Глава 19: Пир и Пламя

Глава 19 — Пир и Пламя Зубчатые стены Винтерфелла стонали под тяжестью дозорных. Я стоял среди них, храня молчание под плачущим небом. Солнце умирало на западе, истекая последним светом над морем из холста и стали. На ветру хлопали знамена, бесчисленные и гордые: черный медведь Мормонтов, деревья Толхартов, львоящер Сероводья, железный кулак Гловеров, ободранный человек Болтонов и многие другие, чьи имена не перечесть. Каждое из них было клинком, ждущим моего слова и приказов Робба. Прошло две недели, и лагерь растянулся до самого горизонта. Десятки тысяч мужчин, женщин и вьючных зверей сгрудились за стенами — вся мощь Севера, созванная зовом рога и ворона, готовая к войне. Огни их костров и очагов пускали дым в холодный воздух, а под всем этим разносился глухой ропот королевства, затаившего дыхание. Кто-то произносил мое имя с надеждой. Другие — с ужасом. Правды не знал еще никто. Но скоро узнают. Я чувствовал, как он поднимается — шторм, что назревал с момента моего возвращения, теперь дошел до точки кипения. Шепотки разрастались по камням, словно плющ. Взгляды преследовали меня, куда бы я ни шел: осторожные, благоговейные, подозрительные. После сегодняшней ночи тишины больше не будет. Больше никаких пряток. Я сошел со стены и направился в свои покои. Шум Винтерфелла стих за тяжелой дубовой дверью. Я встал перед высоким зеркалом, где отблески камина ловили край моей туники и мерцали на стальной вышивке. Черная шерсть, изящный крой в северном стиле. Кроваво-красная отделка по всему наряду, а на правой стороне груди — безошибочно узнаваемый трехглавый дракон. И над самым сердцем — лютоволк Старков, белый зверь, воющий на ветер. Я надел и то, и другое, как и был обязан. Волосы были убраны назад, за исключением нескольких прядей, спадавших на лицо. Глаза, смотревшие на меня из зеркала, были фиалковыми. В них было слишком много от Таргариенов, как и в чертах моего лица. Слишком резкие для Старка. Слишком сухие. Слишком чужие. Север не сидел на мне так естественно, как на моих братьях — не так, как на Роббе, в чьей крови ревело пламя Кейтилин и железо Неда. — Я был рожден для этого, — прошептал я. — Ты справишься. Если повторить это достаточно раз, оно может стать правдой. Тревога всегда была моим верным спутником в стрессовых ситуациях. Её тяжесть давила на меня. Север узнает. Они посмотрят на меня не как на Джона Сноу, а как на Деймона из дома Таргариенов, сына Рейгара, кровь драконов. Кто-то проклянет меня. Кто-то преклонит колено… Я расправил плечи и повернулся к двери. Что бы ни случилось дальше, я встречу это лицом к лицу. Они еще не коронуют меня. Я это знал. Мысль о Таргариене, всё это время скрывавшемся в Винтерфелле, будет слишком свежей. Я не стану умолять о короне. Я её заслужил. Я выиграю эту войну кровью, огнем и дисциплиной. Это первое требование — помощь Речным землям, переправа через Трезубец, разгром войска Тайвина — было лишь начальным ходом. Послание, острое и холодное: на доске появился новый игрок, и он не играет в ваши игры. Сегодня я напомню им обо всем, что сделал для Севера, а позже — когда они увидят, на что способны мои армии, когда почувствуют тяжесть северной стали, когда увидят крах Ланнистеров — я не буду просить. Я возьму сам. Я возьму трон, который убил моих отцов — обоих, — который погубил моего дядю и двух моих дедов… Боги, ну и чертов же бардак у меня в семье. Вдох. — Ты Деймон из дома Таргариенов, — вслух сказал я себе. — И Джон из дома Старков. Выбора нет. Создай свою судьбу или сдохни как ничтожество. Призрак посмотрел на меня так, будто я окончательно сошел с ума. Ветер завыл, когда я вышел в коридор; факелы на стенах затрепетали. Где-то далеко внизу рога дозора протрубили дважды, возвещая о наступлении ночи. А за воротами Винтерфелла ревели костры пиршества, ожидая своего часа. ---------------------------------------------------------------------------------------- Великий чертог Винтерфелла пылал светом и жизнью. Над помостом на бледно-белом полотне висел серый лютоволк дома Старков, края которого потемнели от времени и сажи. Никогда еще зал не выглядел столь величественно. На огромных вертелах в массивных очагах скворчали кабаны. Деревянные тарелки переполняло мясо, плавающее в густой подливе. Столы ломились от мисок с рисом, приготовленным на любой вкус: с травами и солью по-северному, густо приправленным специями по-дорнийски, золотистым от шафрана и усыпанным кедровыми орешками из Эссоса. Кувшины с крепким медом, виски и темным арборским красным ходили по кругу, а тепло еды и огня смешивалось с острым чувством предвкушения, висевшим в воздухе. Скамьи заполнили лорды и леди: кто-то шумно, кто-то тихо, но все — в нерешительности. Слухи испортили аппетит многим. Они шептались за бородами и кубками, за смехом, который не достигал глаз. Шторм замер прямо за стенами, и это был не шторм из снега, а шторм из правды. Я сидел за высоким столом, чувствуя тяжесть взглядов, даже когда люди притворялись, будто смотрят в другую сторону. Мой кубок оставался полным, нетронутым, его поверхность едва заметно дрожала в такт гулу зала. Слева от меня сидел Робб Старк в дублете из темно-серой шерсти и волчьего меха. Он выглядел старше, чем всего несколько месяцев назад. За его спокойствием жило горе. Он бросал взгляды вдоль стола на пустые места: одно оставленное для Сансы, чья судьба всё еще была запутана на юге; одно для Арьи, которая могла быть мертва или того хуже; и одно для Брана, слишком храброго для своего возраста. Рядом со мной Хоуленд Рид медленно потягивал напиток, почти ничего не говоря; его лицо было нечитаемым под мшисто-зеленым капюшоном. Сама рассадка гостей за столом была достаточным поводом для пересудов. Писцы и мейстеры стояли по бокам, их испачканные чернилами пальцы записывали каждое имя, каждую речь, каждую паузу. Я окинул взглядом море лордов. В центре возвышался Большой Джон, краснолицый, прикладывающийся уже к пятому кубку. Его смех гремел подобно грому; он так хлопнул лорда Толхарта, что тот чуть не свалился со скамьи. Кусочки кабанины застряли в его бороде. Рядом с ним лорд Хорнвуд пил в тишине, его острые глаза постоянно что-то замеряли. Братья Гловеры склонились друг к другу, вполголоса переговариваясь. Люди Мандерли наблюдали за всем с настороженностью в зеленых глазах, а в глубине зала сидела Мейдж Мормонт в окружении дочерей — прямая и суровая; её взгляд был прикован ко мне с той самой секунды, как она вошла. Я наклонился к Роббу и тихо произнес: — Они чего-то ждут. — Да, — пробормотал Робб, не отводя взгляда. — Ждут, когда кто-нибудь заговорит о войне. Им не по себе. Я снова оглядел зал. — Значит, время пришло… Робб бросил на меня тяжелый взгляд, затем едва заметно улыбнулся — так сталь ловит отблеск света. — Я верю в тебя. Даже если остальные еще не решили, преклонить ли колено или бежать. Посмотри, сколько их пришло, — тихо сказал он. — Не только обычные союзники, но и люди, которые не видели этого зала со времен восстания. Барбри Дастин, Рисвеллы. Я кивнул, не повышая голоса. — Амбер, Карстарк, Хорнвуд, Мормонты… горные кланы, — я посмотрел на стол, полный огромных мужчин, которые смеялись и тузили друг друга. — Все здесь и все готовы сражаться. Он резко взглянул на меня. — Большой Джон выглядит так, будто может обрушить стены своим смехом, но ты ведь знаешь его лучше. Он — шторм, который вот-вот разразится. — Знаю, — подтвердил я. — И Толхарт, и Гловеры тоже. Тихие люди, но надежные. Они пришли сюда не ради пира. Рука Робба легла мне на предплечье — редкий жест. — Ты не одинок в этом. Мы встретим это вместе. Пусть кто-нибудь из них задаст вопрос. Я тебя поддержу. Я ответил на улыбку, хотя и едва заметно. Он посмотрел на свои руки. Огонь ловил красную нить моей туники; на мне были символы обоих наследий: белый лютоволк Севера и вышитый трехглавый дракон на груди. В свете костра они сталкивались и танцевали, словно предзнаменования. Служанка поставила передо мной баранью ногу. Я тихо поблагодарил её. Мгновение растянулось между мясом и памятью, между ревом огня и тишиной, сгущавшейся по углам. И тут это случилось. Затишье — неестественное, внезапное. Такое падает перед бурей или взмахом меча. Скрипнул стул. Я повернул голову как раз в тот момент, когда поднялся мелкий лорд — худощавый, лысеющий, человек, более известный защитой брода на Белом Ноже, нежели смелостью. Лорд Уэллс, знаменосец Рисвеллов — по сути, жертвенный агнец. Его лицо было бледным, голос неуверенным. Но воцарившаяся тишина дала ему силу. Он не смотрел на Робба. Не смотрел на Хоуленда Рида. Он смотрел на меня. — Прошу прощения, милорды… — начал он, откашлявшись, и атмосфера в зале снова изменилась. Взоры обратились к нему. Разговоры оборвались на полуслове. Огонь в очаге трещал так, будто тоже затаил дыхание. — Мы собрались здесь по зову лорда Робба, мы все знаем, что произошло на юге — наш лорд мертв, и его дети, возможно, тоже. Но остается вопрос… — …кто он на самом деле? — спросил Уэллс. — Джон Старк… или кто-то совсем другой? И с этими словами пир превратился в суд. Единственным звуком в зале осталось далекое шипение жира в огне. Лорды сидели застыв, кубки замерли на полпути к губам, пальцы сжали ножи и хлеб. Даже Большой Джон молчал. Все глаза обратились ко мне. И я встал. Тишина легла на зал, как камень, брошенный в стоячую воду. Я поднимался медленно, каждое движение было намеренным; я чувствовал на себе каждый взгляд: кто-то смотрел с широко раскрытыми от любопытства глазами, кто-то подозрительно прищурившись, у кого-то в глазах блестели страх или надежда. Мерцающий свет огня отбрасывал зыбкие тени на их лица, превращая знакомые черты в маски неверия и трепета. Сердце колотилось, но голос оставался твердым, ясным и непоколебимым. Я сделал шаг вперед от высокого стола, и вышивка на моей тунике поймала отблеск пламени. Я сглотнул, собирая в кулак всю свою силу, каждый урок прошлого, и заговорил. — Мое имя — Джон Старк, — начал я, встречаясь взглядом с каждым присутствующим лордом и леди. — Но это не то имя, которое дала мне мать. Я — Деймон Таргариен, сын леди Лианны Старк… и принца Рейгара Таргариена. Слова повисли в воздухе, как занесенный клинок. В зале было так тихо, будто сами стены затаили дыхание. Я чувствовал, как на меня давит тяжесть веков, шепот легенд, горькие войны и запутанная история — всё сошлось в этой единственной правде. — Я не был рожден Сноу, — сказал я, и мой голос зазвучал сильнее. — Лорд Эддард Старк спрятал меня здесь, в Винтерфелле, опасаясь того, что со мной случится, если меня обнаружат. Я не был плодом стыда или бесчестья. Лианна Старк никогда не была пленницей. Они обвенчались тайно, по старым богам и новым, вдали от любопытных глаз королевства, стоявшего на пороге гибели. Так я произнес свою первую ложь — в конечном счете, я не сильно отличался от Ланнистеров, не так ли? Истина — это то, что ты из нее делаешь… Лица людей менялись: кто-то был в шоке, кто-то выглядел так, будто пробуждался от долгого холодного сна. Я продолжал. — В Башне Радости, пока по всей стране бушевала война, она дала мне жизнь… Отдав свою. Я почувствовал, как по толпе пробежала дрожь, коллективный вздох. Старая верность боролась с новой реальностью, и прошлое сталкивалось с настоящим в каждом взоре. — Лорд Эддард Старк, — продолжал я, — мой дядя, единственный отец, которого я знал, нес бремя ужасной лжи. Он сказал миру, что я его бастард, Сноу, чтобы я мог жить. Чтобы защитить меня от ярости Роберта Баратеона, от убийц, подосланных заставить замолчать последнего истинного наследника Таргариенов, или от любого, кто захотел бы выслужиться перед новым королем. Он принял позор на себя, чтобы я мог быть свободен. Я замолчал, ища на их лицах признаки милосердия или гнева. Зал представлял собой море застывших лиц: кто-то пялился, кто-то отворачивался, кто-то шептался с соседом. — Теперь я несу это бремя, — тихо сказал я. — В моей жилах течет кровь и драконов, и волков. Такова правда, лорд Уэллс. Если вы не верите мне, услышьте это от того, кто был там. От человека, чью честь никто из нас не может поставить под сомнение. Прокатился глухой ропот. Это был звук распутывающейся истории, спадающих цепей и вновь открывающихся старых ран. Шепотки скользили тенями между скамьями. Робб посмотрел на меня и кивнул, словно говоря: «Хорошая работа». Затем поднялся Хоуленд Рид. Тихий, как тень, надежный, как древние камни под нашими ногами, его голос прорезал нараставший шум. — Я был в Харренхолле, — просто сказал он, и его взгляд был непоколебим. — Я видел Рейгара и Лианну вместе. Я видел, как он спас её от убийц безумного короля. Он оглядел зал своим спокойным, твердым взглядом. Тишина сгустилась от предвкушения. Теперь каждый взгляд был устремлен на Хоуленда Рида. Он не сел на место. В его плечах, хоть и узких, чувствовалось то неподвижное спокойствие, которое я видел лишь у людей, умеющих ждать десятилетиями ради одного-единственного момента, чтобы заговорить. Его взор скользнул по залу — не властный, но непоколебимый. Затем он начал: — Вы спрашиваете, откуда я знаю правду. Позвольте мне рассказать вам еще одну историю. Он сделал шаг вперед, ближе к огню. Голос его был тих, но в этой тишине каждое слово звенело отчетливо. — Всё началось на великом турнире в Харренхолле. Многие из вас слышали предания или сами были там: как собрались великие лорды, как приехал Безумный Король, как его сын, принц Рейгар, побеждал в каждой схватке. Но немногие помнят тени под этим блеском. И еще меньше тех, кто помнит день, когда оруженосцы трех могущественных рыцарей зажали в угол маленького северянина и избили его до крови за палатками. Он сделал паузу. — Я был молод, даже меньше ростом, чем сейчас, и совсем один в месте, где высокородные безнаказанно играли в свои жестокие игры. Но Лианна Старк нашла меня. Она вытерла кровь с моего лица, промыла раны и заговорила с огнем в голосе. «Честь, — сказала она мне, — это не только искусство владения мечом. Это защита тех, кто не может защитить себя сам». В глубине зала послышался ропот — леди Мормонт, кажется, проворчала «похоже на Рикарда», — но никто не перебил его. — В ту ночь на ристалище выехал таинственный рыцарь, — продолжал Хоуленд. — Маленькая фигура в доспехах, которые были ей явно велики, со шлемом, на котором было нарисовано смеющееся чардрево. Его прозвали Рыцарем Смеющегося Дерева. Он позволил словам повиснуть в воздухе на мгновение. Я чувствовал, как их тяжесть оседает в зале. — Она бросила вызов тем самым рыцарям, чьи оруженосцы избили меня. И одного за другим она победила их. Потребовала не золото, а чтобы их оруженосцы научились уважению. Затем она исчезла прежде, чем её успели разоблачить. Но я знал. Я видел, как она двигалась, видел огонь в её глазах. Это была Лианна. В темных углах зала послышались вздохи. Лорды заерзали. Кто-то шептался, другие просто смотрели в упор. — Безумный Король послал людей в погоню за ней. Принц Рейгар был одним из них, и там они встретились. И там они полюбили друг друга, — мягко произнес Хоуленд. Затем он посмотрел на меня — не как вассал на лорда, а как человек, передающий последние секреты погребённой истины. Кто-то рядом с братьями Гловерами пробормотал проклятие, и я увидел, как один лорд с силой ударил кулаком по собственному бедру. Хоуленд продолжал: — Когда пришла война, они скрылись в Башне Радости. Там она родила сына, в то время как Рейгар погиб на Трезубце. — Я стоял подле лорда Старка, когда Лианна умирала в той башне… называя имя сына, умоляя брата уберечь его. Там, на своем последнем издыхании, она провозгласила его законнорожденным. Рейгар и Лианна обвенчались перед богами. Её последними словами была мольба к лорду Эддарду защитить её дитя. Лорды закричали: одни проклинали его, другие выкрикивали вопросы, не давая говорить, пока Робб не поднял руку, и тишина снова не воцарилась в зале. У меня перехватило дыхание, когда Хоуленд вновь повернулся к собранию. Он снова перевел взгляд на меня: — Это дитя стоит сейчас перед вами. Он — песнь льда и пламени. Он — наследник Рейгара и наследие Лианны. Я сглотнул. Во рту пересохло, в груди было тесно. Наступила тишина более глубокая, чем когда-либо прежде. Ни песен, ни лязга — только треск огня и тяжесть молчания. Правда больше не была шепотом. Она стала ревом. Тишина после слов Хоуленда была самой пронзительной. И в это безмолвие я поднялся. Ноги двигались прежде, чем я успел подумать. Каждый взгляд снова устремился на меня. Я позволил тишине растянуться еще на мгновение. Мне нужно было, чтобы они почувствовали, как правда проникает им в кости. Затем я заговорил. — Я — Деймон Таргариен, сын Рейгара Таргариена и Лианны Старк. Эта правда была скрыта всю мою жизнь, и теперь она открыта для всех. Я не просил об этом. Я не искал этого. Но я больше не буду этого отрицать. Мой взгляд скользнул по залу, ловя лица людей, с которыми я скакал бок о бок, преломлял хлеб, проливал кровь. И я позволил своему голосу окрепнуть — не в ярости, не в мольбе, а в тихом пламени. — Я лишь прошу вас не судить меня только по моему имени, — я сделал шаг вперед. — Судите меня по тому, что я сделал. Дороги, торговля, монета, еда, тепло и сталь. Из глубины зала донесся выкрик: «Стальной Старк!», и несколько лордов застучали кубками по столу. Я позволил этим словам отзвенеть. Я чувствовал это сейчас — безмолвный сдвиг в зале. Больше не просто сомнение или благоговение. Теперь — признание. Память. Люди кивали, пусть даже едва заметно. Послышались шепотки «Да, это он сделал», едва различимые за треском очага. — В моих жилах может течь кровь дракона, но я был вскормлен лютоволками. В моем голосе — холод северных снегов. Моя кровь — северная сталь. Я тренировался здесь, на дворе Винтерфелла. Я обмораживал пальцы в Волчьем лесу. Я учился выслеживать лося у Эддарда Старка и владеть мечом у Родрика Касселя. Я был сыном Севера прежде, чем вообще узнал, что такое этот мир. Тогда я посмотрел на Робба. Он встретил мой взгляд; в его глазах боролись боль и гордость. Он поднялся и заговорил: — У него может не быть имени Старк, — сказал он. — Но он сын моего отца. Его настоящий сын. По велению сердца. Его голос стал ниже и тверже. — Но если вы видите то, что он построил собственными руками, если вы спите в тепле и едите досыта благодаря этому, если вы скачете по дорогам, на которых раньше ломались ваши телеги, — значит, вы уже знаете правду. Теперь он повысил голос, чтобы его услышали за каждым столом: — Он принадлежит Северу. И никакое имя этого не изменит. Так я спрашиваю вас, лорды и леди Севера: что скажете вы? Тишина после моих слов держалась, как лед на глубоком озере. Тонкий. Ждущий, когда по нему пойдет трещина. И она пошла. Кубок с грохотом опустился на стол. Настолько сильно, что вино выплеснулось на дерево. Настолько сильно, что чары развеялись. — Вы хотите, чтобы мы склонились перед драконьим отродьем? Голос донесся от нижних столов — грубый, истонченный возрастом и яростью. Лорд Вулфилд. Узловатый старик с ястребиным носом и ртом, искривленным слишком долгими обидами. Конечно, это ты… всё еще злишься, что торговля зерном ушла с твоих земель в Ров. Он медленно встал, его колени явственно хрустнули. — Мы помним Таргариенов. Вы думаете, мы так легко забываем? Мы помним погребальные костры. Крики. То, что сожжено, нельзя сделать не сожженным. Он взмахнул дрожащей рукой в мою сторону. — Ты говоришь, что ты с Севера? Что ты один из нас? Пламя и кровь не смешиваются со снегом и камнем. Это яд. Всегда им был. Ропот нахлынул, как поднимающийся ветер. Никаких возгласов. Никакого смеха. Только треск огня и слабый скреб столовых приборов в дрожащих пальцах. Я открыл рот, чтобы ответить, но мне не пришлось. Потому что за спиной Вулфилда пришла в движение тень. Маленький Джон Амбер шагнул вперед, как разъяренный бык, с пылающими глазами и сжатыми кулаками. — Ты со Старком разговариваешь! Не успел Вулфилд и глазом моргнуть, как кулак Маленького Джона врезался ему в челюсть с весом падающего дерева. Старик рухнул, его кубок покатился по каменным плитам. Раздались испуганные вздохи. Кое-кто из лордов привстал со скамей. Но никто не шелохнулся, чтобы помочь ему. Маленький Джон даже не взглянул на человека, которого только что свалил. — Скажешь еще хоть слово, и я выбью тебе зубы и скормлю их псам, — прорычал он. — Хватит с нас этого богами проклятого нытья. Он повернулся к залу; его массивная фигура была ярко освещена пламенем, грудь тяжело вздымалась. — Мне плевать, дракон он, кракен или гребаная овца! — взревел Маленький Джон, указывая на меня. — Он — Старк. Я видел, как он скакал сквозь буран со сломанными ребрами, чтобы спасти зерно от мороза. Я видел, как он своими руками хоронил людей после того, как наводнение смыло их дома. Он спас больше северных жизней, чем половина трусов в этом зале! Его голос разносился, как боевой рог. — Он проливал за нас кровь. Прошло мгновение. И тогда раздался другой голос — спокойный, уверенный. Поднялся лорд Толхарт. Моложе большинства присутствующих, его борода едва успела загустеть, но его слова имели вес. — Благодаря ему мои амбары ломятся от зерна, — сказал он. — Он прислал семена, когда мы голодали. Прислал плуги, когда поля промерзли. Лорд Галбарт Гловер последовал его примеру, встав рядом. — Мои люди держат в руках лучшую сталь, какую я когда-либо видел. Даже мой старый мастер над оружием подтвердил это, а он никогда не хвалил ничего, что не было сделано в Рове Кейлин. Следом поднялся Виман Мандерли. Свирепый и мрачный, его голос звучал как наточенный нож. — Ночной Дозор не был так силен на памяти живущих. Он был при смерти, пока этот человек не ступил на Стену. Теперь у них есть люди, оружие и цель. Послышались кивки. Сначала неуверенные. Затем всё более твердые. А из глубины зала, вполпьяна и с раскрасневшимся лицом, лорд Карстарк проорал: — И богами проклятый северный огонь — тоже его рук дело! Он со смехом качнул кружкой. — На Севере никогда еще не было так тепло! Это разрядило обстановку. По залу прокатился смех — неловкий, но искренний. Его было недостаточно, чтобы полностью снять груз напряжения, но хватило, чтобы разорвать оковы момента. Я продолжал стоять, уперев ладони в стол, тяжело дыша. Мое сердце не переставало колотиться с той секунды, как встал Вулфилд. Они защищали меня. Не знаменами. Не песнями. Но правдой. И я — Деймон, Джон, каким бы именем они ни хотели меня называть — стоял молча среди них, глядя на пляшущие по их лицам отблески пламени. В этот миг я почувствовал это каждой клеткой своего существа. Северян не завоюешь клятвами или речами. Они не похожи на южан с их шелковыми словами и драгоценными обещаниями. Север — древний, холодный и суровый. Его люди еще суровее. Они слушают глазами. Они помнят руками. Им плевать, кем ты себя называешь, важно лишь то, что ты сделал. Я заслужил этот зал — не за одну ночь, а за годы. Один костер за другим. Одна дорога. Одно поле. Один накормленный ребенок, когда в погребе не оставалось ничего. Вот по какой книге они вели счет. И сегодня они зачитывали его вслух. Это не было единогласным решением. И никогда не будет. Всегда найдутся старики, цепляющиеся за старые обиды. Но ненависть умирает быстрее, когда она окружена полными желудками и теплыми залами. Мне не нужны были все. Только самые важные. Мандерли был моим — половина его доходов шла от моей торговли. Дастин была моей — я построил её дороги и укрепления. Амбер и Карстарк были моими — их сталь была плодом моих изобретений. Зал всё еще гудел после последней вспышки; напряжение превратилось в огонь, мерцающий в каждом взгляде, в каждом кубке, поднятом с новой целью. Я чувствовал, как оно нарастает снова, словно шторм, катящийся над замерзшим озером. Лорды Севера наблюдали за мной, наблюдали за нами. И тогда Робб снова заговорил. Он медленно, размеренно сошел со ступеней помоста. Его плащ слегка волочился по камню, серебряная брошь в виде лютоволка на плече ловила свет огня. Шаги эхом отдавались в тишине. Он остановился рядом со мной. — Кровь делает нас родней, — тихо сказал Робб, так что сначала его услышали только за передними столами. — Но мы больше, чем просто кровь. Его рука легла мне на плечо, твердая и теплая. — Мы братья. Он обнял меня — крепко, на глазах у всех, как делал это, когда мы были маленькими, после тренировочных боев или проказы, за которой нас ловила Старая Нэн. Это не было постановкой или торжественным жестом. Это были мы. Когда мы отстранились, он повернулся, и его плащ широко взметнулся, когда он предстал перед лордами Севера. — Довольно тишины! — воззвал он. — Мы ждали. Наблюдали. Терпели. Его голос креп с каждым словом, как сталь, бьющая о сталь. — Мы сидели сложа руки, пока предатели крали наших близких. Пока волков убивали и презирали. Пока Юг пировал на лжи и называл это миром! В великом чертоге воцарилась тишина. Он сделал еще шаг вперед. — Время пришло, — сказал он, и его глаза сверкнули сталью. — Время напомнить им, что делают волки, когда их загоняют в угол. Время выступать в поход! Начал нарастать гул, становясь всё громче и мощнее. — Мы идем на Королевскую Гавань! — объявил Робб. — Чтобы свершить правосудие над узурпаторами и мясниками, что жируют на украденных тронах. Чтобы вернуть Сансу. Чтобы найти Арью. Чтобы спасти Брана. Чтобы отомстить за моего отца, вашего Хранителя Севера. Нашего Лорда! Лорды вскочили с мест и закричали; мечи покинули ножны, рога с виски падали на пол или с грохотом бились о столы. Робб повернулся ко мне. Кивнул. Я шагнул вперед, медленно вдыхая. В зале снова стало тихо. — Я не прошу вас возложить на меня корону, — сказал я твердым, ясным голосом. — Я не прошу вас преклонять колени или называть меня принцем. Я ничей не король. Пока еще нет. Я сделал паузу. Позволил тишине повиснуть в воздухе. — Я прошу лишь об одном: помогите мне и моему брату отомстить за человека, который меня вырастил, — за Эддарда Старка. Помогите мне отомстить за брата и сестру, которых я никогда не знал — Эйгона и Рейнис, убитых южными тварями. Помогите мне спасти тех, кто всё еще страдает за стенами Красного Замка. Я медленно обнажил меч, позволяя северной стали поймать отблеск костра. Призрак шевельнулся где-то позади меня, его красные глаза пылали. — Я выступлю вместе с братом, — сказал я. — Мы принесем огонь и холод в залы тех, кто забыл цену своих преступлений. Я поднял меч высоко над головой. — И я спрашиваю вас: вы поможете нам?! Последовавшая пауза длилась лишь несколько ударов сердца. Но она показалась вечностью. А затем рев сотряс стропила. — Север помнит! — СТАРК! — За правосудие! За месть! Север помнит! Робб обнажил свой клинок рядом с моим, и мы стояли плечом к плечу под знаменами дома Старков. Лютоволк и дракон, лед и пламя. Позади нас Хоуленд Рид стоял с опущенной головой. Лорд Гловер с грохотом поставил кубок и вскочил. Лорд Толхарт последовал его примеру. Леди Мормонт, сжимая маленькие кулаки на эфесе своего короткого меча, кричала громче мужчин, которые были втрое больше её. Один за другим они вставали. Карстарк, всё еще пошатываясь, но с обнаженным и поднятым клинком. — За Север! Мандерли, поднимавшийся медленно, но ухмылявшийся в свои многочисленные подбородки. Даже те, кто до этого молчал — сыновья Вулфилда, бледные и суровые, но не оставшиеся безучастными. И голоса слились в единый клич. — НА КОРОЛЕВСКУЮ ГАВАНЬ! — СЕВЕР ПОМНИТ! — СТАРК! — ВОЙНА! ВОЙНА! — СЕВЕРНОЕ ПРАВОСУДИЕ! Кубки поднимались вверх, некоторые падали и разбивались, вино и эль разливались по каменному полу. Кулаки били по дереву. Сталь звенела о щиты. Это был звук восстания. Это был звук правосудия, которого ждали слишком долго. Волков, которых слишком долго держали в клетке. И королевства, которому суждено было вспомнить, что происходит, когда приходит зима.