пепел. Увидев меня, она замерла. Я заметил, как её взгляд метнулся к Призраку, а затем к моему лицу. Она кивнула один раз, медленно и торжественно, будто вспоминая кого-то давно умершего. А затем мы пересекли Волчий мост. Река внизу казалась черной в тусклом свете. Вода была быстрой, мощной — её поток питали тающие снега с северных холмов. Я замер на гребне моста и оглядел город. Отсюда Белая Гавань раскинулась, подобно уставшему великану. Причалы полны, башни начеку, улицы слишком тихи. Аррен встал рядом, ожидая. Я посмотрел на лютоволка, вышитого на моем плаще. Я носил его всю жизнь. Даже тогда, когда мне это не дозволялось. Знак имени, с которым я не родился, но которое заслужил. Или украл. Или и то, и другое сразу. Что они сделают, подумал я, когда узнают, что ещё я ношу под этим плащом? Мы прошли под воротами Нового Замка, по бокам которых высились башни из бледного камня. Гвардейцы в зеленых цветах Мандерли следили за нами настороженными глазами. Надвратная башня поглотила нас целиком — холодная, тесная, пахнущая сырым камнем. Мои шаги эхом отдавались по лестнице, ведущей в главный зал. У узкой оконной щели я снова помедлил. Внизу город продолжал свою тихую подготовку. Фургоны. Дым. Знамена. Так выглядит война до того, как затрубят рога. Я положил руку на край окна, чувствуя, как холод просачивается сквозь камень. Я перевернул руку и посмотрел на свои пальцы — твердые, в перчатках, мозолистые. Они держали сталь, резали кость, подписывали приказы. Они ломались, кровоточили и горели. Но кровь в них теперь была иной, верно? Не просто Старк. Не просто Сноу. Пойдут ли они за Таргариеном в волчьей шкуре? Преклонят ли колени перед именем, что когда-то сжигало их замки и водило драконов над их полями? Именем, что заживо сожгло их прежнего лорда? Одна истина за раз. Я опустил руку и повернулся к залу. Мне всё ещё предстояло завоевать союзников. Задать вопросы. Написать письма. И хранить секреты — пока что. Уаймена мне бояться нечего. --- В зале Нового Замка пахло солью, старым деревом и воском. Здесь было тише, чем я ожидал. Ни музыкантов, ни сплетничающих в нишах придворных, ни лязга доспехов свиты. Только долгое эхо наших шагов под сводчатыми балками и выцветшими знаменами дома Мандерли. В очаге потрескивал одинокий огонь. Все остальное было камнем и тишиной. Лорд Виман Мандерли ждал меня. Он сидел на своем высоком стуле, словно высеченная глыба: огромный, бледный, с белой бородой, ниспадающей на грудь, точно морская пена. Его свита была распущена, за исключением одного рыцаря у стены и худого человека в мейстерских цепях, который то и дело поглядывал на меня так, будто я в любой момент мог выхватить клинок. — Джон Старк, — произнес Виман медленным, но весомым голосом, подобно приливу, стачивающему камень. — Или мне стоит говорить… Джон Таргариен? Я низко поклонился. — «Старк» подойдет, лорд Виман. Он изучал меня в молчании. Я видел разум за этими глазами — острый, взвешивающий, мерящий. Его не обмануть титулами или плащами. — Ты прилетел на темных крыльях, — сказал он наконец. — И вороны принесли слова еще темнее. Он жестом велел рыцарю и мейстеру выйти, и только когда дверь защелкнулась, заговорил снова. — Три дня назад к нам прилетел ворон из Королевской Гавани. Черное крыло, красный воск. На печати был золотой лев, а под ней нацарапано имя мальчишки. — Джоффри Баратеон. — Король Джоффри Баратеон, — поправил он меня. Он кивнул, его губы сжались в суровую линию. — В письме твой отец объявлен изменником короны. Эддард Старк обвиняется в заговоре с целью посадить на Железный трон претендента из Таргариенов. Ворон называет это гнуснейшей изменой, именуя его клятвопреступником, узурпатором и заговорщиком. Он позволил словам повиснуть в воздухе, словно петлям, готовым сорваться с виселицы. У меня перехватило дыхание. — А мой отец? — спросил я. Голос подвел меня, прозвув хрипло. — Он… жив? Виман впервые отвел взгляд. — Точных вестей нет. Одни говорят, он признался. Другие — что сопротивлялся. Ходят слухи, что его зарезали на улице, как простого вора. Под этой байкой нет подписи, но… Он не закончил. В этом не было нужды. Я сжал кулаки под столом. Мне хотелось кричать, вскочить, проклясть мальчика-короля, сжечь дотла каждый замок на юге. Но я сдержался. Я проглотил этот огонь. Ярость сейчас ничему не послужит. Не пока я не узнаю больше. Не пока все фигуры не лягут на доску. — Мы точно знаем, что в Королевской Гавани пролилась кровь. В письме говорилось, что Ренли Баратеон пытался совершить переворот против мальчика-короля и с треском провалился. По всему городу были видны пожары. — А остальные? — спросил я. — Мои братья и сестры? Арья? Бран? Санса? Виман медленно и торжественно покачал головой. — О них ни слова. В письме говорится только о предательстве лорда Эддарда. И о тебе. Его глаза впились в мои. — Там сказано, что Север должен доказать свою верность. Что Робб Старк должен скакать на юг, преклонить колено и доставить голову Джона Уотерса в качестве доказательства преданности. Последовавшая тишина вовсе не была тишиной — это был гром, натянутый до предела. Я чувствовал его ребрами, зубами. Так вот какова их игра. Они знали. Каким-то образом они узнали, кто я такой, или думали, что знают. Шепот достиг двора, проскользнул через «пташек» Вариса или сальные пальцы Мизинца. Или, возможно, смерть Роберта заставила их действовать раньше, чем они планировали. Какова бы ни была правда, это уже не имело значения. Ловушка захлопнулась. — Есть вести о том, как умер король Роберт? — Никаких. Ходят слухи, что его отравили. Я гадал, как всё развернулось в Королевской Гавани. Ренли выбрал момент хорошо, даже слишком. Турнир еще не закончился, половина молодежи Юга была пьяна или грезила о славе — у него были люди в городе, знаменосцы и потенциальные герои с клинками вблизи Красного Замка. Я представлял, как они штурмуют ворота в шелках и позолоченных кольчугах, убежденные, что их правое дело будет сиять ярче стали. Но перевороты не выигрываются зрелищностью. Они выигрываются расчетом времени, безжалостностью и волей довести дело до конца прежде, чем кто-либо поймет, что оно началось. Если Ренли заколебался, если его союзники дрогнули… тогда Простору и Штормовым землям залы Красного Замка показались куда холоднее, чем они ожидали. А если он проиграл… тогда храни их Боги. — Они намерены использовать мое имя, чтобы сломить Север, — сказал я. — Да, — подтвердил Виман. — Призрак, которого можно обвинить. Дракон, на которого можно охотиться. Я медленно встал и подошел к высокому окну позади его кресла. Море за ним было серым, бесконечным. Призрак зашевелился рядом со мной, но не зарычал. Даже он казался притихшим. Я прижал пальцы к холодному стеклу. — Если я пойду на юг, — тихо проговорил я, — они меня убьют. — Да. — Если останусь здесь — они пойдут войной. — Они уже идут, парень. Я повернулся к нему. — Вы верите тому, что они говорят? Что я какой-то претендент? Ложный принц, с драконьей кровью? Великая бровь Вимана нахмурилась. — Я верю вот во что: ты сын Эддарда Старка во всём, кроме имени. Ты говоришь как он. Ты несешь ту же ношу, что и он. Но я также знаю приметы. Шепотки. Красоту Валирии в твоем лице. Сухое тело. Фиолетовый блеск в твоих глазах, когда свет пламени падает на них определенным образом. Он наклонился вперед, положив руки на резные подлокотники кресла. — Так скажи правду, Джон Старк. Ты тот, кого они боятся? Я долго не отвечал. Затем я вдохнул и позволил завесе пасть. — Мое имя Деймон Таргариен, сын Рейгара и Лианны, — произнес я. — Я родился в тени восстания Роберта, спрятанный на Севере лордом Эддардом, чтобы спасти мою жизнь. В моих жилах течет кровь дракона, да. Но я также и от волка. И я клянусь вам обоими именами: я отомщу за своего отца Эддарда Старка и верну своих братьев и сестер. Огнем и Кровью я принесу им зиму, если они посмели тронуть их. Он на мгновение закрыл глаза. Затем снова открыл их. Я встретил его взгляд — твердый и непоколебимый. — Вы хотите знать, бастард ли я, рожденный от насилия? Стыд ли я двух великих домов, связанных грехом? Его челюсть сжалась, но он промолчал. — Это не так, — отрезал я. — Это правда. По крайней мере, та правда, которую мне открыли. Глаза Вимана сузились, он ловил и взвешивал каждый слог. — Лорд Эддард сказал мне, — продолжал я ровным голосом, — что Рейгар и Лианна тайно обвенчались. Были свидетели, но сейчас они все мертвы. Был ли этот брак законен в глазах Веры, я сказать не могу. Но они были связаны не силой, а выбором. Она любила его. Чего я не знаю, так это почему королевство так и не узнало об этом. Почему они никому не сказали. У меня была догадка. Но это не та история, которую я поведал бы миру, даже Виману. Она не была достаточно чистой. Не острой, как меч, не святой, как пророчество. Но я чувствовал её правдивость всем нутром. Всё началось, когда они сбежали. Лианна, дикая, неистовая и юная, спасающаяся от брака с человеком, которого она видела пьяным скотом и которого никогда бы не вытерпела. И Рейгар… Рейгар, который пел о судьбе и гибели, охотился за призраками в книгах, убежденный, что рожден спасти мир. Идиот. Может, он и любил её. А может, она просто была ему нужна. Волчица, чтобы скрестить её с кровью дракона и создать дитя, обещанное звездами. Они поженились, я думаю. Но затем Эйрис потерял те крохи рассудка, что у него оставались. Он сжег Старков и призвал бурю. Мой дядя умер в криках, и война пала огнем. В этом пепле Лианна, должно быть, увидела, что она потеряла: брата, отца. Она хотела вернуться. В этом я был уверен. Иначе всё не имело смысла. Но Рейгар… Рейгар не пустил её. Потому что теперь она была частью пророчества. Деталью в его великом замысле. Вот во что я верю. Единственный иной вариант — если они всё же посылали воронов о своем браке, о её безопасности, о правде. Но почему тогда ни один не достиг цели? Но это не та правда, которую я произнесу вслух. Ибо никто не пойдет за бастардом, рожденным из трагедии и неудачи. Никто не преклонит колено перед разбитой историей любви. — Правда. Наконец-то. — Он не улыбнулся. — Вы поставили меня в трудное положение, принц Деймон. Или Джон. Или оба сразу. У Мандерли долгая память и еще более длинные счета. Мы уже однажды преклоняли колено перед Эйгоном. Мы теряли сыновей под его знаменами — и под вашими. Теперь львы требуют вашу голову. — Я не буду заставлять вас выбирать, мой лорд, — сказал я. — Но когда вы выберете, знайте: я никогда не склонюсь перед Джоффри Баратеоном. И я не позволю Северу истекать кровью из-за лжи. Мой дядя скрывал мою личность, опасаясь за мою жизнь, и, как видно, не зря. Виман Мандерли вздохнул — звук был похож на рокот моря по камням. Некоторое время он молчал. Он смотрел на меня так, как старый моряк смотрит на море перед бурей — молчаливо, тяжело, словно ожидая, что в глубине зашевелится нечто древнее. Затем он откинулся на спинку кресла, старое дерево заскрипело под его тяжестью, и задал вопрос, который, я знал, последует. Я позволил тишине подышать еще немного, а затем выложил остальное. — Если то, что вы говорите, правда, тогда война… — пробормотал он. — Война была построена на лжи, по крайней мере, та её часть… Я кивнул. — Да. Эйрис был чудовищем, которого нужно было свергнут, но мой отец им не был. Десятки тысяч погибших. Сожженные дома. Нарушенные клятвы. И всё из-за сказки, сплетенной теми, кто ненавидел драконов. Он закрыл глаза и прошептал молитву. Затем медленным, почти церемонным жестом он потянулся к серебряному колокольчику на столике и позвонил один раз. Вошла служанка — тихая девушка с опущенными глазами. Виман просто сказал: — «Северный огонь». Минуту спустя она вернулась с темной бутылкой северного виски и двумя толстостенными стаканами. Виман налил обоим и пододвинул стакан мне. — За богов и призраков, — произнес он, поднимая свой. — И за правду, какой бы запоздалой она ни была. Мы выпили. Огонь потек по моему горлу, как расплавленное золото, но я не закашлялся. Он тоже. — Если бы Юг узнал… — хрипло сказал он, глядя на пламя. — Если бы Север узнал… — Они узнают, — ответил я. — Но не сейчас. Я открою всю правду перед лордами Севера, и никому прежде. Эта история слишком опасна в виде полуправды. Она должна быть цельной, и рассказать её должен я сам, лорд Виман. Он долго и испытующе смотрел на меня. Затем медленно, обдуманно кивнул. — Мой Дом помнит, — сказал он голосом, охрипшим от чего-то древнего. — Мы помним клятвы. Мы помним Эйгона Завоевателя и Торрхена Старка на коленях. Мы помним драконов, которые пощадили нас, и волков, которые хранили нашу силу. И мы помним Эддарда Старка. Мы помним всё, что вы сделали для нашего дома и для Севера. Он залез в складки своего одеяния и достал маленький железный нож. Я напрягся, пока не увидел, что он собирается делать. Он уколол большой палец, позволил трем каплям крови упасть в огонь и пробормотал что-то на старом языке Белой Гавани. — Клянусь солью и дымом, морем и камнем, — произнес он, — что ваша правда в безопасности со мной. Я верю вашим словам, Джон Старк… или Деймон Таргариен, если вам так угодно. Но я вижу в вас Старка. Для меня этого достаточно, мой принц. Я кивнул. — Благодарю вас, мой лорд. Один есть, осталось всё королевство… Виман вытер палец лоскутом ткани и хмыкнул. — Не нужно благодарностей. Нужна лишь осторожность. Игра теперь движется быстрее, чем нам хотелось бы. Полетят вороны, а вместе с ними — ложь. Но вы… вы должны лететь еще быстрее. — Мне нужно воспользоваться вашими воронами, чтобы отправить несколько писем. Он медленно встал, массивный и основательный, и подошел к столу, где была разложена резная карта Севера. Его палец проследил путь Белого Ножа. — Пользуйтесь ими как пожелаете, мой принц. Скоро вам нужно будет отправиться вверх по реке, — сказал он. — Робб созвал знамена. Винтерфелл наполняется копьями. Он поднял свой штандарт. Тихий трепет прошел по моей груди. Робб. Идет войной. Лютоволк выступает в поход. — Вы поедете с ним? — спросил я. Он мрачно улыбнулся. — Я не воин. Я присмотрю за Белой Гаванью. Но в Винтерфелл я отправлюсь вместе с вами. Он повернулся ко мне и снова поднял стакан. — В глазах гостей вы под моей защитой. И в глазах богов теперь вы имеете право безопасного прохода под моей крышей и из моей гавани. Вы уедете, когда сочтете нужным, и ни моментом раньше. Я встал. На сердце было тяжелее, чем когда я вошел, но в то же время спокойнее. Я наконец высказал правду, и мир не разлетелся на куски. По крайней мере, пока. — Спасибо, лорд Виман. Я этого не забуду. — Я лишь возвращаю долг за то, что вы уже дали, — сказал он с лукавым видом. — Но прежде чем вы начнете охоту за драконами или тронами… выпейте второй стакан. Ночь длинна, а буря еще не успокоилась. Я сел обратно. --- Ветер Белой Гавани приносил с собой холод, который пробирал даже сквозь плащ. Перед рассветом я стоял на причале, глядя, как на волнах покачивается ладья. Изящная, узкая и быстрая, она была оснащена и парусом, и веслами; Мандерли выделил мне дюжину отборных людей, верных Старкам и безмолвных, как снег. Я подумывал о том, чтобы отправиться в Винтерфелл верхом. Волк внутри меня тосковал по виду его башен, запаху богорощи и свисту ветра в бойницах. Но дороги были опасны и медленны. Белый Нож, по крайней мере, обещал путь быстрый и чистый — его ледяные воды понесут меня на север под покровом тумана и деревьев. Перед отъездом мне нужно было отправить письма. Мейстер Мандерли помог мне подготовить воронов. Это был уже не Теомор Ланнистер — бедняга, очевидно, упал с лестницы. В больших городах и замках вроде Белой Гавани всегда находилось несколько мейстеров на замену. Первое письмо предназначалось Роббу. Брат, Не скачи дальше на юг. Игра еще не окончена, фигуры всё еще движутся. Клянусь тебе и льдом, и пламенем: я приду в Винтерфелл с правдой на устах и мечом в руке. Жди меня. — Джон Больше я ничего не написал. Я хотел встретить Робба сначала как брат. Как человек, которым я был всегда, прежде чем раскрыть всё остальное. То, что я годами скрывал правду, казалось сейчас такой глупостью. Мне следовало объясниться с отцом или рассказать всё Роббу напрямую, а теперь мне приходится жить с последствиями своих решений. Второе письмо я писал медленнее. Чернила едва не замерзали на пере, пока я то и дело замирал в нерешительности. Лорд Рид, Я не знаю, что вы помните и чего боитесь. Но сейчас вы мне нужны. Истина, свидетелем которой вы стали давным-давно, должна снова встать подле меня. Приведите своих людей к Рову Кейлин и сами явитесь в Винтерфелл. Если вы когда-либо были в долгу перед Эддардом Старком, я взываю к этому долгу сейчас — не ради себя, но ради Севера. — Сын Лианны. Он поймет, кто это написал. Он был там, когда я родился. Он сражался бок о бок с моим отцом — дядей — и хранил тайны дольше, чем я живу на свете. Если кто и мог в этом мире связать прошлое с настоящим, так это Хоуленд Рид. Я также отправил письма, написанные несколько дней назад: приказы сиру Корту в Ров Кейлин об усилении набора людей, и Сэмвеллу — с просьбой к нему и Серен продолжать укрепление обороны и подготовку снабжения для войны, которая стала неизбежной. Когда вороны улетели, я покинул замок и поднялся по узкой лестнице в богорощу Нового Замка. Мандерли содержал ее в порядке, хоть и не поклонялся старым богам: высокая каменная стена, увитая плющом, пруд, питаемый рекой, и в самом сердце — узловатое чардрево с кровоточащими глазами. Я долго стоял перед ним. Я не знал, жив ли Нед. Не знал, что стало с Арьей, Сансой или маленьким Браном. Но если им понадобилось, чтобы Робб шел на юг, значит, отец мог быть уже в сырой земле… или вовсе не в ней. Старые боги забирают своих мертвецов странными путями. Я не поклонялся им по-настоящему, но признавал их силу. Может быть, они забрали его в деревья. Может быть, он смотрит на меня сейчас этими глазами. Может быть, смотрел всегда. Я опустился на колени перед сердце-древом, и холод земли просочился сквозь сапоги к самым костям. — Я не знаю, там ли ты, — прошептал я. — Но я надеюсь на это. Голос сорвался. — Ты вырастил меня волком. Ты никогда не говорил мне, кто я на самом деле… и я не ненавижу тебя за это. Теперь я понимаю. Ты сдержал клятву, данную моей матери. Ты оберегал меня. Ты дал мне свое имя, свой дом, свое доверие. Без этого я бы погиб. Ветер шевельнул листву наверху. Она зашелестела, точно старая бумага. Изо рта вырвалось облачко пара. За стеной тихо плескалась река. Все звуки смолкли. — Я знаю, ты не хотел этого, но я сделаю то, что должен. Я вернусь в Винтерфелл… но не тем мальчиком, которого ты воспитал. Я склонил голову, и слова потекли из самой глубины души. — Ты вырастил меня волком, — прошептал я. — Но я вернусь и волком, и драконом. Я вернусь как Деймон Таргариен. Дерево безмолвно и неподвижно наблюдало за мной. Я ждал чего-то: проблеска видения, слова на ветру, знака. Ничего не было. Только неестественная тишина. Пульс в моих жилах и долгое дыхание зимы, проходящее сквозь листву. --- Белый Нож прорезал сердце Севера серебряной тропой — холодной, извилистой, зажатой в тиски сосен и снегов. Наша ладья, узкая и бесшумная, шла вверх по течению, борясь с рекой на каждом повороте. За нами следовали два судна Мандерли — более медленные и тяжелые, но хорошо вооруженные и надежные. Мы покинули Белую Гавань сразу после восхода. На пристанях царила почти полная тишина, нарушаемая лишь криками чаек да скрипом брусьев. Лорд Виман плыл на одном из других кораблей вместе со своим наследником и внучками; укутанные в меха и окруженные стражей, они казались гигантскими призраками, тающими в утреннем тумане. Теперь, когда солнце опустилось за лесистые холмы, наш корабль вошел в долину бледных деревьев и черной воды. Над трубами далеких, притихших деревень, прильнувших к берегу, поднимался дым. Никто не вышел нас встречать. Никакие флаги не развевались. Лишь настороженные глаза поблескивали из-за ставней, провожая взглядом черные паруса с белой каймой. Они видели лютоволка на наших плащах и задавались вопросом: «Неужели это правда?» Я стоял на носу под звездами. Руки в перчатках все равно зябли от прикосновения к влажному дереву. Груз ответственности давил тяжелее, чем сталь на бедре. В моих жилах течет кровь Рейгара Таргариена — так они говорили. Так гласила правда. И всё же не его лицо я видел, когда закрывал глаза. Не его голос я помнил — тот, что учил меня ездить верхом, держаться в седле, преклонять колени в богороще и шепотом поверять свои страхи. Это был Нед Старк. Человек, который меня вырастил. Единственный отец, которого я помнил. Рейгар, возможно, дал мне жизнь, но Эддард дал мне цель. И теперь я нес на себе бремя обоих. Этой ночью Аррен подошел ко мне у кормы, запахнувшись в темный шерстяной плащ. При его приближении Призрак зашевелился рядом, прядая ушами, но не издал ни звука. Я прислонился к перилам, откинув капюшон; щеки горели от холода. Аррен подошел с двумя оловянными кружками, от одной из которых уже шел пар. — Глинтвейн, — сказал он, протягивая мне кружку. — Или то, что сойдет за него, когда твой повар — одноглазый мирриец без языка. Я сделал глоток и поморщился: — На вкус так, будто кто-то вскипятил мочу в уксусе и нагло соврал об этом. Аррен поднял свою кружку: — Тогда за ложь. Пусть наша будет искуснее прочих. Некоторое время мы пили в тишине под шепот реки. Затем он искоса взглянул на меня: — Помнишь ту неделю на Длинном Озере? Когда мы чуть не подохли с голоду, потому что ты настоял на том, чтобы пересчитать каждую бушель зерна вручную? Я одарил его сухим взглядом: — Нам не хватало тридцати пяти мешков, Аррен. — Тебе не хватало тридцати пяти мешков. А мне не хватало чувствительности в пальцах и целой недели сна. — Тебе также не хватало понимания того, как кузен старосты по ночам пробирался в амбар. — О, это я помню. Ты заставил меня караулить этот чертов сарай, как ворону на дымоходе. — Ты ведь тогда впервые поцеловался, верно? Аррен застонал: — Не напоминай. От Серен несло репным рагу. Я рассмеялся — короткий, искренний звук, который удивил даже меня самого. — Мы были в стельку пьяны, — сказал я, толкнув его локтем. — Серен говорила, что у тебя добрые глаза. Как у усталого козла. — О, боги, спасите меня, — пробормотал он. — У тебя всё еще хранится тот рисунок, что он набросал? — Твой? С огромными плечами и крошечным носом? — Он самый. — Я его сжег. Из милосердия. Он ухмыльнулся и покачал головой: — Ты когда-нибудь скучаешь по этому? По дорогам? Спискам? Бесконечным письмам? По всем тем старым крепостям, что разваливались на глазах, пока мы пытались удержать их вместе с помощью пергамента и упрямства? Только мы втроем против целого мира… Я снова отхлебнул вина, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Да, — тихо ответил я. — Скучаю. Аррен выглядел удивленным: — Правда? — Я скучаю по работе. По ясности. Когда решаешь одну проблему за раз: накормить эту деревню, укрепить тот острог, потушить пожар, починить крышу, выковать три тонны стали для Белой Гавани. Ни тронов, ни королей. Просто честный труд. Он кивнул: — А я скучаю по Кузнецу Аррену. Я хмыкнул: — Ты был паршивым кузнецом. — Я был самоотверженным! — поправил он. — Я махал этим молотом так, будто рыцарь мечом. Даже сам себе пряжку для ремня выковал. — Он принял позу героя, побеждающего дракона. — Которая лопнула пополам, стоило тебе первый раз чихнуть. — Это был символ! — Чего? Плохой металлургии? Мы посмеялись, привалившись к перилам и глядя, как берега проплывают мимо, точно воспоминания. — В те дни, — сказал Аррен после паузы, — я и половины не понимал из того, что ты делал. Я просто думал, что ты какой-то хмурый бастард со страстью к гроссбухам и стали. — А теперь? — А теперь я знаю, что ты хмурый принц со страстью к гроссбухам и стали. Но внутри всё тот же упрямый мул. — Он улыбнулся. — Ты никогда не переставал быть инженером-мечтателем, Джон. Ты просто научился носить больше доспехов. Я посмотрел на кружку в своих руках, затем на горизонт, где звезды встречались с соснами. — Аррен… Спасибо. — Вы слишком много хмурились, милорд. Вам нужна была хорошая встряска. Я улыбнулся ему — одному из моих самых верных друзей. — Ты мне еще понадобишься, — мягко сказал я. — Скорее, чем хотелось бы. На долю Робба выпадет война, а Винтерфеллу понадобится порядок. Отчеты. Планы. Боги, помогите, еще больше зерна. Аррен поднял кружку: — Тогда я с вами. Корпус Снабжения еще не видел такого человека, как я. Секретарь, молотобоец, дипломат с глазами козла — кто угодно, кто вам потребуется. Я стукнул его плечом: — Только не делай больше пряжек. — Ничего не обещаю. Река продолжала течь. Как и мы. Позже я сидел один в каюте, снова занося слова на бумагу при свете свечи. Теперь это были не письма, а мысли. Размышления. Их было слишком много для одной страницы. Часть меня боялась, что правда, которую я несу, разрушит всё. Что северные лорды не пойдут за Таргариеном, сколько бы волков его ни растило. Что Робб увидит предательство, а не братство. Что такие люди, как Болтоны и Карстарки, развернутся, как листья на ветру, если почуют огонь в моей крови. Но другая часть знала: Север помнит. И Север наблюдает. Он увидит не только то, кто я, но и то, что я сделал. И что намерен совершить. Снаружи деревья шептались с ветром, а лунный свет рябил на воде. Винтерфелл ждал. Так река несла нас на север, к дому, который теперь венчали знамена и война. Под моими ногами вода в лунном свете казалась красной — будто она уже знала, что грядет.