Глава 30: Король во всем, кроме имени

Глава 30 — Король во всем, кроме имени В командном шатре стоял низкий, постоянный гул, перекрываемый шорохом бумаг, приглушенными голосами офицеров и лязгом доспехов. Первым вошел сер Корт, держа шлем под мышкой. За ним следовали Галбарт Гловер, Мейдж и Дейси Мормонт — лицо последней застыло от ярости и изнеможения. Карстарки не отставали. Корт заговорил без предисловий: — Пришли окончательные подсчеты, мой принц. Я коротко кивнул: — Говори. Он развернул помятый пергамент. — С нашей стороны: сто пятьдесят два погибших. Большинство из восточного лагеря. Еще сорок три ранены слишком тяжело, чтобы снова сражаться. Мои руки остались неподвижны, но внутри что-то сжалось. Сто пятьдесят имен, которые я прочту сегодня вечером. Сто пятьдесят сыновей, отцов и братьев, которые шли за мной сквозь снег, грязь и огонь. Люди, которых я с тем же успехом мог убить сам. Корт продолжал: — Ланнистеры потеряли более двух с половиной тысяч человек. Из них почти четверть утонула, когда рухнул мост, и их невозможно сосчитать. Еще две тысячи были убиты в боях вдоль западного берега. Мы взяли чуть более восьмидесяти пленных. Галбарт шагнул вперед. — Среди мертвых: сер Аддам Марбранд. И лорд Лео Леффорд, я убил его сам, — произнес он с дикой ухмылкой. — Я видел это, битва затихла, пока вы сражались, — отозвался Харрион. Высокая кровь. Тайвин это почувствует. — А пленные? — спросил я. Ответила Дейси: — В основном сквайры и наследники. Мартин Бейнфорт. Дамиен Престер. Еще дюжина младших сыновей и кузенов. Некоторые слишком молоды, чтобы бриться, но на них гербы их отцов. Она переступила с ноги на ногу, слегка поморщившись. — Раненых мы отправим в Близнецы. Остальных… Я мягко перебил: — Пока придержим их. Но обращайтесь с ними хорошо. Их отцы услышат об этом — если они вообще остались живы после «Кровавого Свистка». Мне нужно будет построить лагеря для военнопленных где-нибудь в Речных землях. Содержание пленных в чистых и безопасных условиях сейчас было крайне необходимо. Дейси кивнула. Ее взгляд метнулся в сторону, к полу. — Моя сестра, Лира… она потеряла кисть руки при отступлении. Копье пробило предплечье, когда она помогала поднять человека на ноги. Мейстер говорит, будет жить. Но… Я сократил разделявшее нас расстояние и положил руку ей на плечо. — Она храбрая. И она жива. Ты увидишь ее, как только она очнется. Челюсть Дейси сжалась, но она кивнула. — Она гордилась тем, что мы сделали. Я тоже. И видит бог, я тоже. Но было и кое-что еще. — По крайней мере, с Фреями покончено, — сказал Галбарт. Фреи не слишком благосклонно отнеслись к разрушению их драгоценного моста. Сыновья лорда Уолдера прибыли раскрасневшиеся и ощетинившиеся уже после окончания битвы, выплескивая обвинения в саботаже и оскорблениях, крича о разоренной торговле, потерянных пошлинах и проклятой чести их Дома. Несуществующей, по правде говоря. Для них обрушение моста было не тактической необходимостью, а ударом по гордости и кошельку — двум вещам, которые ни один Фрей не прощает легко. Но я встретил их ярость расчетливой компенсацией. Доспехи многих павших рыцарей Запада — некоторые позолоченные, все ценные — были сложены перед ними, словно дань. Блестящие части снаряжения мертвецов Тайвина, собранные и отполированные, были предложены, чтобы купить их молчание и сотрудничество. Более того, я пообещал им то, чего никогда не было у старого моста: долговечность. Команда северных инженеров, каменщиков, плотников и топографов останется здесь вместе с небольшим гарнизоном. Когда армии Тайвина отступят и фронт сместится на юг, начнется серьезное строительство. Новый мост, более крепкий и величественный, подходящий как для речной торговли, так и для сбора пошлин — мост, способный выдержать и вес армий, и монеты караванов. Лорду Уолдеру понравилось это слово — «монеты». Оно охладило пыл его сыновей быстрее любых извинений. Пусть сотрясают воздух; я дал им повод подождать и причину оставить здесь гарнизон. Этого было достаточно. Они получат свой мост, когда война закончится, а я получу способ пересекать реку, не полагаясь на них, и несколько сотен своих людей у их порога. — Ваша милость… — Галбарт медленно выдохнул. — Мы только что получили известие из форта к востоку от реки. От людей, которые сумели вернуться. Я полностью повернулся к нему. — Амберы держались слишком долго. Центр Ланнистеров навалился всеми силами, и холм превратился в бойню. Они пытались оторваться, но… было слишком поздно. Карта на столе слегка расплылась. Мой голос прозвучал тише, чем я рассчитывал: — Потери? — Двести погибших, — негромко сказал Галбарт. — И… Морс Амбер среди них. Я долго смотрел на него, надеясь, что ослышался. — Морс мертв? Галбарт кивнул. — Он погиб, таща раненого в тыл. Стрела попала в шею. Не прошел и пятидесяти шагов. Тишина в шатре стала еще глубже. Казалось, даже река снаружи замерла на мгновение. Морс Крауфуд. Безумный старый ублюдок, который пил как рыба и сражался как гроза. Однажды я видел, как он голыми руками переломил меч в пьяной драке. Я закрыл глаза. — Он заслуживал лучшего, — тихо произнес я. — Он знал, на что шел, — ответил Галбарт. — Да. И время, которое он купил, похоронило большую часть конницы Тайвина. — Я посмотрел на карту, где красные и черные маркеры были разбросаны, словно пролитая кровь. Но цена. Всегда эта цена. Мой голос вернулся, теперь он звучал тверже: — Мы удерживаем пленных. Мертвых сжигаем. Каждого из них. С честью, но без излишеств. И северян, и южан. Корт коротко кивнул: — Уже начали, мой принц. Я повернулся к Мейдж: — Мейдж, напиши за меня письмо Роббу. Я хочу, чтобы всадник добрался до него как можно быстрее. Расскажи ему обо всем, что произошло. — А что с остальным войском Тайвина? — спросил Галбарт. — Мы заставили Тайвина Ланнистера бежать, — сказал Рикард. Его голос был глубоким и хриплым. — Это немалое достижение. — Он истек кровью, — отрезал я, — теперь у него мало вариантов. Рикард шагнул вперед: — Остальные люди Амберов подтягиваются за нами. К закату они перейдут через Близнецы. Я признательно кивнул: — Значит, мы снова в сборе. Или почти в сборе. Галбарт наклонился над картой реки, быстро проведя линию углем. — У Тайвина есть три пути. Первый: он отступает на юг, где его снова будут изматывать краггмены по пути к Трезубцу. — Так он и сделает, — подала голос Мейдж, сидевшая у костра; одна рука у нее была перебинтована, другая сжимала чашу. — У него нет выбора. — Не совсем, — вмешался Харрион Карстарк. Он указал на изгиб Зеленого Зубца. — Он может попытаться прорваться на север. Пересечь реку возле Перешейка. Ударить по Рву Кейлин. — Исключено, — отрезал его отец. — Армия там не пройдет, парень. Эта земля глотает людей. Каждая дорога — тупик, каждый ручей — трясина. Наши люди пропадают там в ясные дни. Ланнистеры в полных латах не пройдут и десяти лиг, как их заберут болота. — Они никогда не достигнут Рва Кейлин, — согласился я. — А если и достигнут, то на коленях, перед моей крепостью и тысячами моих людей, проходящих обучение. Робетт Гловер снова постучал по пергаменту: — Тогда Близнецы. Может он попытаться взять Близнецы? — Не с тем, что у него осталось, и не когда мы их усиливаем, — сказал сер Корт. — Он потерял большую часть конницы и как минимум две-три тысячи пехоты. Тот мост был его ставкой на скорость. Без него он не сможет двигаться достаточно быстро. Пока наше войско защищает Близнецы, он их никогда не возьмет. — Лорд Фрей может быть кем угодно, — мрачно заметил Рикард, — но он дорожит своей шкурой. Он не откроет ворота разбитому войску. Харрион нахмурился, не до конца убежденный: — А если он двинется на юг и переправится ниже по течению? Попытается обойти нас с фланга или ударить лорда Робба в тыл? Он все еще может нанести урон. — Может, — признал я. — Но мы увидим его приближение. И теперь мы движемся быстрее. Лошадей у нас столько же, а может, теперь и больше. Его кавалерия почти уничтожена. Обозы сожжены. Его люди изнурены и окровавлены. Если он снова рискнет выйти в открытое поле, мы его перегоним и перебьем. Воцарилась тишина. Рикард заговорил медленно, сузив глаза на центре карты: — Он отступит. Обязан. Но сначала он захочет крови. Какого-то возмездия, чтобы доказать, что он не побежден. Мейдж проворчала: — Пусть попробует. Мне надоело хоронить северян, не заставляя южан платить за это. — Нет, — резко оборвал я. — Мы не будем гоняться за призраками. Тайвин хочет, чтобы мы стали самоуверенными, двигались быстро и разделились. Я передвинул маленький черный камень, символизирующий нашу армию, вниз по речной тропе. — Мы маршируем ровным строем. Соединяемся с Роббом. Переходим Синий Зубец возле Ярмарочного Поля. Движемся к Риверрану. Мы заставим Тайвина защищать Харренхолл. — А что насчет речных лордов? — спросил Харрион. — Отправим гонцов в Риверран и Сигард, — ответил Галбарт. — Расскажем им о том, что здесь произошло. Пусть знают, что львы истекают кровью. Корт добавил: — Слухи об этом разлетятся быстро. «Кровавый Свисток». «Пылающий мост». Восемь тысяч мертвых Ланнистеров. Множество лордов и знати. Рыцарство Запада уничтожено. Королевство должно знать, что случается с захватчиками. Я холодно улыбнулся ему: — Слухи бегают быстрее лошадей, Корт. Мейдж подняла чашу: — За победу тогда, и за наших павших героев! Остальные эхом подхватили тост, кто-то более мрачно, кто-то торжественно. Погибшие люди Тайвина… смерть Морса Амбера… рука Лиры… Мы победили. Но река что-то забрала у каждого из нас. И я знал: война еще далеко не закончена. -------------------------------------------------------------------------------------------------------- Заходящее солнце превратило западное небо в пожар, когда прибыли Амберы. Я услышал их раньше, чем увидел: глухой топот копыт, фырканье лошадей и рычание людей, слишком уставших для церемоний. Большой Джон ехал во главе, без шлема, его лицо казалось темнее, чем я помнил. Грязь и кровь запеклись на тунике. Его глаза, покрасневшие и полные чего-то большего, чем просто изнеможение, впились в мои, когда он спешился на вытоптанную траву перед командным шатром. За ним следовали четверо всадников, несущих носилки, накрытые цветами Амберов: коричневым, черным и кроваво-красным. Массивная фигура под шерстяной тканью. Морс. Большой Джон заговорил не сразу. Он лишь смотрел на завернутое тело. Он не плакал. Не кланялся. Он стоял как камень, грудь вздымалась и опускалась в медленных, контролируемых вдохах. Когда он заговорил, его голос был хриплым и глубоким, как скрежет гравия: — Мой дядя мертв. Я коротко кивнул: — Я слышал. — Он держал форт столько, сколько мог. Мы дали сигнал к отступлению, но Ланнистеры уже были на нас. Ублюдки подтянули катапульты с тыла, разнесли восточную стену. Мы оказались в ловушке прежде, чем поняли, что окружены. Я шагнул вперед: — Вы купили нам время, которое было необходимо. Без вас ловушка на мосту не значила бы ничего. Большой Джон издал звук, который мог быть как согласием, так и стоном скорби: — Да, он купил его. Двести мертвецов вместе с ним. И мои сородичи тоже. — Его похоронят с почестями, — сказал я. Это заставило его замереть. Уголок его рта дернулся — подобие улыбки, горькой и надтреснутой: — Ему бы это понравилось. Но нет, он хотел, чтобы его сожгли. Странный был хрен. Он повернул голову и сплюнул. — Я просил тебя не оставаться, — тихо сказал я. — Я велел сжечь форт и уходить в лес, как только Тайвин прижмет вас. — Мы не бегаем, мы — Амберы, — отрезал Большой Джон, нахмурившись. — Не раньше, чем обнажена сталь. Ты сам это знаешь. — Знаю. Они не винят меня. Даже если это моя стратегия потребовала их жертвы — они не винят. Мы постояли мгновение; тело Крауфуда лежало между нами, безмолвное. Затем я добавил: — Он был одним из последних в своем роде. Таких людей осталось слишком мало. Большой Джон посмотрел в небо: — Да. Он, Брандон, старый медведь на Стене… черт, да даже твой отец. Мы — всё, что осталось теперь, маленький принц. Позади него шагнул вперед молодой Амбер — кажется, его звали Харвин, — неся топор Морса. Огромный, все еще запятнанный кровью после последнего замаха. Он протянул его с благоговением. — Я подумал… вы должны взять это, принц Джон. Он восхищался тем, что вы сделали с львами. Я принял топор обеими руками. Его тяжесть заставила мышцы напрячься, но я удержал его прямо. — Я буду нести его, когда мы двинемся на юг, — пообещал я. — А когда война закончится, он будет висеть в чертогах Рва. Под лютоволком. Большой Джон хмыкнул: — Он явится к тебе призраком, если позволишь ему заржаветь. — Значит, я буду держать его острым. Прошла минута. Он взглянул на командный шатер, где все еще ждали Карстарки и Дейси. — Сегодня мы разобьем лагерь у реки, — сказал я. — Сожжем мертвых. Проведем обряды. Отдохнем. А потом в путь. — Лорд Робб будет ждать нас на юге, — пробормотал он. Он снова кивнул и повернулся к телу своего дяди. Но прежде чем выйти из пределов слышимости, он остановился и произнес через плечо, не оборачиваясь: — Ты хорошо справился, Драконий Волк. Это было жестоко и кроваво… но это была война, сделанная правильно. Затем он ушел, а я остался с топором в руках и речным ветром в волосах. Именно тогда я это почувствовал. Что-то зашевелилось в самом костном мозге, запульсировало под кожей, как второе сердцебиение. Я часто замигал. Пальцы дернулись. Дыхание замедлилось. Казалось, я стою в двух мирах одновременно. В одном я видел лагерь, собравшихся солдат, далекий блеск кольчуг и стали. Видел Мейдж Мормонт, говорящую с Рикардом Карстарком, и Большого Джона, смеющегося слишком громко от горя. Всё было как обычно. Но в другом? В другом мире воздух мерцал. Я чувствовал это прямо за завесой зрения. Нити чего-то древнего. Магия. Та же сила, что шептала мне в снах, тот же зов, что заставил меня коснуться чардрева за Стеной. То же эхо, что наполняло мои легкие, когда я забирался на Стену и смотрел на мир за ней. Но на этот раз она не была пассивной. Она звала меня. Мне нужно было яйцо. Погребальный костер высился на поляне у кромки реки — массивные бревна, вырубленные в лесу. В основании лежали тела павших, укрытые знаменами и мехами с серой каймой; имена каждого были произнесены лордом или капитаном. Воздух был холодным, а едкий дым уже вился от углей под первыми бревнами. Северные знамена хлопали на ветру: лютоволки Старков, медведи Мормонтов, кулаки Амберов, солнца Карстарков — каждый дом скорбел, объединенный суровым поминанием. Тысячи трупов заполнили огромный костер — северяне и западники вперемешку. Морс Амбер среди них. В самом центре лежало и тело Кивана Ланнистера. Королевская кровь, — прошептал голос в моих ушах. Лорды и их родичи стояли плотными рядами вокруг костра. Мейдж Мормонт, чьи седые косы резко выделялись на фоне меховой мантии, шагнула вперед первой. Ее голос, глубокий и непоколебимый, разнесся над тишиной: — Мы стоим сегодня перед братьями и сыновьями, которые отдали последний вздох, чтобы наши сердца могли биться до следующего рассвета. Они не сдались, и мы не сдадимся. Позади нее обычно суровое лицо Рикарда Карстарка смягчилось от горя; его пальцы никак не могли выпустить топорище. Харрион, прямой как дерево даже в печали, положил тяжелую руку на плечо отца, словно укрепляя солидарность северной крови. Я видел, как Большой Джон прижался лбом ко лбу Морса и прошептал что-то слишком тихое, чтобы услышать. Что бы это ни было, это заставило лорда Последнего Очага рыдать на глазах у всего Севера, застывшего в молчании. Один за другим они говорили, давая краткие клятвы: нести мужество павших вперед, довести войну до конца, чтобы эти смерти не были напрасными. Даровать покой павшим врагам. Я стоял среди них, лицом к костру, но мой взгляд то и дело соскальзывал к складкам плаща. Под весом кольчуги и кожи я чувствовал его: гладкую, холодную поверхность драконьего яйца, прижатого к груди. Его присутствие вибрировало силой и обещанием. Я не знал, был ли это Бринден Риверс или кто-то другой. Но мне нужно было принести яйцо сюда. Я просто это знал. Оно звало меня. Из костра. Из самого пламени. Тепло становилось тяжелее, жарче. Давление за глазами росло. Где-то под моим плащом драконье яйцо шевельнулось. Я едва касался его с тех пор, как мы перешли мост. Только чтобы окропить своей кровью и перенести из очага в шатре. Но теперь? Оно проснулось. Низкий гул начался в моих ушах, поднимаясь от земли под сапогами, вибрируя в ногах, будто я стоял на натянутой коже барабана. Кожа покрылась мурашками. Во рту пересохло. Когда последняя речь закончилась, тишина взорвалась, когда Галбарт Гловер отступил. Я вышел вперед, мой плащ развевался. Я опустился на колени перед костром, укладывая яйцо на бревна рядом с Морсом и Киваном. Первое прикосновение факела — и огонь взревел, лизнув дерево, превращаясь из янтарного в пунцовый, а затем в белый. Пламя двигалось неестественно; даже привычные ко всему северяне с любопытством наблюдали за тем, как оживают его цвета. Огонь принял яйцо с жадностью. Багровые языки обвили его, дым поднимался густыми лентами. Я смотрел молча, дыхание было неглубоким, сердце колотилось о ребра, как боевой барабан. Жар усиливался, обжигая кожу даже в нескольких футах. Толпа затаила дыхание; все глаза были прикованы к костру. Яйцо пульсировало. Один раз. Затем снова. Но ничего не происходило. Прошла минута. Затем две. Свет плясал на лицах тысячи свидетелей: солдат, лордов, мейстера из Близнецов и диких взглядах сквайров. На краю тишины пополз шепот. И все же яйцо не трескалось. Только звук горящей плоти. Тела моих людей превращались в пепел и дым, а камень, который я носил так долго, мой последний осколок Валирии, оставался неподвижен. Мои руки сжались в кулаки. Столько усилий. Столько надежд, возложенных на этот момент. И все же… ничего. Мне стало холодно. Посреди неистового жара костра мне стало холодно. И тут — Треск. Одиночный резкий звук, словно треснул лед на замерзшем озере. Я вытянулся в струну. Толпа снова смолкла. Казалось, замер даже ветер. Треск. Яйцо раскололось вдоль светящейся красной линии, изнутри просочился бледный свет. Пламя изогнулось вокруг него, танцуя специально для него. Яйцо вздрогнуло, и с внезапным мокрым звуком разрывающейся плоти оно развалилось. Огонь вспыхнул вверх, словно питаясь чем-то большим, чем просто дерево. Над ревом пламени поднялось шипение — высокое, голодное, древнее. И тогда он шагнул в мир. Дракон. Белый, как снег. Пронизанный красными жилами, словно кровь бежит под обмороженной кожей. Дым струился из его ноздрей, когда он пронзительно вскрикнул в сумерках — звук был чем-то средним между плачем младенца и криком монстра. Я перестал дышать. Огонь, мертвецы, знамена — всё исчезло. Остался только дракон. Существо шипело, полностью выбираясь из разбитой скорлупы, влажное от рождения и жара, с глазами, похожими на расплавленные рубины. Он пытался встать, цепляясь когтями за почерневшие бревна; он стоял посреди огня невредимым, подергивая крыльями. Я шагнул вперед, в самый свет костра, не осознавая этого. Почувствовал, как кто-то попытался меня остановить, но просто стряхнул чужую руку. Пламя лизало мои сапоги и подол плаща, поджигая их, но я ничего не чувствовал. Я протянул руку — медленно, не мигая, — и дракон посмотрел на меня. Он ждал. Я опустился на колено. Дракон сделал один неуклюжий шаг вперед, затем другой, а потом прыгнул — легкий, как дым, внезапный, как искра. Он приземлился на мое предплечье, когти впились в кожу, хвост обвился вокруг бицепса. Я медленно вышел из огня. Толпа ахнула. Я повернулся и поднял его высоко вверх. Бело-красный змей вскинул голову и снова пронзительно закричал в небо — от этого звука даже Призрак зашевелился и глухо зарычал. Наступила тишина. Затем пошли шепотки. Лицо Рикарда Карстарка было бледным, челюсть плотно сжата. Мейдж Мормонт слегка приоткрыла рот, но не издала ни звука. Большой Джон, вопреки обыкновению, молчал, его глаза были расширены от трепета, которого не вызывала у него ни одна битва. Какой-то речник просто упал на колени. Галбарт Гловер пробормотал: — Боги, помогите нам. — Как? — прошептал кто-то на краю круга. — Он настоящий? — выдохнул другой. Сер Корт посмотрел на меня и молча опустился на колени. Вот оно — та самая возможность, которую я искал. Я посмотрел сквозь костер, мимо горящих мертвецов, мимо шокированного молчания. Если я действительно Тот-Кого-Ждали… тогда у тебя может быть только одно имя. Таргариены до Завоевания называли своих драконов в честь Четырнадцати Огней, но было одно имя, которое никогда не использовалось. Имя того вулкана, что по сей день извергает пепел и пламя в небо. — Твое имя, — негромко произнес я, позволяя моменту обрести вес, — Гаэлитокс. Огонь Зари. Свет, что прогоняет ночь. Неподвижность. Затем кто-то — кажется, Дейси — опустился на одно колено. Остальные последовали ее примеру. На поле пепла и костров, под дымом и звездами, они склонились перед плотью, ставшей огнем. Пока мой плащ догорал, а Гаэлитокс оглашал мир своим криком. ***** После церемонии остальные разошлись по своим шатрам или к сторожевым кострам. Мои гвардейцы выставили вокруг меня оцепление; Корт и Аррен всё еще были рядом. Они ждали моих слов. Я остался у края кострища, глядя на существо, свернувшееся на моем плече. Гаэлитокс. Он был еще совсем крошечным — тонкие лапы, длинный хвост, не больше волчонка, — но в нем чувствовался вес, не подвластный плоти. На его красно-белой чешуе мерцали отблески углей, а в глазах-близнецах светился разум. Он не мигал. Я потянулся к нему разумом. Так же, как я делал это с Призраком, когда опускалась тишина, а сон не шел. Но это… это было другое. С Призраком это был уют. Знакомый, тихий, холодный и устойчивый, как леса к северу от Стены. С Гаэлитоксом это был жар. Порыв. Мою грудь сдавило. Мысли разлетелись, как сухие листья в шторм. И вдруг я перестал смотреть на него. Я оказался внутри него. Мир исказился и перекрутился, стал размытым и ярким, и я увидел себя — свое собственное лицо, застывшее в торжественном благоговении. Угол обзора был странным, слишком высоким. Мои черные волосы развевались на ветру, в глазах отражался свет костра, а на плече… он. Я. Мы. Шок едва не разорвал связь, но я удержался. Гаэлитокс чувствовался иначе. Чужой. Там, где Призрак был снегом и тишиной, здесь были огонь и голод. Не бессмысленный, нет, но и не вполне человеческий. Он не думал словами — только ощущениями: дым, небо, кровь, жар, пламя. Моё. С судорожным вздохом я отшатнулся обратно в собственное тело. Дракон слегка шевельнулся, когти впились в обгоревшую кожу моего плаща, и он издал мягкий, хриплый писк. Он наблюдал за мной. Так же, как я наблюдал за ним. Мы уже понимали друг друга. Но эта связь была лишь началом. Они все видели это. Мейдж Мормонт, Рикард Карстарк, Галбарт Гловер, Большой Джон, Дейси, Торрен, солдаты, даже простолюдины, собравшиеся на церемонию. Они все видели, как он выполз из пламени, подобно вестнику богов — бело-красный и пылающий. Они преклонили колени. Не все, и не официально, но они склонились. Никто не произносил слов, но смысл был ясен по их глазам. Не бастард. Не просто Старк. И даже не принц. Таргариен. Я усмехнулся. После всех этих лет. После всех моих планов… подумать только, что именно это станет решающим. Ни капли мейстерских чернил, ни грамота Верховного Септона не значили бы так много, как этот детеныш, свернувшийся на моем плече. Огонь доказал то, чего не могла доказать кровь. Ни один человек, будь то Тайвин Ланнистер или Станнис Баратеон, не сможет теперь заявить, что я не сын Рейгара. Они могут называть меня узурпатором, предателем, бастардом, клятвопреступником — кем угодно, но только не Лжецом. Никогда больше. Я об этом позабочусь. Гаэлитокс свернулся в моих руках и, казалось, уснул. Дракон сделал больше, чем просто вылупился, — он короновал меня. Север смотрел. Они пойдут за мной. С осторожностью, со временем, они назовут меня Королем, и мне даже не придется просить об этом. Это был гордый, упрямый народ. Я знал это достаточно хорошо. Но они шли за силой. Они шли за кровью, за легендой и правдой, когда она являлась им в огне. И у меня было всё три. Я не стану давить на них, пока нет. Но я буду вести их так, будто на мне уже корона. Когда придет время и мы соберемся в Риверране, после сегодняшнего дня, после побед последних недель, они вознесут меня добровольно. Гаэлитокс зашевелился во сне, и я потянулся, чтобы успокоить его. Его мысли коснулись моих: голод, жар, небо. Он был моим величайшим оружием. Не против людей. Он не был Балерионом или Вхагар. Он пока не мог нести меня на себе или сжигать города. Но против Долгой Ночи через несколько лет? Да. Он был доказательством. Плотским воплощением огня. Пророчеством. Возвращением. Дракон и волк. Лед и пламя в одном теле. Ведь именно об этом шептали старые сны? Об этом проповедовала Мелисандра, и это показывал мне Бринден Риверс. Призрак всегда был присутствием на задворках моего сознания — далеким, но знакомым, словно безмолвная тень, касающаяся мыслей. Его инстинкты медленно просачивались в мои за тот год, что он был у меня: настороженность, звериное терпение, тихая сила. Мы были сородичами. Но это… это было нечто совершенно иное. Связь с Гаэлитоксом обжигала. Я чувствовал, как напрягаются его мускулы и течет кровь. От него в меня перетекал поток силы. Не просто обмен, а подпитка. Передача самой сути. Теперь я понимал на каком-то инстинктивном уровне, почему король Джейхейрис I когда-то умолял дать его дочери Дейнерис драконье яйцо. Не просто как подарок или наследие, а как лекарство. Как спасение. Хроники утверждали, что она была хрупкой и слабой, изнуренной болезнями. Но дракон… дракон был чем-то большим, чем огонь и зубы. Это была жизнь в ее самой чистой и яростной форме. Валирийцы знали это. Они не просто приручали драконов. Они сливались с ними. Магия, здоровье, жизненная сила — всё это переходило от одного к другому так же свободно, как воздух через легкие. Я чувствовал это сейчас. Мое тело гудело, как натянутая струна. Раньше я с трудом удерживал взор ворона — потея, стиснув зубы, борясь с головокружением. Раньше вселение в кита или внушение ужаса врагам во время атаки почти лишали меня чувств. А сейчас? Я чувствовал, что могу перескакивать из птицы в птицу без малейших усилий. Теперь я мог удерживать десять воронов. Сотню, возможно. Я знал, что смогу. Я чувствую мысли людей. Он питал меня. С Призраком я делил мысли. С Гаэлитоксом я делил силу. И это пугало меня почти так же сильно, как и приводило в восторг. Ведь если это только начало, если это то, что может дать новорожденный детеныш, то кем я стану, когда он взлетит? И что сделает мир, чтобы остановить меня до этого момента? Как только весть достигнет Королевской Гавани, Серсея пришлет каждый меч, что у нее есть. Она не станет ждать. Пока дракон вырастет. Пока мальчик с драконом станет мужчиной с армией. Она пришлет убийц. Яды. Золото, ложь и пламя. Тайвин, Бейлиш, Варис, Тиреллы… Я не мог этого допустить. Они попытаются убить его в скорлупе, как попытаются убить меня. Гаэлитокс не умрет в ящике или в сточной канаве. Я спрячу его, обучу, буду кормить осторожно и вдали от южных глаз. Я использую его, чтобы возложить корону на свою голову, а затем спрячу его в безопасном месте. Там, где он сможет вырасти большим и сильным. Он был оружием, да, но также и символом. Он делал мое право неоспоримым. Я — Деймон из дома Таргариенов. Джон из дома Старков. Я перестал смеяться, когда увидел, что Аррен смотрит на меня как на сумасшедшего. Это было последнее, что мне сейчас требовалось. ***** Это случилось перед самым рассветом. Небо начало бледнеть по краям, и звезды одна за другой отступали. Затем, словно по велению дыхания какого-то забытого бога, горизонт раскололся. В небесах разверзлась кровавая рана. Комета пронеслась по небосводу, точно пылающее копье, брошенное рукой мстительного титана. Ее хвост истекал светом — длинным и багровым, полосой огня, что перечеркнула небосвод и окрасила мир в оттенки, не рожденные ни одним солнцем. Все стало красным. Деревья, поля, речная вода, пепел на щеках людей и кровь на их клинках. В ее тени побледнело даже пламя погребального костра. Тени удлинились и заплясали, точно призраки, отбрасывая багряные блики на шатры, камни и обугленные кости моста. Даже шерсть Призрака мерцала розовым и яростным, а его красные глаза заблестели ярче, диче. Этот свет был неестественным. Он прошивал насквозь людские доспехи и их мысли: вину, голод, страх, тоску. Из-за него река стала похожа на кровь. Северяне наблюдали в безмолвии, зачарованные, пораженные. Старики падали на колени, шепча молитвы, которых не произносили с самого детства. Одни видели в этом славу. Другие — погибель. Я стоял среди них; новорожденный дракон свернулся на моем плече — теплый, наблюдающий, его грудь вздымалась с каждым вдохом, будто в такт самим небесам. Комета отражалась в его глазах, как второе солнце. И в этот миг все легенды показались правдой. Эпоха подошла к концу.