Эхо будущего в долине эльфов

Ривенделл предстал перед ними не просто убежищем, а живой музыкой, высеченной в камне и выращенной в деревьях. Струи водопадов пели, а воздух, напоенный запахом цветов и древности, казалось, сам был целебным. Но для гномов эта красота была как шипастый чертополох — прекрасна, но чужда и колюча. Торин шёл впереди отряда, его спина была прямее и жёстче, чем когда-либо, а взгляд, бросаемый на резные арки и лёгкие, как листва, галереи, был полон неприкрытой подозрительности. Их встретил Элронд. Владыка Ривенделла сошёл по белым ступеням, и его мудрость, в отличие от бурлящей силы Гэндальфа, была подобна глубокому, безмятежному озеру. Он приветствовал гостей, его глаза скользнули по карте и мечам, которые они нашли в тролльей пещере, и задержались на Марии дольше, чем на ком-либо другом. В его взгляде не было ни удивления, ни осуждения — лишь тихое, всепонимающее наблюдение. Пир в Ривенделле был изысканным, но для отряда — тягостным испытанием. Лёгкие эльфийские вина казались им безвкусными, а красивые речи — пустыми. Мария сидела, чувствуя себя натянутой струной. Её знание кричало внутри: «Элронд прочтёт карту! Он увидит лунные руны! Это важно!» Но она молчала, уставившись в свою тарелку, чувствуя, как взгляд Владыки время от времени мягко касается её, будто пытаясь прочесть титульный лист закрытой книги. Вечером, когда гномы ворча разошлись по отведённым покоям, а Торин удалился на галерею, чтобы в одиночестве курить и смотреть на ненавистные ему звёзды, к ней подошёл один из слуг Элронда. — Владыка просит тебя на террасу у фонтана, — сказал эльф на чистом всеобщем языке. — Только тебя. Сердце Марии упало. Она кивнула и последовала за ним, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Гэндальф, куривший трубку в тени колоннады, встретился с ней взглядом и дал короткий ободряющий кивок. «Иди. Он не враг». Элронд ждал её у небольшого фонтана, в котором плавала лунная дорожка. Он был безмолвен, и его серебряные глаза в лунном свете казались бездонными. — Приветствую тебя, дитя, чья песня сплетена из иных нитей, — сказал он, и его голос был тише шелеста листьев. — Ты носишь на себе пелену иных времён. Я чувствую её… вибрацию. Она окутывает тебя, как туман, сквозь который едва проглядывают очертания твоего истинного «я». Мария замерла. Лгать ему было бессмысленно. — Я… вижу отрывки. То, что может быть, — выдохнула она. — Знание будущего, — продолжил Элронд, глядя на лунную дорожку в воде, — одно из самых тяжких бремён, которые только может нести душа. Оно ослепляет. Ищущий в нём верной тропы начинает видеть лишь одну дорогу, забывая, что под ногами у него всегда — развилка. Он начинает воспринимать живых людей как персонажей пьесы, чьи роли уже прописаны. И в этом — великая опасность. Как для них, так и для тебя самой. — Но если я знаю, как предотвратить беду? — не удержалась Мария, и в её голосе прозвучала вся её боль, весь ужас от вида льда и крови под Одинокой Горой. Элронд наконец повернул к ней лицо, и в его взгляде была бесконечная, древняя печаль. — Предотвратить беду — это одно. Попытаться переписать судьбу под свою руку — другое. Первое требует мудрости и смирения. Второе рождает гордыню и приводит к падению. Тень прошлого… а порой и будущего… цепляется именно за таких, как ты. За тех, кто думает, что может нести огонь, не обжигаясь. Будь осторожна, дитя. Смотри не на тени грядущего, а на свет настоящего. Именно здесь и сейчас творится твой путь. Его слова повисли в воздухе, холодные и ясные, как вода фонтана. Они пугали её до глубины души, потому что попадали прямо в цель. Разве она не видела уже Торина не как человека, а как «короля под горой»? Разве не пыталась подтолкнуть события, как фигуры на шахматной доске? В этот самый момент на верхней галерее появилась тёмная, одинокая фигура. Торин. Он вышел подышать и увидел внизу, в саду, их двоих: эльфа, склонившегося к ней в доверительной беседе, и её, замершую, с лицом, отражающим страх и смятение. В его груди что-то ёмко и горестно сжалось. «Конечно, — прошипела в нём ревность, замаскированная под презрение. — Она нашла общий язык с ними. С этими прекраснодушными хранителями былого величия. Она одна из них. Чужая». Он резко развернулся и скрылся в тени арок, его недоверие к эльфам теперь распространилось и на неё, окрасившись новым, горьким оттенком. Мария, не видевшая его, поблагодарила Элронда тихим «спасибо» и медленно пошла прочь, обуреваемая тяжёлыми мыслями. Она вышла на безлюдную восточную террасу, откуда открывался вид на долину, утопающую в лунном серебре. Тишина Ривенделла, обычно целительная, сейчас давила. Ей нужно было выплеснуть этот клубок страха и предостережений. И она запела. Не громкую песню про туманы, а тихую, как шёпот волны о берег, мелодию, которая сама пришла на ум. «Море вернулось Говором чаек, Песней прибоя Рассвет пробудив...» Её голос сливался с шумом далёких водопадов, тихий, задумчивый, полный тоски по чему-то безбрежному и свободному. Она пела о море, что «на синих ладонях несёт корабли», о сердце, что «летит из груди», о вечной тяге в дальние дали под алым парусом. И в этих словах, сама того не ведая, она пела о нём. Об его тоске по далёкой каменной твердыне, о сердце, рвущемся из груди к родным стенам, о путешествии, полном опасностей, и о надежде когда-нибудь вернуться. «Море, возьми меня В дальние дали Парусом алым Вместе с собой...» Она не слышала тихих шагов позади. Торин, не в силах уснуть, снова вышел бродить и, услышав пение, замер как вкопанный за колонной. Он хотел уйти, но ноги не слушались. Этот голос… эти странные, незнакомые слова, которые словно бы звучали на языке его собственной, невысказанной тоски. В них не было эльфийской вычурности или гномьей суровой эпичности. Это была простая, чистая песня странника, смотрящего вдаль. И она резала его броню, эту многолетнюю, спаянную из боли и гордыни броню, как самый острый клинок, находила ту единственную, невидимую трещину. Он сделал шаг вперёд, и лунный свет упал на него. Мария обернулась, и песня оборвалась на полуслове. Они смотрели друг на друга через несколько шагов серебряного света. В его глазах не было уже ни прежней холодности, ни ревнивой злобы. Было что-то другое. Глубокое, недоуменное, почти уязвимое. Он слышал, как она говорила с эльфом, и это разожгло в нём огонь подозрений. Но теперь он слышал её песню — и в ней не было ни капли лжи или чуждости. Была только та самая тоска, что пожирала и его изнутри. Он не сказал ни слова. Просто стоял, смотря на неё, будто видел впервые. Потом его взгляд дрогнул, он резко кивнул, больше самому себе, чем ей, развернулся и ушёл, его плащ мелькнул в арке и исчез. Мария осталась одна, прижимая ладони к груди, где сердце билось как птица, пытающаяся вырваться из клетки. Трещина была тонкой, почти невидимой. Но она была. И через неё, сквозь толстую броню короля-изгнанника, наконец пробился луч лунного света. И, возможно, надежды.