Глава 27: Битва у Кровавого Свистка — Часть II

Глава 27 — Битва у Кровавого Свистка — Часть II Долина сужалась с каждым нашим шагом, каменные стены и переплетения деревьев смыкались вокруг нас, словно челюсти на добыче. Позади нарастал рев ланнистерской атаки: крики, топот копыт и звон стали, подобный колокольному звону самой смерти. Отступление — самый опасный момент в любой битве. Когда армия ломается и поворачивается спиной, дисциплина рушится, страх пускает корни, а хаос распространяется подобно лесному пожару. Убивает не блеск стали и не ярость натиска; убивают паника, потеря опоры и отчаянная попытка уцепиться хоть за какой-то выступ или укрытие. Тайвин, холодный и безжалостный, знает это не хуже других. Он не упустит шанс. Его конница будет давить изо всех сил, вырубая оступившихся и нанося удары в спину. Его лучники засыплют отступающих болтами, выбивая командиров и отставших. Когда мы отступаем, стройные ряды рассыпаются на разрозненные группы, пробирающиеся через узкие проходы и лесные чащи. Местность превращается из оружия в тюрьму. Лошади впадают в панику, люди спотыкаются, а мертвые и раненые остаются лежать забытыми в этом хаосе. Именно тогда жатва смерти наиболее обильна. Не в славе сражения, а в те отчаянные мгновения, когда ряды дрогнули. Вот почему «Мечи Принца» отходили последними. Самая дисциплинированная сила Севера, а возможно, и всего Вестероса, не поддалась панике и превратила отступление в организованный маневр. Не стану отрицать: каждый шаг назад дается нам дорогой ценой; мы потеряем многие сотни людей. Но если мы отступим как единое целое, контролируемо и непоколебимо, если мы заманим их в ловушку, которую я приготовил, — тогда эти потери станут семенем их погибели. Тайвин попытается превратить наше бегство в резню. Но клянусь: когда ловушка захлопнется, сломается именно его армия. Я ехал во главе колонны. Наши щиты были плотно сомкнуты, образуя живую стену; сто шагов алебард и копий продвигались вперед шаг за мучительным шагом. Здесь не было места слабости, не было пощады медлительным или немощным. Скалы теперь резко уходили вверх — отвесные кручи, поросшие мхом и сочащиеся тенями, которые поглощали последние лучи солнца. Мы проскользнули в узкое «горло» — узловую точку, где даже ланнистерская конница не могла использовать свое преимущество. Крики позади нас становились все более отчаянными, их напор угасал в сужающемся проходе. Люди спотыкались о корни и рыхлые камни, их лица были бледны, но глаза горели мрачной решимостью. Я видел, как копейщик Карстарков поморщился, когда острый валун оцарапал ему икру, но он не замедлил шаг. Топорник Мормонтов кряхтел, карабкаясь по крутому склону, едва удерживая щит на руке. К этому моменту ширина прохода позволяла бежать плечом к плечу менее чем сорока человекам. Ланнистеры сзади наседали, но здесь долина предала их. Лошади пятились перед узкой тропой, люди скользили и падали в давке. Я услышал резкий щелчок арбалетных тетив наших скрытых стрелков сверху — безмолвные убийцы ждали момента, чтобы отправить очередной болт в цель. Я не сводил взгляда с пути впереди, хотя сердце бешено колотилось. Каждый шаг приближал нас к ловушке и к тому, что, как я молился, станет их погибелью. В тот миг, когда они втянулись в узкое жерло долины, я прошептал слово: — Пора. Сир Корт закричал рядом со мной. По лесу прошла рябь, словно дрожь по коже. И тогда ловушка открылась. С хребтов по обе стороны, из-за древних сосен, которые мы подготовили при лунном свете, ударил первый залп: десятки снарядов из станковых баллист. Болты толщиной в человеческое запястье с воем неслись вниз, в плотную колонну ланнистерской кавалерии. Один попал рыцарю прямо в грудь, выбил его из седла и пригвоздил к разбитому сланцу. Лошадь закричала, когда позади нее начался камнепад, и рухнула, раздавив всадника. — ПОВОРАЧИВАЙ! СТЕНУ КОПИЙ! Люди мгновенно исполнили приказ. В узком проходе выросла стена из копий и щитов, и через несколько секунд в нее врезались Ланнистеры. Небо почернело от стрел. Скрытые лучники, затаившиеся в засидках на деревьях и охотничьих укрытиях, давали слаженные залпы. Я видел их: болотные жители Ридов с их зазубренными стрелами, лесники Карстарков в промасленных плащах, лучшие стрелки Гловеров, укрывшиеся за земляными насыпями, оплетенными кустарником. Они обрушивали смерть сверху, словно боги ополчились против золота и багрянца. А Ланнистеры, боги милосердные, они и понятия не имели, что их ждет. Передовая кавалерия рухнула первой, слишком плотно сгрудившись в «брюхе» долины. Лошади визжали, когда болты пробивали их нагрудники; многие погибли, когда атака наткнулась на стену копий. Люди падали с древками в горлах, дергаясь в перемешанной грязи. Знамена кренились и исчезали в кровавом тумане. Позади них пехота пыталась пробиться вперед, подняв щиты и взывая к порядку. Но склон был неровным, земля усыпана зарытыми шипами-чесноками, а дым от горящей смолы начал сползать вниз, подобно туману. Они спотыкались о собственных мертвецов. В считанные мгновения долина превратилась в бойню. Узкие стены сжимались, загоняя людей и лошадей, словно скот, в смертельную ловушку. Воздух был пропитан свистом болтов и криками застигнутых врасплох людей. Вдалеке мне удалось разглядеть наших людей у входа в долину — они валили деревья. Перекрывали выход тем, кто оказался внутри «смертельного котла», и не давали подкреплению прийти на помощь. Массивные баллисты, спрятанные за земляными валами и замаскированные ветвями, швыряли огромные болты с железными наконечниками в густые ряды Ланнистеров. Каждый громовой удар дробил доспехи и ломал кости, превращая лошадей и всадников в груды искореженного мяса. Треск дерева и металла отдавался эхом по всей долине, прерываясь мучительными криками раненых. На крутых склонах люди ждали с веревками и рычагами, готовые обрушить вниз гигантские стволы. С внезапным треском, разорвавшим утреннюю тишину, древние сосны рухнули, сокрушая щиты и шлемы своими могучими ветвями. Щепки и земля взметнулись в воздух, когда упавшие великаны придавили людей, ломая ребра и конечности. Воцарился хаос. Некогда дисциплинированная конница Ланнистеров превратилась в беспорядочное месиво из лязгающей стали и бьющихся тел, тщетно пытающееся закрыться от беспощадного обстрела. Кони вставали на дыбы и кричали, поскальзываясь на залитой кровью земле. Солдаты пытались сформировать стену щитов, но в тесноте не было места для маневра — только для смерти и разрушения. Каждый вдох был тяжелым от пыли и железа. Запах пота, крови и раздавленной хвои наполнял мои легкие, пока я наблюдал за разворачивающейся бойней. Это больше не было битвой чести, где две армии сходятся в открытом поле. Это было чистое, милосердное уничтожение. И я смотрел на всё это. Я смотрел, как кричат львы. Теперь они были заперты внутри «зоны поражения», зажатые с обоих флангов; стены долины были слишком круты, чтобы карабкаться по ним в доспехах, и слишком узки, чтобы развернуть коней. Осадные орудия выпустили свои снаряды: зазубренные камни, горшки с горючей смесью, деревянные дротики длиной с копье. Один такой снаряд угодил сержанту-западнику прямо в грудь, отбросив его назад на двоих соратников. Щиты разлетались в щепки. Сплоченность строя умерла. Люди Гловера хлынули из-за валунов на западе с воплями, подобными крикам вихтов. Алебарды пробивали незащищенные бока, топоры вгрызались в сочленения доспехов на шеях. Я видел, как Робетт обрушил свой длинный клинок на ланнистерский шлем, разбрызгивая кость и волосы, словно снег во время шторма. А болты всё летели. Они свистели над стеной копий и неслись с хребтов долины. В ловушке должны были оказаться тысячи. Всё было идеально… Моя рука сжала рукоять меча; я чувствовал тяжесть каждой смерти. Кровь пела во мне, но я держал себя в узде. Я считал тела. Я отмечал павшие знамена. Пять тысяч, как минимум. Может, больше. Я видел штандарт Лайденов, втоптанный в грязь. Знаменосец Крейкхоллов — без головы. Красные плащи корчились, словно умирающие жуки в дыму, подсвеченном огнем. Я вдыхал медный запах крови. На мгновение он показался мне вкусом справедливости. Интересно, сколько лордов и наследников погибало прямо сейчас? Мы поймали большую часть кавалерии. Здесь была добрая доля рыцарства Запада. И они гибли толпами. «Возможно, это оно», — подумал я. Тот самый момент. Мы заманили их. Истерзали. Сломали их ритм. Победа — настоящая, жестокая и неоспоримая — казалась настолько близкой, что до неё можно было дотянуться рукой. Я чувствовал, как люди позади меня рвутся вперед, уже жаждая очистить поле боя. Выхода для тех, кто остался внизу, почти не было. Я видел, как немногие карабкались по поваленным деревьям, выбираясь из котла, но это были лишь жалкие десятки. Тысячам не суждено было спастись в этот день. Вдруг кто-то схватил меня сзади, вырывая из созерцания гибели тысяч моих врагов. — ВАША МИЛОСТЬ! ВРАЖЕСКИЕ СИЛЫ НА ВОСТОКЕ! Я уже собирался обнажить меч, когда понял, что это сир Майлс. И то, что он сказал, потрясло меня до глубины души. Мой взгляд метнулся к другой стороне нашей армии. Туда, где наши теперь уже дезорганизованные линии ждали своей очереди заменить людей в стене копий или просто ревели от восторга после каждого залпа катапульт и баллист. Там, за устьем долины, за дымом и руинами, внизу по восточному склону, они шли. Второй отряд ланнистерской кавалерии. Сотни, может, больше тысячи. Тяжелые всадники в строю, копья наперевес, ланнистерские знамена хлопают над свежими, незапятнанными рядами. Их доспехи сияли, не тронутые ни засадой, ни предшествующим боем. Их кони не спотыкались. И они шли прямо на наш обнаженный тыл. Как.? Как варги их не заметили? Настоящий молот Тайвина. Его скрытый резерв. Тайвин пришел не для того, чтобы победить одним ударом. Он пришел, чтобы раздавить нас двумя. Глядя на то, как эта тяжелая кавалерия выходит в тыл долины, я почувствовал, как холодная истина оседает в желудке. Это не было безрассудной авантюрой; это с самого начала был план Тайвина. Если бы мы не выманили их вперед, не сыграли на их гордости и жажде крови, эта кавалерия врезалась бы в нас сзади еще во время основного сражения, взрезая наши ряды, как нож ткань. Удар «клещами» — классический, жестокий и почти неостановимый. Терпение Тайвина было таким же острым, как его меч. Он позволил нам поверить, будто мы гонимся за тенями, беспорядочно отступая. Но на самом деле именно он подготовил настоящую ловушку, именно его молот ждал момента, чтобы обрушиться. Я стиснул зубы. Призрак низко зарычал рядом, прижав уши. Сигнальных рогов еще не было слышно. Они были слишком далеко. Большинство людей их еще не видели. Мы все были внутри долины. Все связаны боем. Без остатка. Если второй ланнистерский хост ударит нам в тыл, пока наш фронт всё еще завязан в зоне уничтожения… Боги. Нет-нет-нет… Ловушка внутри ловушки. Гребаный Тайвин Ланнистер. Сердце колотилось. Я недооценил его. Мне следовало ожидать от Тайвина чего-то подобного. Я повернулся к Корту: — Всадника! Самого быстрого, что у тебя есть! Передай Амберу — разворачиваться. Гловеру тоже. Корт заколебался: — Они по уши в схватке… — Тогда пошли двоих! Мы встретим их на выходе из устья. Если они застанут нас сзади, они вырежут нас и освободят своих! Жителей Ридов тоже сюда! Живо! СЕЙЧАС ЖЕ! Он развернулся и исчез в толпе людей. Я окинул взглядом склон. Время еще есть. Им осталось, пожалуй, минуты две. Я выхватил меч. Он со свистом рассек воздух. — Деймон! — окликнул меня кто-то сзади, это была Мейдж Мормонт. — Нам отходить? — Нет, мы идем вперед. — Я поднял меч. — Собирайте копья, передайте им следовать плану. Мы удержим устье долины. Если Тайвин хотел раздавить нас в челюстях своих «клещей», то пусть подавится северной сталью. Пусть оплатит счет мясника. Сполна. Я бросился к передовой, где Майлс пытался организовать оборону, и выхватил копье из рук запаниковавшего солдата Амберов. Большая часть моих сил все еще была завязана в бою в глубине долины, поэтому мне приходилось работать с этой разношерстной группой бойцов из разных домов. Ланнистеры приближались. К этому моменту они уже должны были осознать, что происходит прямо за спинами нашей армии. Резня, подобной которой Вестерос еще не видел. Резня, которую они могли остановить, если бы разбили наше войско, пока мы были заняты. — В строй! — взревел я, сорвав голос. — Копья вперед! Встать в ряд или сдохнуть как псы! Сначала люди суетились: сапоги скользили в грязи, окровавленные руки дрожали, глаза расширились от ужаса. Но они двигались. Алебардщики перестроились, смыкаясь в три ряда. Копья Старков заполнили бреши. Люди Гловера подняли свои башенные щиты, их лица застыли за забралами и сталью. Я встал в строй рядом с ними, ударяя клинком о щит, выкликая имена, напоминая им, кто они такие. — Вы не дрогнули перед Фреями! Вы проливали кровь, когда мы «Вздыбили Льва»! Вы не сломаетесь сейчас! Никогда! Они приободрились. Они поверили. Ланнистеры неслись на нас — прилив стали и ярости. Теперь я видел их лица: у кого-то мрачные, у кого-то жаждущие крови, но ни у кого — испуганные. Тайвин хорошо их вымуштровал. Но и я тоже. — Держать строй! — крикнул я. — Пусть подходят! А потом мы перебьем их всех! Мне нужно было время. Мгновения. Секунды. И я знал, что получу их, если заплачу за это своей кровью. — Корт! Держи этот чертов строй! — Я уперся каблуками в землю и выставил копье вперед. В пределах досягаемости у нас был только один резерв: алебардщики. Двести добрых воинов. Никого больше. Никто из них не был предназначен для того, чтобы выстоять против кавалерийского клина. Вместе с ними пришли две тысячи человек из разных домов, и мои люди делали всё возможное, чтобы сплотить их. Но они не вздрогнули. Они слышали рога, видели всадников и всё равно шагнули вперед, топая сапогами по окровавленной земле. Они умрут здесь, если я попрошу их об этом. Их было слишком много. Слишком много врагов, слишком мало времени. Мои люди всё еще выстраивали ряды, копья поднимались неровно, как выбитые зубы. Расстояние между нами сокращалось с каждым ударом сердца. Нам нужно было еще десять ударов, чтобы сомкнуть щиты, еще пять выкриков, чтобы заполнить пустоты, но у нас их не было. Стена копий не выдержит. Мы встретим их в хаосе, а не в порядке. А хаос благоволит дерзким, а не хрупким. Я стиснул зубы и молился, чтобы люди помнили свои клятвы крепче, чем свой страх. И в этот миг я почувствовал его. Призрак. Он обошел хребет сзади. Он был близко. Я закрыл глаза на кратчайшее мгновение. И провалился в него. Мир исказился, словно через толщу воды. Обоняние вытеснило зрение. Пот. Сталь. Кровь. Лошадь. Страх. Я снова стал Призраком. Чувства обострились и размылись одновременно. Запах пота, стали, крови и лошадей смешался в удушливую дымку. Страх опустился на долину, как темная туча. Его мысли горели, как огонь на льду — острые, инстинктивные, первобытный пульс ненависти и выживания. Я чувствовал гром копыт так, будто он отдавался в моих собственных лапах. Поток ветра на языке, дрожь земли под ногами. Впереди хрипели вожаки-жеребцы, их глаза были дикими, мышцы сжимались, как пружины. Призрак скользил вдоль лесной опушки — тень, преследующая саму смерть. Я знал, что должен сделать. Оставалось лишь надеяться, что мои мозги не вытекут через уши после этой попытки. Но я был не один, кто вторгался в разум животных. Другие — братья-варги, чьи умы были слиты с моей волей, — вступили в бой на этом странном, психическом поле битвы. Их сознания сплелись с моим — хор ярости и предельной концентрации. Я направлял их, вплетая нити паники в мысли лошадей, словно зловещий кукловод, дергающий за ниточки. Я давил сильнее, заполняя скачущее стадо ужасом перед хищником — не просто присутствием волка, но горящими глазами Призрака, его неуемной жаждой крови, его холодным голодом. Удерживать эти разумы в узде, подчинять хаос своей воле было тяжким трудом. Кони яростно вставали на дыбы, обезумев от замешательства и испуга. Двое столкнулись, всадники вылетели в пыль, их кости ломались под грохочущими копытами. Атака захлебнулась, развалившись изнутри еще до того, как достигла нас. Каждый удар сердца был битвой: я балансировал силой варга против первобытной паники, вспыхнувшей в скакунах врага. Я боролся за контроль, раздувая ровно столько ужаса, чтобы разрушить их строй, но не потерять хватку окончательно. Долина огласилась криками и грохотом копыт: некогда могучий кавалерийский натиск рассыпался, как слишком сильно натянутая нить. Я с хрипом вырвался обратно в собственное тело. Кровь текла из носа рекой. У меня не было времени на то, чтобы опорожнить желудок, как того хотелось организму. Вместо этого я закричал: — Они встали! — вопил я. — Сейчас! Протрубил сигнальный рог — наш тон, долгий и суровый. — В АТАКУ! Крик пронесся по долине, как удар грома. Время замедлилось на миг, прежде чем рассыпаться в хаос. Земля под нами, казалось, содрогнулась, когда мой строй хлынул вперед — живая стена стали и ярости. Я шел вместе с ними, словно в тумане. Мы разили без тени милосердия. Я успел заметить застывший в глазах всадника ужас за мгновение до того, как мое копье вошло ему под руку. Горячая струя его крови, брызнувшая на мои поножи, задымилась и зашипела на холодном стальном доспехе. Его крик оборвался мгновенно, поглощенный ревом битвы. Копье застряло в свежем трупе и не поддавалось. Я просто оставил его, снова обнажил меч и принялся неистово разить направо и налево. Столкновение обернулось громовым гулом: сталь билась о сталь, копыта вбивали в землю перемешанную грязь, крики разрывали воздух. Но пока враг колебался, я шел вперед — живой вихрь в самом сердце бури. Призрак был рядом — рычащая тень; его клыки были оскалены, глаза пылали первобытной яростью. Вместе мы стали возмездием, от которого не мог убежать ни один человек. Я нанес низкий удар, подсекая ногу атакующего рыцаря, чье копье уже было нацелено мне в грудь. Конь вздыбился, теряя равновесие, и диким резким движением я вогнал клинок снизу ему в брюхо. Зверь закричал, неистово забившись; всадника выбросило из седла и раздавило под бьющимися копытами. Колебаться было нельзя: каждое мгновение промедления означало смерть. Вокруг меня визжали и падали кони. Я мельком увидел массивного боевого дестриэ в сверкающей стальной броне: он высоко вскинулся на дыбы, его глаза были дикими от страха и ярости. Призрак вцепился в поводья, зубы вонзились в кожу и плоть. Всадник вылетел на землю, тяжело рухнув на пропитанную кровью почву. Я развернулся и вонзил клинок в грудь коня, наблюдая, как могучий зверь пошатнулся, осел и испустил дух с последним, содрогающим тело вздохом. Поле превратилось в хаотичный танец смерти. Рыцари шли в атаку, отчаянно пытаясь удержать строй; их лица скрывали шлемы с забралами, а в глазах горело упрямое неповиновение. Один из них бросился на меня с булавой — тяжелое оружие со свистом опускалось на мой шлем. Я пригнулся, чувствуя поток воздуха, и вогнал меч в сочленение его доспехов. Он пошатнулся, кровь заструилась между пластинами. Другой атаковал с опущенным копьем. Я отскочил в сторону, стиснув зубы: наконечник рассек воздух там, где я был мгновение назад. Развернувшись, я перехватил его поводья, рванул изо всех сил и выдернул его из седла. Он рухнул в грязь, пытаясь подняться, но Призрак уже вцепился ему в горло. Воздух был пропитан запахом пота, крови и горящей смолы. Призрак прорывался сквозь вражеских коней, сбивая всадников на землю, кусая и кромсая их с неописуемой яростью. Рыцарь в багряном с золотом, оставшийся без коня, встал против меня. Меч занесен высоко, глаза пылают. Я встретил его натиск с ревом; сталь звенела о сталь, когда мы обменивались ударами снова и снова. Его выпады были сильны, но я был быстрее, ведомый холодной решимостью и первобытной яростью битвы. Наши мечи скрежетали, высекая искры. Я увидел момент, когда он открылся, и глубоко вогнал клинок ему в бок. Он ахнул, широко раскрыв глаза от шока, и рухнул на землю, зажимая рану, пока жизнь покидала его. Я почувствовал боль в левой руке, но проигнорировал её. Дыхание было рваным, сердце колотилось. Я окинул взглядом поле боя — оно превратилось в сплошную свалку. Вокруг меня чаша весов склонялась в нашу сторону: Ланнистеры дрогнули, паника распространялась среди их коней. Но я знал, что нельзя давать им передышку. Смерть здесь была штормом, а я был в его неумолимом центре. В этом не было никакого изящества. Сталь пробивала кости, алебарды крушили щиты и дырявили доспехи. Кони валились под ударами пик, вонзавшихся им в животы; всадники вылетали в грязь, взывая к матерям или богам, которые не отвечали. Запах крови и пота стал густым и удушающим. Крики обрывались, жизни гасли в считанные секунды. Я был воплощенной бурей, проносясь сквозь хаос; каждое мое чувство было острым, как битое стекло. Лязг стали о сталь звучал как погребальный звон. Вокруг меня люди падали грудами, тела давили копытами, оружие застревало глубоко в плоти. Я бил снова и снова, пока руки не онемели. И тут я увидел то, что заставило меня замереть. Рыцарь в цветах и ливрее Ланнистеров. Его конь пал под ним после того, как стрела угодила животному прямо в глаз. Киван Ланнистер. Багряные доспехи с выгравированными золотыми львами сияли на солнце, его шлем украшала грива настоящего льва, ловившая ветер, словно знамя. Он выглядел как герой старинной баллады. Но он был всего лишь человеком. Я бросился к нему, надеясь достать его до того, как он успеет подняться. Здесь не было места предбоевым речам. Обстановка была слишком хаотичной для этого. Мы столкнулись с оглушительным грохотом. Его меч прошел низко — бритвенно-острая сталь свистнула у моего колена. Я уклонился, каждое сухожилие было напряжено, как натянутая струна, и обрушил свой клинок на его плечо. В месте удара посыпались искры. Он крякнул и нанес ответный сокрушительный удар щитом, от которого зазвенела моя нагрудная пластина. Сталь звенела в ушах — удар за ударом, неумолимая симфония войны. Я ударил еще дважды: первый удар с гулким лязгом пришелся в его наплечник, второй — глубоко вгрызся в плоть. Кровь хлынула темная и густая, пачкая золотого льва на его доспехах. Человек был уже мертв — я перерезал артерию. Киван пошатнулся, но не упал. В его глазах вспыхнула ярость, когда он занес меч для последнего удара. Я сделал глубокий выпад, вонзая клинок ему в бедро. Его крик эхом разнесся по долине, когда он рухнул на землю, сжимая рану. Он не сказал ни слова. Позади меня Призрак низко зарычал и вцепился человеку в горло. Я оставил Кивана истекать кровью в грязи и поднял взгляд на поле битвы. Строй Ланнистеров только что лопнул. Заревели рога — резкие, панические звуки прорезали шум боя. Отступление. Хаос прошел рябью по их рядам: люди разворачивались, кто-то спотыкался о павших, другие проклинали горький поворот судьбы. Некогда гордая атака превратилась в отчаянное бегство. Долина, ставшая теперь адом из разломанных тел и искореженной стали, оглашалась криками боли и ярости. Осадные орудия выпускали болты, которые с глухим стуком врезались в скопления людей, разрывая плоть и дробя дерево. Срубленные нами деревья рушились на бегущих солдат, ломая кости своей тяжестью, перекрывая пути и превращая узкую долину в смертельную ловушку. Я гнал своих людей вперед; их алебарды все еще блестели, когда они втискивали разбитых Ланнистеров обратно в жерло засады. Каждый шаг врага был шагом навстречу бойне. Земля стала скользкой от крови, воздух — тяжелым от дыма и запаха железа. Среди этой резни я замечал обрывки знамен: золотые львы были разорваны и окровавлены; гордые штандарты Крейкхоллов, Сарвиков, Вестерлингов колебались и падали вместе с теми, кто их нес. Час спустя битва наконец закончилась. Каждый Ланнистер был либо мертв, либо в цепях, либо бежал. Пленных мы брали мало: характер сражения не располагал к частым сдачам. Тысячи остались лежать в долине. Киван Ланнистер — среди них. -------------------------------------------------------------------------------------------------------- В долине воцарилась тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием раненых да редкими стонами тех, кого смерть еще не успела забрать окончательно. Вокруг меня на сломанных древках безжизненно висели знамена в золоте и багрянце, перепачканные кровью и грязью. Призрак молча сидел подле меня; его мех свалялся от запекшейся крови, а глаза — две острые искры среди разорения — были по-прежнему бдительны. Словно тень посреди пепелища. Мне следовало взять Кивана в плен. Но такова природа битвы… Либо ты убиваешь, либо убивают тебя. Если бы я сражался ради захвата, а не ради жизни, возможно, сейчас именно Киван стоял бы над моим трупом. Я обвел взглядом поле, подсчитывая цену победы. Около четырех тысяч тел Ланнистеров лежали вперемешку с разбитым оружием и павшими конями — люди, которые больше никогда не поднимутся. Наши потери тоже были тяжелыми: около тысячи моих бойцов, множество раненых, большинство из которых пали во время того отчаянного отступления к ловушке. Эти цифры давили на грудь, точно могильные камни. Солдаты закричали «ура» — сначала тихо, затем громче, с горькой, суровой гордостью. Но многие лишь безучастно смотрели перед собой остекленевшими от шока глазами. Война забирает не только тела; она пожирает нечто более глубокое — дух, надежду. Я видел это в их лицах, в том, как неуверенно они держались, преследуемые призраками увиденного и содеянного. Мои мысли обратились к тем, кто ковал этот день: к тихой отваге людей Корта, державших дальний фланг стеной копий; к смертоносной точности засады Хоуленда Рида в лесах; к яростным знаменам союзных домов, стоявших как стражи против прилива. Они отдали всё, и я этого не забуду. И всё же, под покровом облегчения, во мне копошился холодный ужас. По словам Хоуленда, Тайвин отступил на день пути, сохранив семьдесят процентов своей армии в боеспособном состоянии — даже после шока от гибели большей части кавалерии. Тайвин был ранен, но не сломлен. Лев может хромать, но он не падет так просто. Завтра придут новые битвы, и война еще далека от завершения. Когда сумерки начали наползать на долину, я поймал себя на том, что стою на коленях подле поверженного Кивана Ланнистера. Его кровь впитывалась в землю; жизнь уходила из человека, который когда-то был горд и свиреп. Я склонил голову, шепча тихие молитвы о милосердии — для него и для всех нас. — Аррен! Отдай этого медикам! Я хочу, чтобы его тело сохранили и везли с нами! — выкрикнул я над полем, полным стонущих людей. Когда Тайвин узнает о смерти брата, он снова налетит как буря. Нам нужно продолжать движение. Разве это не иронично? Даже после такой победы… мы всё еще в меньшинстве. Я поднялся, чувствуя тяжесть в плечах, но сохранив решимость. На рассвете мы снова двинемся на север — в неизвестность, навстречу следующему шторму. Близнецы ждали нас. Я был уверен, что Тайвин попытается дать нам бой хотя бы еще раз, собрав остатки своего войска. Оставалось лишь надеяться, что на этот раз он не станет прятаться за спинами своих солдат.