Глава 17: Река между нами

Глава 17 — Река между нами Небо кричало огнем. Я парил над сломленным миром; ветер ревел в ушах, а мои пальцы впивались в черную чешую, скользкую от крови и жара. Подо мной корчилась земля — гобелен из пламени и теней. Деревни полыхали, словно хворост. Леса превращались в моря дыма. Тысячи голосов вскрикнули разом и тут же захлебнулись в шуме крыльев и пепла. Я летел в одиночестве на драконе черном, как полночь — массивном, древнем, яростном. Его дыхание было пламенем, его сердце билось в унисон с моим. Вдалеке дымился Винтерфелл: его башни рушились, богороща была объята огнем. Белый Нож окрасился красным у Белой Гавани, которая трещала и уходила под воду под натиском прилива; её купола лопались, как яичная скорлупа, под тяжестью тонущего города. Я повернул на север, но не нашел утешения: Ров Кейлин тоже горел, знамена были сорваны, а трупы развешаны на зубчатых стенах, словно сломанные куклы. Затем я оказался не один. Слева от меня возник великий изумрудный зверь — сияющий, царственный, с глазами, пылающими гордостью. Справа — бледно-серебристый дракон с багряными полосами на шее. Они кружили вокруг меня в тишине… а затем закричали. Они бросились на меня, оскалив пасти и выпустив когти. Мой чешуйчатый скакун взревел в ответ и встретил их в небе. Пламя столкнулось с пламенем. Меня выбросило из седла, и я полетел вниз, вращаясь в вихре дыма и крови. Земля неслась мне навстречу. И в этом дыму я увидел его — Чардрево. Белая кора, красные листья. Лик, застывший в скорби. Смотрит. Всегда смотрит. Я ударился о землю — И проснулся, судорожно глотая ртом воздух. Морозный воздух хлестнул по коже, холодный и сырой. Шершавый язык Призрака коснулся моей щеки. Его красные, понимающие глаза — первое, что я увидел. Я прижал ладонь к его густой шерсти и попытался вспомнить, где нахожусь. Лонгбот под моим телом мерно покачивался, скользя вверх по реке сквозь утренний туман. Сосны выстроились вдоль берегов, как часовые, их ветви покрылись инеем. Вода шепталась у бортов, бесконечная и спокойная. Лишь мерный стук весел и тихое дыхание спящих или негромко переговаривающихся людей. Я сел. Туника пропиталась холодным потом. Пульс всё еще бешено колотился. Это был всего лишь сон, — сказал я себе. Но запах дыма был слишком реальным. Скорбь на лике чардрева — слишком знакомой. Было ли это предупреждением? Балерион никогда не сжигал Винтерфелл… Иная история? Зачем Бринден Риверс (Кровавый Ворон) показывает мне это? Изумрудным драконом была Вхагар, значит, вторым должна быть Мераксес… Драконы, атакующие драконов? Призрак тихо заскулил, толкнув меня в бок. Я почесал его за ухом, не отрывая взгляда от далекого изгиба реки. Берега там сужались, окутанные туманом. Где-то за ними лежал Винтерфелл, Робб, истина, война. Война грядет. Нет, не так. Она уже началась. Я прислонился к столу, позволяя ветру из окна кусать мои щеки. Я должен был сделать больше. Должен был двигаться быстрее, говорить громче, бить сильнее. Сколько дней я колебался, играя в игры лордов и наследников, пока Эддард Старк ехал в Королевскую Гавань и подносил спичку к пороховой бочке? Я знал правду. Боги, я знал всё. Джейме и Серсея. Их инцест. Падение Брана. Гниль в короне. Я мог бы разоблачить их, сорвать покров лжи перед всем двором, заставить Неда действовать, пока не стало слишком поздно. Или… я мог бы перерезать горло Джоффри в одну темную ночь. Подсыпать яд в вино Серсеи и свалить всё на божью справедливость. Подослать убийц к Варису и Бейлишу. У меня были знания. У меня были средства. Но я ничего не сделал. Или того хуже — я сделал ровно столько, чтобы изменить будущее, но не предотвратить его. Возможно, я даже ускорил это падение. Это казалось самым логичным — ведь теперь они требовали голову Таргариена. Корона выступила в поход. А я здесь, плыву по реке к Винтерфеллу. Часть меня наивно и глупо верила, что при должном планировании и предусмотрительности я смогу переиграть шторм. Что я смогу стать плотиной на пути потопа. Теперь я знал правду. Прилив поднимается с моим участием или без него, и, несмотря на все мои видения и воспоминания, я всё еще просто мальчишка с мечом и именем, которое мне не принадлежит. Взмах крыла бабочки может изменить курс торнадо… или, в данном случае, породить его. Призрак тихо заскулил рядом, чувствуя мрачное направление моих мыслей. Я не шевелился. Я позволил этой тяжести осесть в груди. Война началась. Возможно, даже из-за меня. И всё, что я могу теперь — это отдаться течению и молиться, чтобы у меня еще было время изменить финал. Хватит ныть, идиот! Просто сохрани жизнь стольким, скольким сможешь. Баржа под ногами скрипнула. Я планировал совсем другое. Я мечтал о тихих годах. О медленной гнили, распространяющейся по южному двору, пока я буду копить силы. Я бы шептал яд в нужные уши, когда это выгодно, кормил бы шпионов золотом, а голодающие города — зерном. Я бы обескровил Простор, переманив торговцев, и связал бы Долину торговыми узами. Я бы ждал — медленно, холодно, расчетливо — пока игра не станет моей. Этот путь теперь закрыт. Я надеялся сохранить жизнь Роберту, предупредить его о Ланнистерах, о гнили в его постели и Малом совете. Письмо здесь. Верный шепот там. Отсрочить столкновение. Отодвинуть войну на годы, когда у меня будут армии, порты, флот, провизия и союзники, способные заставить королевство преклонить колени. Но Роберт мертв. Нед, скорее всего, тоже. Теперь у меня нет времени. Нет тишины. Не осталось терпения. Планы, созданные в тишине, придется переписывать под грохот копыт и стали. Это не та игра, в которую я хотел играть. Но именно она сейчас на доске. Значит, я в ней выиграю. Не монетами, пергаментами и ловкой ложью. Нет, эта победа будет добыта на выжженных полях и разгромленных ратях. Дисциплиной и кровью. Победа должна быть настолько полной, чтобы ни один мейстер не мог её отрицать, ни один лорд не мог ей воспротивиться, и ни один претендент не смел надеяться её затмить. Я должен заставить их поверить. Сделать так, чтобы лорды видели во мне не позор Рейгара и не бастарда Неда Старка, а человека, который переходит реки со своими армиями, который сокрушил мощь Тайвина Ланнистера, который привел Север к дверям Королевской Гавани. Никаких переворотов. Только завоевание. И если я не смог остановить эту войну, значит, я в ней одержу Победу. ***** У холода в то утро были зубы — острые и чистые. Я поднялся со своего спальника и осторожно перешагнул через спящие тела и смотанные канаты; Призрак, как всегда, бесшумно следовал за мной — я слышал его только в своих мыслях. Ветер с реки приносил запахи сосны, тины и далекого дыма. Я пробрался к носу лонгбота, где форштевень рассекал воду, словно нож — шелк. Белый Нож мерцал в ранних сумерках, бледный и извилистый, уходя на север. Снег всё еще лежал на берегах пятнами, выделяясь белизной на фоне темной земли. Позади море осталось лишь воспоминанием. Впереди ждало сердце Севера. Мы миновали группу ферм, притаившихся между низкими холмами; над соломенными крышами поднимался дым. За ними гудел лесозаготовительный лагерь: люди таскали бревна, волы тяжело ступали по талому снегу. Чуть дальше по реке на деревянной пристани стояли дети, указывая пальцами на наш корабль; их смех преследовал нас, пока мы не скрылись за поворотом. Через некоторое время ко мне присоединился Аррен, плотнее запахнув плащ. Он протянул бурдюк с водой, который я принял с благодарным кивком. — Ты выглядел встревоженным во сне, — сказал он. — Метался. — Дурной сон, — пробормотал я, не готовый объяснять видения о драконах в небе или о богороще, наблюдающей за тем, как горит мир. мы постояли какое-то время в тишине, слушая скрип весел и шепот реки вокруг нас. — Эта река кормит Север, — произнес я наконец, указывая на воду, вьющуюся рядом. — Без неё нет Белой Гавани. Нет торговли. Нет хлеба. Аррен проследил за моим взглядом. — Да. И монет тоже нет. Каждая баржа с соленой рыбой или зерном, покидающая эти воды, покупает дрова на еще одну зиму. Я указал вперед, туда, где Снежный Тал ветвился на запад от Белого Ножа, вырезая на земле плавную букву «V». Почва там казалась темной, богатой. Низкая возвышенность обнимала дальний берег, но земля за ней была ровной, простираясь до самой кромки леса. — Там, — тихо сказал я. — Это то самое место. Аррен вскинул бровь: — Для чего? — Для будущего. — Я обвел воздух пальцем в перчатке. — Пологие склоны, устойчивый грунт. Место для каналов, шлюзов. Зернохранилища. Ирригация. Мы могли бы построить мельницы, чтобы обуздать течение — молоть зерно, давить лен, прясть шерсть. Он некоторое время задумчиво смотрел туда же, куда и я. — Ты бы и сам это построил, верно? Кирпич за кирпичом. — Если придется. — Я вдохнул полной грудью. — Ради людей. Тех, кто никогда не отправится на войну и не склонится у ног лорда, — им всё равно нужно есть. Всё еще нужно тепло. Это место… — Я покачал головой. — Здесь мог бы вырасти индустриальный центр, во много раз превосходящий «Черные кузни», где мощь реки будет поставлена на службу производству стали, одежды, стекла. Аррен выпустил долгий вздох, изо рта вырвалось облачко пара. — Думаешь, они тебе позволят? — Лорды? — Я пожал плечами. — Кто-то, возможно, позволит. Кто-то — нет. Но скоро они увидят в этом выгоду. Мы постояли еще немного, глядя, как мимо проплывает земля, в тишине воображая будущее в очертаниях холмов и изгибах реки. Позади нас остались тайны и пепел. Впереди — знамена и война. ***** Было уже около сумерек, когда лонгбот приткнулся к илистому берегу, и запах ударил мне в ноздри еще до того, как мои сапоги коснулись твердой земли. Угольный дым и каленое железо, резкий аромат кузнечного масла — знакомый, горький и странно успокаивающий. «Черные кузни». Гигантские дымовые трубы походили на великанов, выдыхающих гарь в небо. Завод жил. Он дышал звуками ударов по стали и ревом пламени. Призрак прыгнул на берег впереди меня, обнюхивая кромку воды и ветер. Остальные последовали за ним: кто-то разминал затекшие ноги, кто-то грузил снаряжение на ждущие телеги. Аррен пристроился рядом на лошади, прищурившись на горизонт. — Эх, дом, милый дом, — пробормотал он. — Пахнет войной, — отозвался я. — Здесь всегда так пахло, Джон. Мы вскочили в седла и начали неспешный путь на север, к тени Винтерфелла. «Черные кузни» исчезали позади, но их ритм продолжал звучать в ушах: сталь о сталь, песня наковальни — неутомимая и мрачная. Земля вокруг изменилась. Там, где когда-то были пустые пастбища и редкие фермы, теперь стояли палаточные города. На холодном ветру хлопали знамена: лось Хорнвудов, боевой топор Сервинов, дерево Талхартов, гора Флинтов. Среди них я даже увидел болотного льва Ридов — зеленое на зеленом; невероятно далеко от их родных топей. Значит, они пришли. Он пришел, — подумал я. Хоуленд Рид откликнулся на призыв. Как он добрался сюда так быстро? Ворон должен был прилететь всего несколько дней назад. Люди сновали как муравьи в холодном свете: носили воду, чинили доспехи, упражнялись во двориках, превратившихся в месиво из грязи. Из загонов визжали свиньи, под железными котлами тлели костры. Это был запах войска, готовящегося к походу. Древесный дым и дерьмо, кожа и похлебка. Но еще это был запах серебра. Монета текла рекой даже здесь. Торговцы из Белой Гавани, Стоунхейвена и даже Барроутона развернули лавки вдоль старых дорог, ведущих в Зимний город. Телеги стонали под весом мешков с солониной и зерном. Меховщики торговались с воинами за плащи. Какой-то мальчишка предложил мне кружку горячего вина из глиняного кувшина за медную монету, когда мы проезжали мимо. Война порождает голод, а голод порождает прибыль. Аррен повернулся в седле, хмурясь на эту суету: — Сколько же здесь людей… Неужели Винтерфеллу придется кормить их всех? — Да, — прошептал я. — Но мы пока едим то, что даровало лето. Настоящее испытание придет вместе со снегом. Он кивнул, и мы двинулись дальше. За лагерями разросся Зимний город. Улицы были забиты народом: кто-то кричал, кто-то пел, кто-то просто провожал нас взглядами. Я видел стариков, которые шутливо сражались на деревянных мечах в инее, и детей с испачканными золой щеками, продающих сушеные яблоки. В угловой лавке звенел молот кузнеца, а на ступенях заброшенного чертога жрец Семерых выкрикивал пророчества. Я заметил девочку лет десяти, сидевшую на повозке; её глаза расширились, когда наши кони проезжали мимо. Пальцы сжимали тряпичную куклу с вышитой волчьей мордой. Они уже сочиняют песни, — подумал я. — Песни о войне, которая еще даже не началась. От этой мысли меня пробрал озноб. Я сжал пальцы на рукояти меча. Кожаная обмотка ощущалась потертой, привычной. И в то же время — чужой. Теперь всё казалось таким: знакомым, но изменившимся. Словно ты вернулся домой и обнаружил, что дом сменил форму. Аррен, должно быть, что-то заметил в моем взгляде. — Ты о чем-то думаешь с самой высадки, — сказал он. — Я и не переставал, — признался я. — О войне? — Да. И о том, что будет после. Он улыбнулся — устало и остро: — Ты всегда был таким. Даже в горах, когда мы экономили репу и вычищали снежную жижу из испорченных амбаров, ты твердил о дорогах. Об акведуках. О каменных печах для хлеба. — Война важна, но кто-то должен думать о следующих шагах. Важен урожай, который будет после. — «Джон, Принц-фермер» — славная выйдет баллада! И вот так просто Аррен вырвал меня из собственных раздумий; у него был к этому талант. Тропа впереди взбиралась на хребет, и за ним я мельком увидел башни Винтерфелла — серые на фоне вечернего неба, увенчанные знаменами. Там был Робб. Возможно, Кейтилин. Может быть, всё еще Теон. И маленький Рикон… Я почувствовал, как Призрак рядом со мной напрягся, а затем издал низкий рык. — Что там? — спросил Аррен, потянувшись к топору. Я проследил за взглядом лютоволка. Всадники. Быстро спускаются по дороге от ворот. Не вооружены для битвы, но темп бешеный. Из ближайшего лагеря протяжно протрубил рог, и люди начали приходить в движение. Мое присутствие больше не было слухом. Больше не было тенью. Я вернулся. — Джон Старк, — произнес кто-то позади меня шепотом, но достаточно громко, чтобы я услышал. Я тяжело сглотнул. Джон Сноу. Джон Старк. Деймон Таргариен. Или просто труп. Кем я стану… зависело от того, что случится дальше. ***** Винтерфелл вырос предо мной, словно воспоминание, высеченное в камне. Серые башни, вьющийся над трубами дым, запах сосновой древесины и пар от горячих источников, разлитый в воздухе. Стены были теми же, но казались выше и холоднее. Теперь они были не столько убежищем, сколько судом. Призрак бесшумно ступал рядом, пока мы въезжали в ворота. Ни смеха во дворе, ни мальчишек, упражняющихся на деревянных мечах, ни септы Мордейн, отчитывающей Арью за перепачканный подол. Только тишина и тяжесть взглядов. И призраки. Так много призраков. Я ведь больше никогда его не увижу, верно? Горячие источники слабо шипели под твердыней, исходя паром в морозном воздухе. Я грезил об этом паре, когда мы замерзали на Стене. Теперь он клубился, словно дыхание прошлого. Я медленно спешился; конечности затекли от долгой дороги. Стюард поклонился и, не произнеся ни слова, указал на внутреннюю лестницу. — Лорд Старк ждет, — это было всё, что он сказал. Робб, — подумал я. — Теперь не просто мой брат. Лорд Старк. И не только. Я поднимался по ступеням, чувствуя тяжесть плаща на плечах; каждый шаг отдавался барабанным боем. Дверь в соляр — темный дуб, кованое железо — выросла передо мной. Я замер на мгновение, затем один раз постучал и вошел. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Одетый в черное с серым — цвета Старков, на плечах меховой плащ из волка. Его рыже-коричневые волосы стали длиннее, челюсть — жестче. Его глаза — голубые, резкие и затененные — встретились с моими. В них ничего нельзя было прочесть. — Робб. — Джон, — произнес он, словно задавая вопрос. Мы долго стояли так. Никто не двигался. Он первым нарушил тишину: — Они требуют твою голову. Он не сказал «добро пожаловать домой». Робб повернулся и взял со стола свиток. Восковая печать была сломана, почерк на обороте невозможно было не узнать. — Я читал это, — сказал он. — Трижды. Он протянул его мне. Я развернул письмо и пробежал глазами: «По велению Его Милости короля Джоффри Баратеона, Протектора Королевства…» «Государственная измена…» «Казнь…» «Таргариенский бастард…» «Заговорщик вместе с Эддардом Старком…» «Попытка переворота…» «Склониться перед Его Милостью…» Слова казались хрупкими вещами. Мертвыми вещами. Казнь? Слухи говорили о другом… Когда я поднял глаза, Робб уже смотрел на меня в упор. — Ну? — спросил он. — Это правда? Я подержал письмо еще мгновение. Затем медленно сложил его и положил на стол. — Да. Его челюсти сжались. Я видел это — ярость, боль, неверие. Казалось, он хочет ударить что-нибудь. Возможно, меня. — Я не сын Неда, — сказал я. — Не по крови. Моей матерью была Лианна Старк. Отцом — Рейгар Таргариен. Он молчал. — Она любила его, — продолжил я. — Она ушла с ним по доброй воле. Насколько мне известно, они тайно венчались. Когда она умирала… она отдала меня Неду. Чтобы он защитил меня. От Роберта. От всего мира. Кулаки Робба сжались. — И ты знал об этом. Как давно? — Достаточно долго. — И ты скрывал это от меня? Я встретил его взгляд: — Захотел бы ты знать правду, если бы это знание могло тебя убить? Если бы оно сделало тебя предателем в глазах закона? — Это не… — Я — Деймон Таргариен. Но я никогда не носил этого имени. Я проливал кровь, сражался и трудился бок о бок с северянами. Я поднял знамя Старков выше, чем когда-либо прежде — ради Винтерфелла, ради тебя. Я твой брат, Робб. Во всём, что действительно имеет значение. Он отвел взгляд, его дыхание было прерывистым. — Мы слишком много потеряли, — тихо проговорил он. — Отец. Санса. Арья. Бран. Мать почти не разговаривает. А теперь еще и это. — Я не предавал тебя, — сказал я. — Но мне жаль, что я лгал. — Ты не лгал. Ты молчал. И я понимаю это, правда. Но боги, Джон… Его голос дрогнул. — Я не знаю, кем я должен быть. Отец мертв. Теперь я Лорд Старк, я выступаю в судах, отдаю приказы, и все называют меня «милорд». Но я чувствую себя мальчишкой в чужом плаще. — Это не так. Он посмотрел на меня. — Ты — Робб Старк из Винтерфелла, и Север за тобой. Я здесь, чтобы помочь тебе удержать его. Долгое время слышался только треск огня в камине за нашими спинами. Затем Робб медленно сделал шаг вперед. — Я не знаю, что мы, черт возьми, должны делать, Джон. Мы же просто мальчишки! — Дейрон был младше нас, когда покорил Дорн. Мы соберем лордов, — сказал я. — Расскажем им правду — столько, сколько им нужно знать. Мы выступим на юг. Вернем наших сестер и братьев. Отомстим за отца. — Мы действительно делаем это, — тихо произнес Робб, глядя на пламя. — Война. Это больше не игра. Не детские мечты во дворе. Я не ответил сразу. Ветер дергал мой плащ. Призрак лежал рядом, поводя ушами. — Я никогда не считал это игрой, — сказал я. — Но я думал, что у нас будет больше времени. Робб издал короткий горький смешок. — Время. Раньше я думал, что это советы отца. Замок. Возможно, выгодный брак. Он резко вскинул на меня взгляд. — Что время значит для тебя теперь? Больше никакой лжи, Джон. Чего ты хочешь? Я встретил его взор. Мой брат. Мой лучший друг. Старк по крови, рожденный этой землей. И я… я не мог сдержать слов. — Я думал, что потрачу годы на строительство, — тихо произнес я, почти сгорая от стыда. — Влияние. Торговля. Тихая власть. Я бы работал за кулисами, шептал истину и тщательно плел заговоры. И когда королевство бы устало, когда оно стало бы голодным и сломленным… я бы предложил ему нечто лучшее. — А теперь? — Теперь у меня нет такой роскоши. Теперь я возьму трон войной. Я выиграю битвы настолько кровавые, что память о них будет жить в веках. Заставлю королевство увидеть во мне того, кто покончил с хаосом. Робб нахмурился, глядя на меня. — Ты хочешь трон. По-настоящему. — Я должен, — сказал я. — Я… жажду его, Робб. — Никакой лжи. — Боги свидетели, это так. Но я знаю, что я смогу сделать, обладая им, и ты знаешь это. Ложь при дворе, трусость королей и предательство, которое гноится, как рана в сердце Семи Королевств. Я могу покончить с этим, Робб, я могу… Робб поднял руку, призывая к тишине. — Значит, ты будешь править, — ровно произнес он, — потому что веришь, что только ты можешь создать лучшее государство. Я кивнул. — Да. Мысли мчались вскачь, но голос застрял где-то глубоко внутри. Я смотрел, как искры взлетают вверх, кружась в темном небе, словно хрупкие призраки — каждое напоминание о том, как зыбко может быть доверие. Я не мог прочесть выражение лица Робба: его челюсть была сжата, взгляд тверд, но непроницаем. Пространство между нами с каждой секундой становилось всё тяжелее. Я гадал, о чем он думает: гнев? предательство? разочарование? Или, быть может, что-то иное, более глубокое, чему трудно дать имя. Молчание затягивалось. Руки зудели от желания заговорить, объяснить, оправдаться, но слова звучали бы пусто. Я ждал — ждал приговора, разрыва или принятия. — Ты мог бы сказать мне раньше, — произнес он наконец. Я не могу описать то облегчение, которое испытал от этих слов. — Я не знал, могу ли доверять самому себе, — ответил я. — И не был уверен, что ты поймешь. Я боялся потерять тебя… — Теперь я понимаю. Взгляд Робба смягчился, напряжение в плечах немного спало. Он выдохнул — то ли смешок, то ли вздох. — Ты упрямый, склонный к драматизму идиот, — сказал он, качая головой с едва заметной улыбкой. — Но ты мой брат. И я всегда буду на твоей стороне. Всегда. Тяжесть в груди немного уменьшилась. Его слова, простые и искренние, несли в себе больше силы, чем любое обещание, скрепленное золотом. — Что бы ни случилось, — продолжил Робб, — ты не встретишь это в одиночку, придурок. — Он рассмеялся — сухим, надломленным смехом — и притянул меня к себе, обнимая. — Ты же сейчас расплачешься! — Заткнись! Я не плачу! — рассмеялся я. Боги, какое облегчение. И это всё? Я скрывал это годами, и вот так просто? Я и вправду идиот. Мы постояли так мгновение — двое мальчишек, выросших в снегах, укутанных в волчьи шкуры, перед лицом туманного будущего. — Нас растили как братьев, — сказал он. — И это то, кто мы есть. Что бы там ни говорила кровь. Робб отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. — Всегда, Джон. Всегда. Робб тяжелой рукой налил вина. Его пальцы слегка дрожали, хоть он и пытался это скрыть. Огонь в очаге трещал, но почти не согревал холод, повисший между нами. — У меня была мечта, — произнес он наконец. — Глупая мальчишеская надежда. Что отец вернется из Королевской Гавани. Что мы поскачем на юг, найдем его в какой-нибудь темнице, выломаем ворота, если придется. Он передал мне кубок. Я взял его, но не пил. — Но прилетели вороны. Сначала один. Потом другой. И во всех ложь или полуправда. «Измена». «Казнь». Я до сих пор не знаю, что из этого правда. Кровь на улицах столицы, переворот… одни говорят, что Ренли — король, другие — что Джоффри. Кто-то твердит про Станниса. Я уставился в огонь. — Он мертв, Робб. Даже если они еще не прислали его голову, они лгут, чтобы внести смуту. Он кивнул. — Да. Я тоже так думаю. Но в это не верится — не здесь. Не тогда, когда за окном снег, а в зале стоит его кресло. Мы оба замолчали. Вес этого имени — Эддард Старк — застыл в воздухе, словно гора. Робб горько усмехнулся: — Когда я созывал знамена, я думал, что всё будет как в песнях. Ликующие люди, сияющие мечи, гордый поход Севера. — А вышло иначе. — Да. — Он отвел взгляд. — Сервин прислал сотню чертовых остолопов и две телеги зерна. Гловер вообще еще не ответил. Флинты чуть не подрались с Талхартами из-за овцы. И каждый хотел знать, кто я такой, чтобы ими командовать. И ведь даже половина знамен еще не здесь. — И что ты им сказал? — Сказал, что я — Робб Старк из Винтерфелла. И что мы идем вершить правосудие за нашего отца. Что мне плевать, что они обо мне думают, пока они стоят рядом со мной. Что мы либо выстоим вместе, либо падем поодиночке. Вообще-то я пытался подражать тебе… Я рассмеялся. — Драматизм заразен. — Половину времени я жду, что кто-нибудь придет и скажет мне, что делать. — Это правда, о которой все молчат, — ответил я ему. — Командуют те, кто остался стоять, когда остальные упали. Те, кто оказался слишком упрям, чтобы бежать. Робб подался вперед, упираясь локтями в колени. — Как думаешь, Джон, я правильно поступаю? Я встретил его взгляд: — «Правильного» выбора больше нет. Осталась только необходимость. Он медленно кивнул. — Мы должны выступить. Перейти Близнецы, войти в Речные земли. Если поторопимся, встретим Ланнистеров до того, как они сожгут Риверран дотла. Уже говорят о стычках. И, может быть… может быть, спасем Арью, Брана и Сансу. На имени Сансы его голос сорвался. Я протянул руку и поставил свой кубок рядом с его. Боги, пожалуйста, пусть они будут живы… в письмах о них ни слова… Робб сел у очага, потирая руки, хотя огонь пылал жарко. Я присел на скамью напротив, Призрак устроился у моих ног. Некоторое время мы просто смотрели на пламя. — Помнишь, как я украл медовый пирог, который Арья спрятала под расшатанным камнем возле кухни? — добавил я. — Отец тогда только сказал: «Если собираешься воровать у сестры, Джон, хотя бы не попадайся с крошками на тунике». Мы оба тихо рассмеялись этому подражанию голосу отца; было больно — в груди, в горле, — но это было правильное чувство. — А помнишь, как Бран вечно лазал там, где не положено? — спросил Робб. — Помню, как ты подначивал его это сделать, — ухмыльнулся я. — Он был таким маленьким. Я думал, он спружинит. — Ты чуть в обморок не упал, когда он поскользнулся на крыше. — Это потому, что я испугался, что он расскажет отцу, что это моя вина. — Он рассказал, — хохотнул я. Робб заулыбался: — А Арья, боги, она дралась как мул. Помнишь день, когда она разбила мне губы? — Она вернулась в конюшни с тем маленьким деревянным мечом, будто это был сам Лед. Сказала, что сама посвятила себя в рыцари. — Сказала, что будет Арьей Смелой, Защитницей Севера. — Она всегда ею была, — пробормотал я. — И остается, где бы она ни была. На этих словах мы оба притихли. Тепло ушло. Мир за этими стенами ворвался обратно: война, Юг, тяжесть корон, имен и мертвых отцов. Но даже в тишине отголоски нашего детства продолжали жить: смех в коридорах, стук деревянных мечей во дворе, крики Рикона, пение Сансы в септе, беготня Арьи и восторженные вопли Брана с вершин башен. Робб встал и снова подошел к окну. Снаружи падал снег — мягкий и медленный. — Я хочу вернуть их, Джон. Всех до одного. — Мы их вернем. — А если их нет… — Тогда горе львам, ибо они не переживут нашей ярости. И в тот миг я знал: мы выступим на юг ради семьи, которую потеряли. И ради той семьи, которую всё еще надеялись найти. ***** Сон не шел после того, как курьер из Рва тихо вручил мне письмо. Стоило мне закрыть глаза, я видел огонь. Драконы, свивающиеся в небе… Сон лип к коже, точно пот. Вот что это значило… Поэтому я поднялся, оделся в тишине и вышел на холод. Ветер пробирал сквозь плащ, резкий и чистый. Он пах сосной, снегом и памятью. Призрак вышагивал рядом; его белая шерсть была припорошена инеем, а красные глаза мерцали в темноте. Вместе мы поднялись по ступеням башни, и я снова оказался на стенах Винтерфелла. Внизу дремал Север, но в этом сне не было покоя. Сотни лагерных костров мигали в полях, подобно павшим звездам. Хорнвуды, Сервины, Талхарты, Флинты… и там, прижавшись к западной стене, — зеленый тростник на сером фоне. Риды пришли. Это удивило меня сильнее, чем следовало бы. Они все пришли ради Робба. Ради Винтерфелла. Ради войны. Я облокотился на холодный камень и посмотрел на юг. Мимо заснеженных лесов и холмов, мимо Перешейка и зеленых земель за ним. Я вообразил Королевскую Гавань, облаченную в золото и гниль. Вообразил Драконий Камень — холодный, древний, чьи камни пропитались огнем и солью. Слова медленно ползли через море, и информация пришла слишком поздно. Я подумал о людях, которых втайне отправил в Пентос — верных душах, везших мои слова через Узкое море. Прошли луны с тех пор, как они отбыли с письмами для Дейнерис и Визериса. Словами, призывавшими к терпению, осторожности, ожиданию верного момента. Я надеялся, что они доберутся благополучно, что они поймут тот медленный, осторожный путь, который я наметил. Но теперь правда осела тяжестью в моем нутре. Дотракийцы нашли их первыми. Те люди так и не доехали. Их участь была запечатлена кровью и огнем, они сгинули в диких землях за морем. Письма не были доставлены. Ответа не пришло. Тишина стала их единственной вестью. Во рту появился горький привкус. Сколько жизней потеряно в тени полусформированных планов? Сколько шансов потрачено впустую еще до того, как война по-настоящему началась? Я сжал кулаки; боль неудачи была острее любой раны. Очередной план превратился в лохмотья еще до начала — неужели мне суждено терпеть крах во всём? Визерис к этому времени уже наверняка мертв. Я плотнее запахнул плащ. Ветер сегодня был громким — или это были лишь мои мысли? — Я никогда об этом не просил, — тихо сказал я. Призрак повел ушами, но не шелохнулся. — Я Старк, — прошептал я. — Я Сноу. И я Таргариен, хочу я того или нет. Слова казались тяжелыми во рту. Странными. Не совсем моими. Но я всё равно произнес их. — Кем я выберу стать… это всё еще принадлежит мне, — сказал я это как молитву. Как обещание. Выбор… Эймон был прав. Я снова перевел взгляд на костры. Скоро они выступят, эти люди Севера. Кто-то за Робба. Кто-то ради мести. Кто-то ради славы. Тревога снедала меня изнутри. Северяне никогда меня не выдадут; я один из них. Призрак слегка прижался головой к моей руке. Ощутимый. Настоящий. Верный. Я посмотрел на звезды. Холодные и далекие. Совсем не похожие на то тепло, которое, как я когда-то думал, могли предложить боги. — Всё должно было быть не так, Призрак, — сказал я. — Но это то, что у нас есть. И того, что у нас есть, должно быть достаточно.