Часть 11

Данковский сразу замечал признаки болезни в других, но в себе он её разглядеть не смог. Жаль. Это помогло бы ему избежать уже совершённых ошибок и не оказать в таком… неловком положении. А, возможно, это было лишь оправдание. Даниил не знал наверняка, и это жгло ему грудь куда сильнее сильнее, чем боль от кашля. Это была не Песчанка, конечно… даже не её бледный след, как он сперва было подумал. Даниил начал заболевать ещё до того, как решил самолично навестить заболевших Песчаной язвой и делал обход. У него была самая обычная простуда. И всё объяснялось: его вялость, озноб, заторможенность. Стоило ли удивляться? Холод, непривычные условия, нервное напряжение. Всё было очень даже естественно. И всё же он должен был понять, что болен. Понять и отложить поиски истины, должен был выздороветь, убедиться в том, что здоров и полон сил, а уже потом… Но что сделано, то сделано. Даниил, к тому же, всё задавался вопросом, поддался бы он своему минутному интересу и дал бы рукам волю вновь? Эксперименты могли быть разными, но этот, он должен был признать, был прескверным. Со стороны он и вовсе мог казаться преступлением. Как бы то ни было, предупреждение Ноткина оказалось пророческим: Даниил не смог вернуться в дом Бураха, пусть и потому, что оказался прикован к постели. А теперь и сам понимал, как странно выглядел бы, если бы попробовал вновь заявиться туда. Кто бы ждал его там и как встретил бы? Нет, вернуться было бы не просто. Совсем не просто. Дыхание кружилось рассеивающимся облаком над туго повязанным огромным шарфом – даром Даны. Милая хозяйка помогала в самый тяжёлый момент, её забота и подняла Даниила на ноги так скоро, она часто проведывала его, готовила тёплое питьё и простую, лёгкую для усвоения еду. Просила соседа-рабочего лучше топить печь, носила подходящие по размеру тёплые вещи. Даниил был ей очень признателен, она была едва ли не единственным человеком, которого он мог бы к себе подпустить, потому что она бы не поняла, насколько глубоко он уязвлён. Она и не догадывалась, чем он занимался всё это время. Он был просто человеком, пусть и известным, которому не посчастливилось заболеть суровой зимой. И в это утро Дана была сама забота. Она до последнего не хотела отпускать его на улицу, и только это в ней было раздражающим. Пришлось убеждать, что прогулки полезны, а он вполне окреп.  Уговоры заняли время. Это не была гонка, не надо было считать уходящие секунды. Но его звали – и на эту встречу он не мог не явиться. Воздух звенел от мороза. Издали доносились смех и вскрики детей. Стучали в одном из двориков лопаты, это разбивали на ступенях ледяную корку. Даниил замер на мосту, выровнял дыхание. Он ещё был не вполне здоров. Идти было недалеко, а слабость в ногах была уже ощутима. Пришлась бы кстати небольшая помощь посыльного, да только тот исчез так быстро, как и появился, бледный и с горящими глазами. Он не собирался ждать. А Данковскому ещё нужно было собраться.  Осторожно, чтобы не поскользнуться, Даниил перешёл в тихий район. Ни одного человека на пути. Никаких звуков. Он не поднимал головы, не смотрел поверх домов. Шёл мимо укрытых снегом кустов с ломкими чёрными ветками, мимо пустой детской площадки. Он впервые пришёл в Верхний город после приезда. И теперь гнал от себя мысли, как Многогранник смотрелся бы зимой, как шумел бы меж закрученных лестниц ветер.  Ноги вступили в снежный покров, тут его почти не чистили, горожане редко ходили к Спящим Хозяйкам. Но чем дальше Данковский отдалялся от домов, тем ощутимее становилось напряжение в воздухе, необъяснимое… и он замер, когда поднимался на возвышенность мыса. Смотрел на снег, вернее, на небольшие углубления. Следы. Нечёткие из-за растаявшего снега, растаявшего и тут же схватившегося на морозе льдом. Даниил двинулся вперёд, под заснеженные ветви, к месту упокоения Дикой Нины и издали увидел фигуру, вокруг которой плавился воздух. Заворожённый, Даниил подходил ближе и ближе. Мария стояла спиной к статуе, устремив взгляд вверх и в сторону, к самому мысу. Всё ближе и ближе… и воздух становился теплее. Мария была без шапки, без шарфа, и даже шуба, накинутая поверх платья не была застёгнута хотя бы на одну похожую на обломок кости пуговицу. Наконец Мария медленно повернула голову. Она вся горела. На щеках пылал румянец, губы были яркими, почти огненными. И эти глаза, тёмные, поглощающие… её взгляд пригвождал к месту.  Вот что значит Хозяйка. Это надо было ощутить, чтобы поверить. И в эту минуту Даниил – верил, и потому не был удивлён её словам. – Как вы думаете, его можно убить? Но чтобы суметь сказать хоть что-то, потребовалось больше сил, чем он мог предполагать. Тёплый воздух едва удавалось вдыхать. – Я не пытался. Она знала. Знала, как будто стояла за его плечом в ту минуту, когда его рука вот-вот перекрыла бы Бураху воздух. Знала так же, как знала о его болезни, потому что посыльный сказал: "Раз вы уже на ногах, приходите к Ней, Она хочет вас видеть". У него был взгляд безумца. Ему не от куда было знать, что Даниил уже способен выйти из дома, ведь ещё минувшим вечером Данковский не рисковал надолго покидать тёплую постель. – Я спросила о другом. – Вы хотите его смерти? – всё в голове мешалось под её взглядом. Мария изменилась… да, изменилась. Она притягивала, захватывала всё внимание, и хотя была очевидно взвинчена, не теряла при этом обретённой царственности. И в голову не приходило обратиться к ней на "ты". – Как человек он меня мало волнует. А если бы не память о его… заслугах, не волновал бы совсем. Но коль скоро он стал последним якорем… – тут глаза её сверкнули, а голос напомнил рокот, какой рождал только шторм. – Я хочу избавиться от того, что тянется за ним. – Объясните. Мария тихо, невесело засмеялась. От этого смеха мурашки побежали по всему телу. – Объяснять – это ваша работа. Хозяйка – это чувство, направление, власть над тонким миром.  Вдруг она шевельнулась и прошла вперёд. – Но кое-что я вам объясню, бакалавр, – взгляд Хозяйки касался города, лежащего внизу. – Когда Симон был жив, город мог служить его целям. Город был инструментом и одновременно полем для исследования, песочницей… Но мор всё перечеркнул и отобрал у нас власть. Городом теперь правят не творцы. Смотрите – там, за рекой, в Узлах и Земле верховодит моя маленькая соперница, она сосредоточила силы большей части города в своих руках, у неё совсем другие планы, совсем не такие, как у нас. – Это как раз не требует объяснений. Если бы вы… если бы ваша семья была у руля, город стал бы кузницей для новых идей и стремлений и воплотил бы их в жизнь. Но если всё сводится к противостоянию Ольгимской, что я могу сделать? В сердце родилось желание оказаться ей полезным. Но Даниил вовремя его осознал и прикусил язык. Иначе… какие слова вырвались бы из него? Он был словно пьян. Её лицо казалось самым прекрасным лицом, какое ему доводилось видеть. – Не думаете ли вы, что своим положением я обязана своему же бессилию? У Виктории есть преимущество. И она его использует. Да, конечно, она бы не могла не опираться на него, на его силу, на его наследие. – Но он спит, – заметил Даниил, вдруг решив, что речь зашла о Бурахе. И не ошибся. – Каким образом?.. – Таким же, каким ранее, много, очень много лет назад, Симон обретал всё большую власть. Она не далась ему сразу в руки, едва он приехал. Он понимал, что как бы не отличались его взгляды и взгляды жреца, а присутствие и помощь оного были дяде необходимы. Оно всегда было тут, бакалавр… это не простое место. С этим надо говорить не человеческим языком. Но, может… только тут дядя и мог построить… Она заговорила совсем тихо, едва слышно, так люди обычно говорили сами с собой: – Только встав на эту землю, можно попробовать прыгнуть ещё выше. Это как трамплин. Противоречия всегда усиляли друг друга… но поэтому же… поэтому случился мор. Не случилось бы эпидемии, не будь город поделённым на такие непохожие части. – Я вас не понимаю… при чём тут Бурах, если и мор, и Многогранник остались в прошлом? – При том, что силы, стоящие за ними, не исчезли.  Парадоксально, но чем меньше Даниил понимал, тем свободнее начинал дышать, и власть Марии ослабевала над ним. – Вновь ваши неведомые силы?.. я не смогу вас понять, потому что мыслю иначе. Мне нужна основа, нужен факт, чтобы допустить в свои расчёты… Он запнулся. Мария обернулась слишком резко и оказалась прямо перед ним, от этой близости почти горело лицо.  – Я сама думала, что всё кончено. Что всё перевернулось, что всё будет по-другому. Но оно обретает новое дыхание. Вам придётся верить, как верите вы себе. Как верите, что ваши руки способны отнять у спящего дыхание, но не убить его. Как верите своим глазам сейчас, когда видите меня. Всё вокруг будто укрыл туман, а лицо Марии, полное сдерживаемого неистовства, напротив, он видел во всех подробностях. – Но что вы хотите от меня? Что я могу сделать? – сказал он тихо, не в силах отвести взгляд. – Мои видения путанны, но я уверена в одном: вы ещё можете очень нам помочь. Мой отец позвал вас сюда, но не собирался удерживать. Но я хочу удержать вас здесь. Я хочу, чтобы вы приняли участие в нашем деле. Вы должны набраться сил. И разобраться во всём по-настоящему. Не смейте уезжать, пока я не разрешу. Заклинаю вас. Если вам дорога дорога Вверх, вы должны дать нам возможность вернуть утраченное.  Это был настоящий приказ. В ушах шумело, глаза застила пелена. Сердце стучало так громко, так быстро – Даниил впервые так отчётливо ощущал его, как будто это было даже что-то инородное, что-то, что совсем недавно вместили ему под рёбра. Он очнулся. Голова гудела. Рассеянный, он продолжал смотреть, как Мария уходила прочь, горячая, будто объятая пламенем. Фигура её исчезала за снегом и безжизненными ветвями, с которых капала вода. И было ужасно холодно. И силы покидали. А ведь он терпеть не мог слабость, физическую чуть менее, чем слабость духа. Покачнулся, сделал несколько шагов и опёрся о ближайшее дерево. В теле что-то звенело. На локоть упали несколько капелек, они скоро схватились морозом. Даниил поднял взгляд, абсолютно бессмысленно, чтобы увидеть гирлянду из ледяных шипов. А как перевёл дыхание, пошёл прочь по хрустевшему льду и снегу обратно в средний город, к теплу дома. И чувствовал себя абсолютно обессиленным. Сразу за мостом кипела жизнь. Шумели дети на площадке возле театра, встречались горожане с лопатами или связками дров. Тут была жизнь, обыкновенная жизнь, даже забывалось, что это был тот же самый город, что когда-то вверг его в отчаяние и заставил вести ожесточённую борьбу.  Ноги еле получалось переставлять. Тяжело Даниил подошёл к дому, открыл дверь и вошёл. Сел сразу же на скамеечку возле вешалок. Он переживал наводнение самых разных чувств и мыслей, вновь и вновь вспоминал минувшие дни, с самого своего прибытия и до сегодняшнего утра. Он вспоминал себя, глубоко понимая каждый мотив и в то же время как будто наблюдая за незнакомцем. Он понял, что совершенно точно не жалел ни о чём, ни о том что приехал, ни о предпринятых шагах. Потому что теперь он видел неоспоримые доказательства того, что надеялся увидеть в Симоне. Человек, который оказался в каком-то смысле недосягаем для смерти. Но почему-то человек спящий. И всё же опыт показал, что и спящий Артемий не спешил умирать, даже если у него отнимут воздух. Но если бы он был в сознании… что он мог бы рассказать?  Встреча с Марией взбудоражила. Наконец начали приливать силы. Нужно было что-то предпринять, немедленно, пока огонь в венах разогнал слабость. Может… стоило написать коллегам… отправить письмо? Кто-то ещё должен был приехать, взглянуть со стороны. Но сам Данковский разве мог вновь приблизиться к Бураху, не говоря уже о том, чтобы подослать в его дом другого врача? И, чёрт побери, как ему объясняться с коллегами?.. Нет, никаких писем. Надо было всё хорошенько обдумать. По крайней мере стоило разрешить недоразумение. Но не идти же к юнцам?.. Нужно было сперва обратиться к Виктору. И объяснить ему всё, если потребуется. Он не заметил, как из своей небольшой мастерской выглянула Дана. Женщина стояла на пороге, осматривая его как незнакомца. И подошла робко, как будто могла столкнуться с жёстким отпором. – Как вы себя чувствуете? Может, вам что-нибудь приготовить? Он едва не вздрогнул: сперва увидел перед собой Марию. – Нет. Не стоит. А хотя… пожалуй, я бы выпил чаю, – голос звучал неприятно и хрипло. Дана улыбнулась. – Конечно. Я и сама думала попить, а то как-то зябко. Она прошла на кухню, а он медленно снял верхнюю одежду, поглядывал в узенькое окно. Странные мысли приходили в голову. – Дана? – Да, что? – Сюда не приходит никто? Ни с каким сообщением или, может, приглашением? – Нет… но вообще я видела, как тут прогуливалась девушка, вот до того, как вы пришли. Может, ждала чего-то. Вы не переживайте, если вдруг нужен будет врач, то скажут. А если нет, значит, мальчик справляется. Сколько же веры в этого ученика самоучки… Как на Данковского посмотрит этот "мальчик"? Может, с ним переговорить сперва? – Хорошо. Но что за девушка? – он спросил не из интереса, но уцепился за тему, потому что про прогулку свою говорить не хотел. И вообще… о Марии говорить не получилось бы, слишком сильный след оставили впечатления от их встречи. – Светленькая… без шапки ходит. В такой мороз!  Ева? Она ли?… надо было навестить её, иначе выходило некрасиво. Больше того – отвратительно. Что ж, по крайней мере, он мог теперь сослаться на болезнь, немного времени в запасе было. – Дана, если она ещё раз придёт… если увидите её, пригласите зайти. Кажется, я знаю, кто она. Дана села напротив, пододвинула к нему поближе горячую кружку. – Хорошо. Вы пейте, пейте. Вам ещё нужно поправляться, вам помочь перестелить постель? – Не стоит, но благодарю вас, – он замер в задумчивости. – А вы не обращались к воспитаннику Бураха, пока я был не вполне дееспособен? – Нет… Вы на меня сердитесь? – Ни в коем случае, даже немного благодарен. Я утоляю интерес, только и всего. Показавшаяся сперва огорчённой Дана расслабилась. – Я бы обратилась, если бы не разыгравшаяся непогода. Да вы же сами видели сколько снега, больше чем когда-либо… на моей памяти. Но если бы вам стало хуже, я бы хоть соседа попросила пойти за помощью. Мы бы не оставили вас. – Я тронут. Он видел в этом удачу. Неуверенный в том, как теперь к нему относится Спичка, Даниил не рискнул бы оказаться хоть в чём-то от него зависимым. И мысли теперь не закрадывалось о том, чтобы недооценивать местную молодёжь. – … но тут очень самостоятельные люди, да? И аптеки в городе есть. У нас самих небольшой запас лекарств… Дана всё говорила и говорила. И в Данковском вдруг родилось чувство, похожее на жалость, но такую тёплую, чуть печальную. Вот же, запас… видел он этот запас. И знал, что едва ли таблетки могли заменить хорошего врача, того, кто в состоянии поставить верный диагноз. Если бы вдруг случилось что-то серьёзнее, чем простуда, на кого бы рассчитывала эта ни в чём не повинная женщина? – Дана, – он перебил её, – если вам нужна помощь медика, не ждите никого, обращайтесь сразу ко мне. Вы меня поняли? – К вам? Хорошо. Но вы сюда приехали не как врач, вам не нужно… – Нет. Вы не услышали. Не важно в каком я состоянии, вы должны в первую очередь обратиться ко мне. Я вам помогу. В конце концов, это меньшее, что я мог бы сделать для вас после всех доставленных мною хлопот. – Спасибо. Я запомню, – она всё ещё была растеряна, но заулыбалась. – Просто не хочу, чтобы вы нагружали себя. И если случится что-то, то наверняка мальчик позовёт своего опекуна. Ходят же на снегоступах к рабочим из степи, в эту их деревеньку. Я обращусь к вам конечно же, просто знайте, что мы не одни, к нам придут.  Даниил прикрыл глаза.  – Никто не придёт, – вырвалось у него. – В любом случае, мы договорились? Никого не ждите, я всё сделаю. Он был готов к возражениям, но совсем не ожидал, что другой, тонкий и полный волнения голос ответит ему. – Придут! Обязательно придут! В дверях стоял взволнованный, нет, пожалуй даже испуганный, щуплый мальчик. Сын Даны. Удивительно было хотя бы то, что он вдруг сам заговорил. Даниил полагал, что робкому ребёнку незнакомые взрослые внушают слишком сильную тревогу, потому и добиться от него внятного ответа на прямой и простой вопрос было тяжело. – Казимир, – улыбнулась его мать с лаской и смешком, – не волнуйся, милый. Конечно придут, просто доктор Даниил ближе, верно? Он очень быстро нас вылечит. Мальчик поверхностно дышал и переводил тёмные большие глаза с матери на врача и снова на мать. Казимир быстро облизнул пересохшие губы и выпалил: – Вот сегодня! Сегодня к себе пришёл один. Я видел, он на снегоступах. Доктор Рубин! Как? Рубин вернулся? Даниил немедленно поднялся. Ему следовало поговорить со Станиславом сразу же, в первый же день, уже тогда бы многое приобрело бы для него интерес. Сколько времени упущено! Но что ж, если обстоятельства складывались именно так… – Даниил, куда вы? Он уже был в прихожей, одевался. Азарт и нетерпение охватили его. – Это очень интересно, Дана, прошу меня простить. Не тревожитесь, мне нужно с ним поговорить как можно скорее. Он вышел на улицу, не ощущая даже холода. Думал о том, что скажет. Думал о том, что услышит. Рубин был медиком, а ещё был человеком дела, прямым и решительным. С ним можно было говорить не только о физиологических процессах, теперь он был носителем информации, которая никогда не была доступна Даниилу: он мог сравнивать состояния Артемия с состояниями Симона, а ещё, кажется, теперь был вхож в сообщество дикарей. Не говоря уже о том, что будучи другом детства Артемия Бураха и учеником Исидора, должен был быть приближен к спящему и знать обо всём, что происходило за этот год. Даниил сбавил шаг. Он так торопился, что едва ли не растерял все накопленные силы. Оставалось пройти немного, Сгусток стоял по левую руку и казался нежилым и холодным. Данковский переводил дух, но за паром дыхания не сразу увидел струйки дыма из труб. Нет, Сгусток отапливался, он только казался нежилым. А холод понемногу сковывал. Пора было уже идти, но тут Данковский заметил наблюдателей. Дети молчаливо следили за ним, оставив игры. Они все были не старше восьми, румяные и облепленные снегом. Но уже само то, как они стояли и молча смотрели, произвело на бакалавра странный эффект, сделалось неуютно и тревожно. Он продолжил идти. Сил становилось всё меньше. В мыслях нарушился порядок и всё чаще ему мерещилась Мария. Но это даже помогало, разжигало что-то упрямое и горячее в нём и толкало вперёд. Во дворе Рубина снег чистили не так усердно. Последнюю преграду он преодолевал с мучительным кашлем. Прислушивался к телу, опасаясь, что слишком поторопился и причинил себе вред. Но скрипнула дверь, в лицо пахнуло тёплым ароматным воздухом, дышать стало легко. Даниил зашёл. Пахло молоком. Кашей. И ещё чем-то пряным, как специи. Внизу не оказалось вешалок или ковра, и Данковский поднялся сразу, вот только наверху, у окон коридора, сидели два степняка. Едва ли они обратили на пришедшего внимание, оба говорили на своём языке. А Даниил замерзшими руками ослабил узел шарфа, медленно направился к двери квартиры. Было тепло. Не так, как в жилище Даны, но уже то, что Даниил встретил здесь людей, было приятно. Не хотелось бы застать пустой дом, если бы Рубин решил направиться куда-нибудь ещё. Мало ли, в конце концов, у него дел в городе? Рубин ел. Он сидел за столом, лохматый и небритый, в до нелепо большой одежде, и черпал ложкой густую кашу прямо из кастрюли.  – Значит, не стали дожидаться, когда я сам приду. Ещё болеете? И почему-то эти первые слова без приветствия, будто они виделись совсем недавно, показались забавными.  – Я устал, Станислав. Ужасно устал. Рубин указал на кресло. – Так садитесь, – и продолжил есть. Его неторопливость не раздражала. Данковский устроился удобнее и размеренно задышал. Минута покоя не повредит. Но не больше.  – Уже все, как я понимаю, знают о моём самочувствии.  – Не все. В аптеке были? Хрипите немного. – Обо мне позаботилась одна неравнодушная особа. Но с препаратами у вас негусто. Данковский замолк. Теперь ему вспоминалась Ева.  – Возьмёте у меня лекарства. Есть такие, что в аптеках не продадут. – Благодарю, Рубин. Но я здесь не из-за того, что заболел. И вы это понимаете. Я не вернулся бы сюда, если бы не было причины. Станислав оставил ложку в пустой кастрюле, откинулся на спинку стула. Ни напряжения, ни скованности, он ничем не показал, что не готов говорить. И Даниил продолжил: – Виктор вызвал меня весьма интригующим письмом. И здесь я увидел очень… интересный и пока что необъяснимый случай. – И немного увлеклись с исследованием, я знаю. Даниил невольно напрягся. Рубин казался спокойным, но видимость могла быть мнимой. – Не думал, что вас обо всём информируют… но, пожалуй, это я могу одобрить полностью. Вы единственный медик здесь и должны знать о пациенте всё. Тоже считаете мой поступок ужасающим? Рубин посмотрел на него с неопределённым выражением. Так, словно не до конца верил его словам. – Это было странно, вот что я думаю. Вам бы дождаться меня, а не проводить опыты. – Рубин, вы представляете, что говорите? По-вашему, я располагаю неиссякаемым запасом времени? Весь это год был как чёртова гонка, вы не представляете, как мы с коллегами работали. Вы не представляете, как тяжело не опустить руки и возрождать то, что мы потеряли. Времени… – Данковский заговорил тише, чтобы не закашляться. – Время бесценный ресурс. Я поддался Виктору, приехал, но не думал проводить здесь столько времени. Сейчас я уже мог бы вернуться к своим делам. Поверьте, они не ждут. Рубин не шевелился. В его глазах едва ли можно было уловить настроение или ответ. Это не было безразличие… нет, что-то иное. И в целом обросший Рубин выглядел почти незнакомцем. Это Даниил в его глазах был всё таким же, как и раньше: чисто выбритым, хорошо одетым, собранным, готовым действовать, противостоять всему, даже собственной усталости.  Данковский вдруг подумал странную мысль. На самом деле за этот год изменились все, так или иначе. Но не он. Будто и не было этого года. Будто время для него и правда остановилось в тот момент, когда он запивал горе утраты чудесного строения. – И всё же вам лучше было бы подождать, – заговорил Станислав. – Но если что-то слишком срочное ждёт вас… там. Вы можете ехать, вернётесь потом. К концу марта или даже, может быть, позже. Март в наших краях ещё слишком холодный. Даниил не двинулся, не шевельнулся, поражённый этими словами как громом. Он сперва ничего не мог возразить. Но это, пожалуй, было разумное замечание. За исключением нескольких "но". В первые дни Данковский ещё мог полагать, что Бураху грозит смерть, это не дало ему уехать. А теперь это казалось немыслимым, пока он не поймёт хоть что-нибудь. Иначе как он сможет использовать это в работе, как ему советоваться с коллегами? В прошлом он так нуждался в таком случае и не успел прибыть вовремя…  И слова Марии всплывали в памяти вновь. Они задели его глубоко. – Нет, Рубин. Это может звучать разумно, но нет. Сейчас я уехать не могу. – Любите контролировать, – заметил Станислав без обвинения. Он даже улыбнулся, но очень скоро его лицо вновь стало обычным, спокойным до безразличия. – Ну что ж… для начала вам бы уверенно на ноги встать. А там видно будет. Поддерживать состояние невесомости? Молча ждать, не действовать, просто… тратить время и дальше? Данковский снял толстую теплую перчатку. Пальцы едва гнулись из-за напряжения: слишком сильно он сжал руки на подлокотниках. – Признаюсь, я не вижу ни одной причины, чтобы нам вместе, прямо сейчас, не попытаться взять дело в свои руки. Почему хоть сейчас не пойти туда и не провести ряд опытов… не столь рискованных, я имею в виду. У вас же есть хоть какое-то оборудование? Я бы первым делом взял у него кровь, но я приехал совсем без инструментов. Рубин поднялся из-за стола, в молчании прошёл к окну. Он смотрел, чуть сдвинув шторку, не подходил слишком близко. – Вы сказали, меня информируют? Это не совсем так. Мне никто ничего не докладывает. Но они предупреждают. Сегодня, едва я вступил в черту города, я узнал о том, что вы здесь и что делали. И получил совет: было бы удобнее для всех, если бы я смог уговорить вас уехать, – Рубин взглянул на напряжённого Даниила через плечо. – Но я не поэтому советовал вам пока покинуть город. Я думаю, что сейчас вам тут просто нечего делать. – Я… Подождите. Подождите… Это бред, снова тут творилось бог знает что. Даниил снял вторую перчатку, размял пальцы. Мысли не выстраивались в ряд. Было ли дело в появившейся головной боли или нет, поднималась ли температура или просто так сильна была досада, всё было неважно. Ничего не казалось уже важным. Он устал. Ужасно устал. Закрыть бы глаза и провалиться во тьму на время – вот это было бы хорошо. – Я правда не могу понять, – заговорил он вновь, – почему всё так… нелепо. Видит бог, тут всегда всё было странным, но подчиняться группе вчерашних детей, игнорировать здравый смысл?.. И вы ничего не хотите с этим сделать?  – Не могу ничего сделать. Но, думаю… и не стал бы ничего менять. – Почему? Рубин молчал долго. Перебивать его мысли казалось грубым и неплодотворным делом. – Они всё знают, бакалавр.  – Что они знают? – спросил Данковский хрипло. Горло болело, першило. Ему становилось всё хуже. – Ну что они могут знать?.. – Что я разделил тело Симона. И что вы знали, что я с ним сделал. И в животе стало холодно. Нехорошее чувство камнем легло на грудь. – Вы… кому рассказали? Обмолвились об этом с Артемием? – Нет. Но он тоже узнал. Может, и от них, – Станислав отошёл от окна. – Они знали с самого начала, Данковский. Уже тогда. Знали что происходит в том маленьком помещении склада. Прикажете с ними воевать? Город пережил прошлую зиму потому, что они везде. Кто в первые месяцы предоставлял лучшие карты с опустошёнными домами? Кто занимает пустующие рабочие места на заводе? Кто помогает старикам? Кто помогает приезжим? Они знают почти всё обо всём. И когда надо – всегда на нужном месте. Без них, бакалавр, зима была бы страшнее. И эта – тоже.  Он хотел сказать ещё что-то, но не стал. Взялся за спинку стула и поволок к креслу. Сел напротив. – Если этого недостаточно, – он продолжил тише, – вспомните Хозяек. Вспомните их власть. Виктория в силе. Против такой силы не поборешься. Люди суеверны и видят в её расцвете знак скорого благополучия. Но вы не поверите, пока не увидите. Но Даниил верил. Хотя бы и потому, что видел Марию. Она действовала одурманивающе… уже сейчас произошедшее казалось сном. Рубину он о встрече с Марией не сказал. – Но если… если мы обратимся к Виктору? – спросил он осторожно. – … у которого есть сын, наконец решивший восстановить отношения и открыто поддерживающий Ольгимскую. Виктор не станет выступать против его мнения, если окажется, что взгляды Каспара расходятся с вашими. Данковский по не совсем очевидным для себя причинам не огорчился. Услышанное и вовсе будто не могло быто плохой новостью. Выходило, что Каины вызвали его для разведки. И в этом что-то такое было…  – Значит, – начал Даниил медленно, – невозможно действовать без согласия молодых управителей?  – Получается. – Думаете, вас могли бы шантажировать? Рубин отвёл взгляд. Он сидел сгорбившись и потирая руки, будто совсем не мог согреться. – Это другое. Но на совесть давит. Неспокойно на сердце. Не слишком удобно спорить, когда смотришь в глаза человека, знающего о твоих прегрешениях. Об ошибках и… – Рубин к чему-то прислушался. Звуки передвигаемой внизу мебели… ах, точно, в доме же были пришедшие с ним степняки. – Я думаю, а если была ещё жизнь в этом теле?.. разобрав его на капли и волокна, не совершил ли я и в самом деле убийство?.. Его это не отпускало и по нынешний день. – Мы говорили об этом, помните? Это не вы убили. – Это не я убил, – повторил Рубин и резко поднялся с места. – Идите сюда. Возьмите всё что вам нужно. Здесь есть всё, что только можно найти в городе. И ничего просроченного. Даниил поднялся вслед за ним. В большой, сшитой из кусков ткани и кожи сумки лежали пластины таблеток, запечатанные коробки с порошками, стеклянные шприцы, ампулы… В соседней похожей сумке лежало кое-что потяжелее. Даниил был уверен, что там ждали своего часа хирургические инструменты. – Кстати… Вы всё это время были среди ваших дикарей. Как они принимают вас? – раз тему с Симоном закрыл сам патонатом, сразу возвращаться к ней было бы странно. Даниилу не хотелось раздражать человека, который ещё мог быть на его стороне. – А, эти… как чистый лист принимают. Медведь велел им слушать меня в моменты, когда он отсутствует… ещё когда Бурах мог говорить разговор был. Поэтому достаточно не мешать девочке-оберегу, их начальнице, и со мной никто не поступит плохо. Иногда мне даже кажется, что в них что-то есть… Или я так думаю, потому что вспоминаю как о них отзывался учитель. Даниил склонился над сумкой. И в самом деле, ассортимент воодушевлял, не единожды после эпидемии приходили поезда с гуманитарной поддержкой.  – Благодарю. Что вы мне посоветуете пока, подождать? Или есть возможность обратится к Каспару Каину? – Не думаю, что стоит. Погодите… вдруг он сам придёт к вам. Всё-таки вас вызвала сюда его семья. – Он запомнился мне интересным и разумным молодым человеком. Хорошо, я подумаю. А ещё я бы хотел узнать побольше о самом Бурахе. За тем ведь к вам и пришёл. Вы поделитесь со мной наблюдениями? Вероятно, Рубин чувствовал облегчение, когда Данковский был рядом. Чувствовал, что не он один нёс и будет нести ответственность за отчаянные шаги, предпринятые им тогда, в первые дни эпидемии. Они были как соучастники. И это было даже справедливо. – Поделюсь.