Часть 12

Дыхание сбивалось, стало жарко. Ноги скользили по тонкой корочке льда, иногда казалось, что он вот-вот упадёт. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Колотилось ужас как, но почему-то именно теперь было не страшно, только волнение подступало. Казимир хотел оказаться не просто полезным, не только поэтому он так торопился, тут было что-то другое! Он чувствовал ответственность. Чувствовал, что теперь у него были особенные обязательства. Что он… что он может сделать хорошее дело.  Он пролетел над аркой ограды и замедлился. Пробежал-то всего ничего, а устал. Каким же он был слабым и медлительным… но утешала мысль, что над ним бы не стали смеяться. Тут – не стали бы. А как было раньше, он не успел вспомнить, потому что наткнулся взглядом на большие пустые глаза. Маска над входом большого здания казалась удивлённой. Или встревоженной? Казимир раньше не обращал внимания, а теперь вот посмотрел и чуть совсем не остановился. Но останавливаться было нельзя. Ноги несли увереннее, когда взгляд упирался не куда-то вверх, на это странное украшение, а на вход театра. Была цель! И он не облажается, надо было просто предупредить кого-нибудь из старших. Хорошо, что мама не спрашивала, куда Казимир так рванул после ухода доктора… кажется, она радовалась, что он стал больше времени проводить с другими ребятами. Поэтому вера в сердце крепла. Вера в то, что всё идёт как надо. Он вбежал на ступеньки и постучал. Получилось робко. К тому же он понял, что его бы не услышали внутри. Казимиру никогда не доводилось заходить внутрь, он только видел, и ведь совсем недавно тоже, как туда заходили ребята постарше и даже взрослые, самые старшие. Сколько там было комнат и дверей? Ему доводилось бывать только в маленьком детском театре, но это было в зале школы, а тут… совсем другое. Казимир попробовал открыть двери, но они оказались заперты. Но что же делать… все ушли? Может, стоило спросить на площадке? Там сейчас были другие дети, правда, все они были заняты играми. Время тянулась долго, пока он снова не попробовал постучать, уже сильнее, увереннее. И даже снял варежку и, преодолевая холод и боль в костяшках, постучал ещё. И раскрытой ладонью тоже. Правда, после этого спрятал руку снова в варежку и в карман. За дверями было тихо. И так грустно сделалось, что совсем силы покинули, прям вот хоть сейчас возвращаться домой и отогреться, попробовать порадоваться теплу. Но как же тогда предупреждение? Казимир шмыгнул носом, отвернулся от дверей, чтобы оглядеться, и вдруг услышал приближающиеся шаги. Если бы не снег, ни за что бы иначе не уловил, такими они были осторожными. Мальчик взволнованно отступил, прижался к дверям спиной. Шаги приближались, а затем из-за стены на него выглянуло незнакомое… или смутно знакомое лицо. Неизвестный был большой, совсем почти взрослый, он осмотрел Казимира, цепкие глаза были очень светлыми, даже пугающе светлыми из-за чего-то тёмного как уголь, чем были намазаны веки. Не будь этой черноты, едва ли бы этот взгляд казался таким серьёзным и опасным.  – Ты стучал? – спросил старший. Казимир закивал. Он заметил над воротом куртки неизвестного выглядывающий ошейник и обрадовался. Он знал такие метки! Неизвестный точно был из рыцарей, от него нельзя было ждать беды. – Д-да… да! Я просто хотел сказать… сообщить, что чёрный доктор говорит о том, что пока не надо знать взрослым. Я живу… – он не договорил. Старший приставил к губам палец, а потом поманил рукой. Казимир беспрекословно послушался, тут же сбежал со ступенек и подошёл. Они пошли вместе. Следуя за старшим, Казимир вновь поразился аккуратности и лёгкости, с какой рыцари двигались и каким правилам следовали. Они вот не топтались где попало, старший возвращался, ставя ноги в углубления от своих прежних следов. Так казалось, что здесь ходил только один человек, а следы получались нечёткими и нельзя было сказать в какую сторону прошедший двигался. Казимир тоже старался, он наступал ровно по следам, радуясь, что старший шагал не широко. Они вместе обогнули театр, приближаясь к большим камням и заднему дворику. Но не дошли совсем чуть-чуть. Сбоку тоже была дверь. И вот она-то была не заперта.  Рыцарь открыл её и оглянулся. – Заходи. У Казимира даже дыхание перехватило. Но он через силу зашагал вперёд, куда-то в темноту.  После белого снега, открытого пространства и солнца нутро театра казалось особенно мрачным, тесным и пыльным. У стены стояло много мебели, ряды стульев, вешалок, скамей. Разглядел Казимир и разбитое большое зеркало, но затем старший тоже вошёл и закрыл дверь на улицу. И света больше не было. Чернота оказалась густой, ни шагу вперёд невозможно было сделать, воображение немедленно рисовало стену прямо перед носом, хотя глаза совсем недавно видели, что проход тянется вперёд… Казимир услышал, как старший обошёл его, а потом и увидел, что впереди не так уж черно… просто там был перекрыт коридор тканью, а вот за ней угадывался свет. Рыцарь ничего не объяснял. Он дошёл до занавеса, перекрывающего вход, оглянулся и коротко сказал:  – Посиди тут, – и прошёл вперёд. И вот тут-то волнение стало нестерпимо сильным. Но делать было нечего. Казимир вскарабкался на один из больших стульев с округлой мягкой спинкой, нервно выдохнул. Он слышал странные звуки и голоса. Пахло тоже странно. Глаза видели всё лучше и лучше, Казимир наконец заметил вёдра, выстроенные вдоль противоположной стены. Они совсем не блестели, потому что были перепачканы. В них была земля. Поражённый, он смотрел и смотрел, пытаясь понять, откуда здесь, в помещении, столько земли. Не мёрзлой и жёсткой, как на улице под снегом, иначе она бы не пахла так влажно. И что были за звуки впереди? Глухие такие… ещё глуше, чем голоса. Неужели копали? Это не укладывалось в голове. Вернулся старший, взглянул своими бледными глазами и кивнул. Даже слова не сказал, а уже всё было ясно. Казимир встал на ноги и неуверенно зашагал дальше. За занавесом скрывались конец коридора, тусклая лампа на стене, ещё вёдра и две двери. Одна совсем плотно закрытая, а вот другая была не затворена, в щели был виден тёплый свет да движущиеся внутри тени. Вдруг она распахнулась шире, но Казимир не смог ничего разглядеть, он во все глаза смотрел на того, кто вышел к нему навстречу. Этот старший тоже был из рыцарей, из самых старших, тоже носил ошейник. Только это сперва удалось понять, пока фигура пришедшего стояла против света. Но дверь прикрылась, рыцарь пододвинул ногой низкий табурет, до этого незаметно стоявший в темноте угла, сел. Он выглядел по-другому. Почему?.. Казимир не понимал. Этот двоедушник был одет очень просто, в рабочие грязные штаны, в майку… как рабочий, причём такой, кто делает нелёгкую работу, поэтому не боится замёрзнуть. Руки у него были перепачканы в земле.  – Так, – сказал этот двоедушник, – ты чей будешь? За Казимира ответил старший с бледными глазами: – Пока ничей. Это новая кровь, сын швеи. Это они живут тут неполалёку. Казимир сглотнул и наконец решился поднять глаза чуть выше и напоролся на взгляд чуть прищуренных глаз. Догадка превратилась в уверенность. – Сосед Данковского, понял, – сказал атаман двоедушников, – и что умник болтает? Что он рассказывает и кому?.. Что молчишь? Казимир глубоко вдохнул и выпалил: – Чёрный доктор может рассказать про Медведя, что он спит! Родители же этого не знают! А он сказал, что на помощь к заболевшему никто не придёт, что сам будет лечить! Голос Ноткина был ровным, как и раньше. Он и не шевельнулся. Никаких изменений.  – Кому он это сказал?  – … маме. Я слышал. А потом… Потом он ушёл к доктору Рубину. – Это знаем. Но на самом деле изменилось всё. И Казимир отступил на шаг, хотя и понимал, что всё будет хорошо. Что с ним всё будет хорошо. Просто… он часто страшился непогоды. Ему не нужно было представлять каково оказаться под открытым небом в грозу, она его пугала и в стенах дома. Ноткин и двоедушник переглянулись. Они молчали, но молчание это было тяжёлым. Казалось, что Казимир не сказал ничего такого, чего они могли бы не знать. И не отпускало чувство, будто он не предупредить пришёл, а просто расстроить, напомнить о плохом. Но никто из старших его не осуждал, никто не винил. – Можешь идти, – плеча коснулась рука его проводника, чуть похлопала. – Мой тебе совет: меньше заговаривай со Змеем. Он недобр. Казимир мелко закивал. Ему стало грустно, неужели он правда думал, что может тоже помочь общему делу? Ну вот сказал он о том, что слышал, но что могут дети, оруженосцы или даже рыцари, если общее дело, общая тайна окажется открыта миру родителей и взрослых? Но рыцари были такими спокойными, они казались такими сильными. Вдруг всё обойдётся? Что вообще могло случится, если кто-то узнает? Он отступил, пошёл медленно обратно, в тёмный коридор, заставленный мебелью, к двери и свету. Может, на улице станет легче? – Стой, – остановил Ноткин. – Спросить хочу. Почему ты решил об этом рассказать? Казимир сглотнул, сжал кулаки в варежках. Было всё-таки тревожно говорить с такими известными людьми. Он раньше не сталкивался с Ноткиным, но многое слышал про него. Про то, что он очень отважный и сильный, что он сирота, который собрал рыцарей вокруг себя. Что он помогает зверям и даже может говорить на их языке. Что он пережил страшную эпидемию, хотя болел! Про него рассказывали столько ужасов и замечательных вещей, что не оставалось сомнений: рассказывали правду. И про то, что он помогал пристроить котят и чинил вместе с другими рыцарями мебель в общежитиях. И про то… что он изгнал из двоедушников каких-то ребят, и была страшная драка и много-много крови.  Ноги стали непослушными. Казимир осторожно подошёл. Он не чувствовал себя в опасности, но слишком пронзительно атаман смотрел, поэтому становилось страшно.   – … п-потому что… он всех пугает… вы же не хотите, чтобы взрослые беспокоились? Чтобы они боялись? – Мы – не хотим.  – … и я не хочу, – пролепетал он и вдруг понял. Это же была… не проверка, но важное уточнение. Ноткину было важно знать его позицию. И после этого осознания как будто что-то щёлкнуло и  всё встало на свои места. – Я не подлизаться пришёл. И не потому что хочу ябедничать… или жаловаться на кого-то. Мне страшно. Я боюсь чёрного доктора. Не хочу, чтобы он сделал что-то плохое.  Он перевёл дыхание. Важное самое сказал, но… оставалось ещё кое-что. Казимир расстегнул шубку и снял варежку. Пальцы были тёплыми и подвижными и легко нащупали во внутреннем кармане телогрейки маленький знак принятия. Казимир вытащил руку, но пока не разжимал пальцы. Рыцарям же можно об этом говорить? Им можно знать? Решившись, Казимир раскрыл ладонь и показал маленький тканевый квадратик, источающий тепло. – Вот. Это дала мне Хозяйка. Это очень важно, оно… оно всегда тёплое. Такие защищают детей. Я хочу… чтобы всё было спокойно. Чувствовать защиту хорошо, но лучше, если никому никогда ничего не вредит. Это называется… мир. Да? – он неуверенно поднял голову. – У мамы нет такой вещи… что может с ней случиться, если здесь не будет мирно? Ком встал в горле, когда Казимир вспомнил плачущую маму. Это было однажды, он был совсем малышом, но увиденное запомнил навсегда. Мама тогда не просто плакала, она вся тряслась и сжималась комочком, у неё страшно прерывалось дыхание. Она была так безутешна и несчастна, так ужасно неправильно было видеть её такой… Казимир бы отдал всё, только бы она больше так не плакала. Лучше чтобы вообще не плакала! Но так – никогда точно. Но что защитит её? У неё же не было такого квадратика, не было тепла, которому не был страшен мороз и который облегчал даже насморк и кашель. И грусть развеивал, стоило только покрепче сжать в ладонях. Вот бы тоже дать ей такую вещичку… хоть спрятать так, чтобы она постоянно была незаметно при ней. В носу стало влажно. Казимир резко вдохнул и заморгал, надеясь совсем не раскиснуть. Глаза напротив видели его страх и переживания, смотрели понимающе. И это успокаивало. Казимир смог удержаться и не проронить ни слезинки.  – Звучит хорошо, – сказал Ноткин. – Я понял тебя, спасибо за откровенность. И раз ты так переживаешь… у тебя карта есть? Тебя научили где не ходить?  Казимир шмыгнул носом и задумался, затем вспомнил и снова мелко закивал. – Мы рисовали. Приметы помню. – Если твоя мама соберётся в нехорошее место, дай знать нашим. Мы присмотрим там, где ты пока не можешь. – Да! Спасибо! – значит, мама не совсем беззащитна. Значит, те нехорошие люди, что приехали сюда и кем пугали друг друга дети, не так страшны. Мама, конечно, нечасто уходила и совсем недалеко, тем более сейчас, зимой, но всё равно стало спокойнее. Рыцари занимали свои посты не просто так. И не просто так назывались рыцарями. – Это для всех делается. Всё, иди, – и Ноткин сказал уже другому двоедушнику: – Пижон, через часа полтора вытащи меня отсюда или отправь кого-то вместо себя. Атаман поднялся и хотел вернуться туда, откуда пришёл и где слышались голоса и шумы. Казимир тоже уже развернулся пойти назад на улицу, успокоенный и уже думающий о игре, но… он же совсем не понял… – А… – начал он, но Ноткин уже ушёл, и дверь, ведущая дальше в театр, оказалась плотно закрыта. – Что? Идём провожу. И это… убери поглубже знак. Такими вещами не светят. Казимир скорее вернул кусочек ткани в карман телогрейки и схватился за рыцаря с бледными глазами. – Но я не понял что надо будет сделать! Что, если чёрный доктор снова начнёт всякое говорить? Что сказать маме? – А ничего не говори, – отозвался рыцарь очень спокойно. – Не говори с ней об этом вообще. Со Змеем лишний раз тоже не говори. А если услышишь что-то новое, не бегай по всему городу, напиши записку и оставь в схроне когда получится. Писать-то умеешь? Его слова были сказаны негромко и неторопливо. И такое действовало лучше всего. Казимир отпустил его рукав, застегнул шубку и сунул руку в варежку. Инструкции были несложными, тут любой справился бы. – Да. Не очень прям хорошо, но умею. – Вот и пиши как умеешь. Главное не создавать шума. Схрон ближний знаешь где?  Казимир знал и эту игру. – Знаю. – Ну вот и всё. Они вышли с коридор, показавшийся теперь совсем не тёмным. Открылась дверь, за порогом театра мир был белым, как незакрашенный листок. Ослепительно чистый. Казимир закрыл глаза, первое время он ничего не видел, даже не слышал. Холод странно подействовал на него: всё, что произошло в театре, показалось чем-то ненастоящим, произошедшим во сне или в мечте. Только удаляющийся к большим камням двоедушник с очень светлыми глазами, был доказательством тому, что разговор действительно был. *** В этот раз проросло четыре хороших стебля. Интересных, не похожих ни на что. У одного – очень крепкие длинные корни. Мишка только-только потянула, а они вышли легко, не оборвавшись. Твирь и раньше давалась ей так же легко, но никогда у той не было таких разветвлённых и тёплых, живых нитей.  Пламя на свече чуть вздрагивало. Мишка сидела на коленях на тёплой почве. Смотрела на сеточку корней. Они были так похожи на разветвления на плакатах, где рисовали людей. Такие особенные… пальцы трогали листики и ягодки новой травы. Никогда ещё не получалось собрать здесь твирь с вот такими крупными ягодками… а их же использовали в лекарствах? Лучше всего было собрирать цветущую. Но и ягодки сами по себе были очень хороши, это Мишка узнала давно, когда подслушивала Исидора Бураха. Она не хотела быть рядом с ним, но что-то заставляло её прислушиваться, когда неподалёку раздавался его голос. Только она не слышала, что надо сделать с такой травой. Только ягодки собрать? А остальное? После минутного колебания, Мишка поднялась на ноги. Она соберёт всё. Пусть над применением думает брат. Она погасила свечу, отперла дверку и приоткрыла. Не было никого? Она хотела сохранить свои тайны, маленькие секреты. Чувствовала, что это – только её, никому другому вмешиваться не стоит. Но по полу коридора протянулась тень. Мишка настороженно выглянула, почти сразу же шумно выдохнула, вышла из-за двери и сразу заперла. Ласка не задавала вопросов, потому что хорошо чувствовала черту. Она никогда её не пересекала, и вообще, у неё тоже были свои маленькие секретики. – Сегодня многолюдно, – сказала Ласка.  Мишка подошла к ней и взялась за едва тёплую ладонь. Рада была её видеть тут. Очень рада. – Мало же. И днём было мало, – она, Спичка, Шило, Маночка… ещё Ласка смогла прийти и недавно пришёл Ноткин. Больше никого и не было. Но у Ласки был особенный взгляд. Она так прислушивалась… и Мишка всё поняла. – Они, да? Папа тоже слышит их?  Ласка медленно-медленно опустила голову, чтобы взглянуть на неё. Она выглядела разбуженной посреди ночи, такой беспомощной и мягкой, ничего не понимающей. Мишка повела её наверх. – Наверное. То есть наверняка. Ты знаешь, он и раньше, мне кажется, слышал. Он мог услышать. Может, не понимал, но точно слышал тех, кто был неглубоко. Мишка не слышала. Только травки, это было ей близко и понятно. А вот про папу она совсем не удивилась, он делал многие невозможные вещи так, словно они были простыми и ничуть не волшебными. – Он поэтому меня не слышит сегодня. Что говорят? – Не знаю. Их много… я никогда не слышала столько голосов зимой. Они жалуются?.. рассказывают.  Они вошли с комнатку. Тёплый воздух был приятным и обнимал, грел. Тут было самое безопасное место на всей земле. Мишка отпустила руку Ласки и подошла ближе, проверила легкое одеяло, которым укрывала папу.  – Пусть голова не болит, – пожелала она и прижалась ухом к его груди. Дышал глубоко, спокойно. Значит, всё было хорошо. – Ласка пришла. Ласка, подойди. Будь с ним. Ей было интересно послушать. Мишке на её месте точно было бы интересно. Только вот надо было спуститься и отдать Спичке сразу в руки новые стебельки. Заодно послушать, не ругаются ли на кухне… Ласка была тут, значит, могли ругаться. Она сжала губы и выпрямилась. Это помогало ей набраться злости, а без злости никуда, без неё не получалось ругать ни Спичку, ни Ноткина. Обычно и не за что было. Но вот если они собрались внизу говорить гадости, то отругать придётся. И ничего, что они уже совсем большие. Она тоже уже побольше, не как раньше. Мишка проследила, чтобы Ласка села рядом с папой. Та так же прислушивалась, ей было радостно услышать мертвых, даже отвлекать её от этого не хотелось. Почему-то Ласка казалась не такой большой и совсем хрупкой в тёмном закрытом платье. Мишка перехватила стебельки и погладила её по плечу. Ничего больше не говорила, а просто вышла тихонько и решительно направилась вниз. Насупилась, нахмурилась, готова была услышать что угодно… пускай и дрожало сердечко. Она не любила, когда ссорятся. Но ругани не было. Только у самого порога кухни она остановилась и прислушалась. Они говорили тихо. – … найти то, что могло бы подсказать верное решение, – Спичку еле удалось расслышать. – Раньше тебе бы и в голову не пришло задаваться такими вопросами, – отвечал Ноткин. – Вы все так думаете, да? Я… ох, это тяжело. Я стараюсь, просто всё это слишком сложно. Мне тоже хочется понять, почему он такой. Вдруг Данковский мог бы… – Нихрена не может он. – … хоть что-то выяснить. Я книг перечитал уйму, мне сам Медведь их отдал. Там медицина от науки. Он ведь тоже этому всему учился, Старик его и отпустил для этого. Я хочу, чтобы он проснулся. Иногда очень не хватает его. Совета или.. просто поговорить. Или просто чувства, что есть кому подстраховать и помочь. Если бы был способ вернуть его, я бы попробовал.  Ноткин молчал.  – Понимаешь теперь? Я уже не знаю как лучше. И чему верить, – закончил Спичка после паузы. – Он проснётся.  – Да. Я теперь уже уверен, что да. Он проснётся. – Ну раз так, то чего так переживаешь? – Потому что не хочу лажать. Каждый раз рецепт проверяю десять раз. Ошибиться боюсь. Тинктуры верные или нет?.. Ночью иногда просыпаюсь, потому что думаю об этом.  – Но у тебя же хорошо получается.  Послышался невеселый смешок. А Мишка готова была уже войти, но не стала. Иначе она бы увидела расстроенного брата, и от этого на сердце стало бы тяжелее. – Я не знаю… вроде помогает. Ты знаешь, мне кажется, это работает теперь по-другому. Немного не так. Или я плохо помню… – Сейчас многое изменилось.  – Неужели тебе совсем не страшно? Правда, Ноткин, совсем не переживаешь? А если кто-нибудь пострадает, что ты будешь делать? – … странные вещи ты говоришь. – Почему странные? Контролировать чужаков непросто. Тем более вооруженных. Преступников стало больше, даром что не высовываются. Так это пока. Был же тот случай. – Он не привёл к жертвам среди горожан. И я делаю всё, чтобы так оставалось и дальше. А приезжие пусть хоть перестреляются. Если по ним плаха плачет на большой земле, буду я ещё за них переживать. – Но Сабуров… – Сабуров разбирается с последствиями. Как и всегда. Я хочу действовать на упреждение. И Медведю остаётся просто жить. Думаешь, если бы он не спал, я бы пришёл к нему за помощью? Нет конечно. Варить его ещё в этом котле… наварился уже. Он должен спокойно жить. Здесь, в своём доме. И горя не знать. А не вот это… – Ну не прям за помощью… просто… – Нет, я всё так сказал. Для всех нас он кто-то особенный. Тебе он стал отцом, Мишке. Ласку он понимает как никто больше. Хану он успел стать советчиком. Мне он друг. Я понимаю… ты скучаешь, дело не только в его знаниях и умениях. Он нам всем не чужой. Выдохни. И себе доверяй. Он же тебя учил. – Только в Бойни ходить не научил… я же никогда там не был. Он если ходил, то один. – И тебе ничего такого… об этом не снилось? – голос Ноткина едва удалось расслышать. – Кто тебе рассказал? Ласка? – Нет, рассказать не рассказывала. Упомянула, что тебе тоже снится особенное. Мишка осторожно выглянула. Ей хотелось видеть их, тоже поговорить с ними. Обернулся только Спичка, растерянно так, но сразу подозвал к столу. – А я думал, сколько ты там простоишь, – Ноткин же и головы не поднял. Он сидел, облокотившись о стол и был очень уставший. Даже не всю рыжую грязь из-под ногтей вымыл. – Я не хотела перебить. Вот, – и протянула брату новые стебли. Спичка покрутил их в руках, потрогал листики и ягоды. – Ну вот, что с этим делать?.. это твирь, я понимаю, но к какой её определить? – брат говорил о том же и печально качал головой. – Она и пахнет не так. На вот. – Не надо, я и так хорошо чую.  – Вот и думай, как это применять… Мишка почувствовала себя виноватой. Но это было ложное чувство. Не она же загадывала какими вырастут травы. – Оставь тогда, – пробурчала она и тоже облокотилась о стол, – потом разберёшься. Или во сне увидишь.  – Я же не говорил, что они плохие, – заметил брат. – Нам они все снятся, только разные, да? Капелле тоже, интересно? Попросить, что ли, чтобы объяснила их. Ноткин резко выпрямился. В нём было что-то непримиримое, что-то, из-за чего он вдруг наполнился силой. Мишка наблюдала. – Не советую. Я бы не стал. – Почему?  – Потому что она тебе такое не объяснит. У неё другое… всё другое. Пусть своим занимается. – Мы, кажется, общее дело делаем, нет?.. Ты что это? Ноткин поднялся и подошёл к окну. Принюхивался, будто зверь. Он был насторожен и немного зол. – Она тебя в свои сны и чувства, кажется, не посвящает, – сказано он, наблюдая за тьмой за окном. Вечер наступил слишком быстро. – Но она Хозяйка…  – Как Хозяйка пусть делает что должно. Это не значит, что надо ей докладывать и просить объяснить то, что предназначается тебе, не ей. Мишка поспешила заговорить, пока Спичка ничего не успел сказать: – Я тоже так чувствую. У всех свои секретики. Это не от недоверия, наоборот, просто так лучше будет.  И вот она услышала, что кто-то пришёл. Ноткин такие вещи чувствовал, он раньше всех понял, кто это. В прихожей заговорили, кажется, Маночка. На кухне теперь было совсем тихо, все ждали, пока гость придёт. И он пришёл. Хан остановился на пороге, так и не сняв верхней тяжелой одежды, она была расстегнула, но оставалась висеть на плечах. Из-за этого он почему-то казался ещё выше, но главное, он казался вестником чего-то тревожного. – А ты чего пришёл? – Ноткин был грубоват. Он оглянулся, но мельком, его больше занимало то, что происходило снаружи. В руках Хана была меховая шапка, вся в капельках растаявших снежинок. Её он оставил на стульчике у входа и принялся снимать перчатки.  – Сегодня у Театра, помнится, ты говорил о собрании. Так что тебе не нравится? – Собрание? Здесь? – Спичка тоже поднялся на ноги. – Разве случилось что-то?  – Пока нет, – выдавил Ноткин и отошёл от окна. Он и правда выглядел злым. – Но она почему-то хочет, чтобы что-то непременно случилось. Сердце билось как-то глухо и сильно. Мишка прижала ладони к груди. – Кто она, Капелла? Почему о ней в таком тоне? Мишка понимала Спичку. Она бы спросила то же самое, если бы не ощущала близость перемены. Поэтому сидела тихо и пыталась понять, что за предчувствие навалилось на неё так тяжело. И почему Ноткин отвечал так: – Потому что мы договорились с самого начала: каждому своё дело. Было? Было. Она вмешивается туда, куда не должна.  – Она всё ещё Хозяйка, – ответил Хан. – И это ты решил, как надо, не спросив остальных. – Разбираться с преступлениями моё дело. Я исполняю свои обязанности. – И каждой возможной жертве ты опечатаешь дом и выставишь караульных? Они говорили слишком напряжённо. Не ругались, но до этого как будто было недалеко. Мишка сжалась, не способная разгадать всего, что ощущала, но с каждой минутой сердце кололо острее. – Это особый случай, не передёргивай. – Раз случай особый, то как минимум выслушать ты её обязан. Ей известно больше. Мишка зажмурилась. Слишком мало времени прошло, мало! Они ещё не так хорошо умели договариваться, а папа не может их уравновесить. Если бы он сейчас поднялся с кровати и спустился, он бы сам мог принять решение. И это было бы правильно, это же касалось его самого.  – Только не ссорьтесь, – попросила она, так и не открывая глаз, – не ругайтесь. А то кровь пойдёт. Слова оказались совсем тихими, но никто больше ничего и не говорил. Хан шуршал одеждой, кто-то ходил совсем рядом. И чья-то рука опустилась на её макушку. – Не пойдёт. Никто не ссорится, – Ноткин говорил почти спокойно. Но она ему верила, как могла поверить только тому, от кого видела немало хорошего. Он ведь помогал ей, когда она жила в вагончике. Ноткин сел рядом и после минуты раздумья сказал будто бы через силу: – Хорошо. Мы послушаем. Но мне это всё не нравится. Мишка и поняла отчётливо, что злость в нём ещё бурлила, но он укрощал её. Отчего-то стало спокойнее. Может, потому что они все стали старше. Теперь всё и вправду было не так, как раньше. – И когда её ждать? – подал голос Спичка. – Уже, – откликнулся Ноткин. И в воздухе тут же почудились колебания, как новое дуновение. Мишка сразу поняла это чувство. Так вот чьё приближение Ноткин на самом деле чувствовал. В тепле дома и в его особенном гуле теперь было иное звучание. От этого было немного радостно и светло. Не так тепло, как от папы, но очень знакомо и хорошо понятно. Так ощущалась Белая Хозяйка.  В молчании в кухню вошла Капелла.